Пока никто не видит

На деревянных стенах висели выцветшие плакаты AC/DC и Bon Jovi, края местами подраны, скотч пожелтел. Магнитофон гремел ритмично, как нарочно, чтобы не оставлять комнате шанса на тишину. Здесь вообще не любили тишину. Тишина слишком хорошо слышит. Кровать была застелена так, как застилают люди, которым важно, чтобы мир не расползался. Угол к углу, складка к складке. В шкафу вещи стояли по рангу, как солдаты на построении, и даже мелкие детали знали своё место: ремень ровно, футболки стопкой, носки парами, без хаоса и без права на слабость. Деталей хватало, но всё выглядело не уютно, а правильно. Чисто, ровно, без лишних вопросов. Билли стоял у зеркала и занимался собой так, как если бы это были не просто сборы, а небольшой ритуал. Расчёска прошла по кудрям медленно, уверенно, с тем спокойствием, которое бывает только у человека, привыкшего видеть себя главным объектом в кадре. Он слегка наклонял голову, ловил угол, подбирал выражение. Не улыбался напрямую, но делал это глазами, движением губ, тем, как задерживал взгляд на собственном отражении на полсекунды дольше нормы. Потом шея. Духи. Слишком «брутальные», почти смешные в своей демонстративности. Он брызнул раз, ещё раз и на секунду замер, как бы прислушиваясь, как запах ложится на кожу. Будто ждал, что мир отреагирует, даже если в комнате больше никого нет. На столе лежали книги про физическую форму, журналы Playboy, и их он не прятал. Наоборот, оставлял на виду, так, чтобы любой, кто зайдёт, понял, какую роль он здесь играет и какую вывеску носит. В углу, за блокнотами и канцелярией, прятались небольшие деревянные предметы. Неприметные, но слишком тщательно спрятанные для обычного мусора. Он бросил туда взгляд, как бы случайно, но взгляд был быстрый, цепкий. Проверка. Контроль. Убедиться, что секрет на месте. Нила ещё не было. Задерживался на работе. В кухне Сьюзен ходила туда-сюда, и было непонятно, что именно она делает: пропускает очередной бокал вермута или всё-таки готовит ужин к приходу Макс после прогулки. Движения у неё были вроде бы привычные, бытовые, но с какой-то усталой расфокусировкой, как у человека, который может стоять у плиты и одновременно быть где-то очень далеко. Билли обернулся, пробежался по себе внутренней проверкой. Бумажник. Ключи от машины. Сигареты. Всё лежало в карманах, тяжесть знакомая, правильная. Он медленно вышел и остановился на пороге кухни, прислонившись к стене, выжидающе глядя на Сьюзен. Музыка из его комнаты пробивалась сюда глухо, но уверенно, и Сьюзен, не отдавая себе отчёта, качала головой в такт, словно это единственное, что ещё умеет держать её в настоящем. Она повернулась. Улыбнулась устало. Морщинки у глаз, синяки, кожа чуть серее, чем должна быть. Её улыбка была из тех, которые выдаются по привычке, как вежливость, а не как чувство. – Куда-то собираешься? – сказала она тёплым, но аккуратным тоном, словно шла по стеклу и боялась сделать шаг не туда. – Как я выгляжу? – перебил Билли. Не отвечая на мнимую родительскую обеспокоенность, не давая ей права быть главной в этой сцене. Она посмотрела ему в глаза, не разглядывая его по-настоящему, и сразу ответила, как если бы заранее знала, что нужно говорить: – Хорошо. Ты выглядишь хорошо, Билли. Улыбка медленно сползла с его лица, как грим, который держался только на чужой реакции. Он сел у столешницы, уставившись куда-то в сторону сковороды, где что-то уже шипело в масле. Сьюзен задержала бокал у губ и посмотрела в сторону, как если бы окно могло подсказать ей, что делать дальше. И Билли, и Макс уже давно подозревали, что у Сьюзен депрессия, просто она называла это усталостью, привычкой, возрастом, чем угодно, лишь бы не произносить вслух то слово, которое делает всё слишком настоящим. Он рассматривал её почти с сочувствием и интересом, словно изучал человека, который медленно проигрывает войну в собственной голове. Бледные запястья. Растрёпанные медные волосы. Взгляд подавленный и полупьяный, но всё ещё осторожный. Заметив его внимание, Сьюзен машинально прикрыла засосы на шее рукой и неловко откашлялась. Это движение было настолько знакомым, что даже не требовало объяснений. Билли тут же отвёл взгляд к окну. Нога нервно дёргалась под столом. – Слушай… Ты будешь допоздна, да? Постарайся быть дома к утру. Не хочу, чтобы… – она оборвалась на полуслове, словно язык споткнулся об то, что страшно формулировать. Билли надул губы и на выдохе выдал ту самую нелепую вокализацию, глухую, почти детскую, словно он отмахивался от её тревоги одним звуком. Пупупу. Не сейчас. Не сюда. – Да. Я приеду к утру, – сказал он ровно. Он взял бутылку вермута со стола, подошёл к шкафчикам, достал чистый бокал и налил себе, встав рядом с ней так, словно это нормально. И Сьюзен не протестовала. У них была странная связь. Не семья, не дружба, не союз. Скорее соглашение молчать о том, о чём молчать выгоднее. Билли сделал несколько глотков и сморщился. – Ужасно, Сью… Как ты это пьёшь? Сьюзен тихо усмехнулась, глядя на его нарочито нелепое выражение лица. Он делал это специально. Пытался хотя бы на секунду выдернуть её из этого серого состояния, как из вязкой воды. Он улыбнулся в ответ, щёлкнул языком, словно выгонял изо рта послевкусие: – Ну правда. Гадость редкостная. Сьюзен вытерла редкую слезинку под нижним рядом ресниц, как если бы она просто попала от дыма или от лука, хотя тут не было ни дыма, ни лука. – Ты всегда меня смешишь, – сказала она тихо. Билли смотрел в сторону, удерживая улыбку как маску. Подцепил оливку из тарелки, закинул в рот и заговорил как бы между прочим: – Макс кого-то себе нашла? Её часто нет дома. Сьюзен задумчиво упёрлась в столешницу и подняла взгляд к тусклой лампе, ну а вдруг там могла висеть подсказка. – Я думаю, она влюбилась… – произнесла она с какой-то странной ностальгией, с эфемерной мечтательностью, вспоминала не Макс, а себя. Ту версию, которая когда-то могла влюбляться без последствий. Билли поднял взгляд. На секунду он стал опаснее, словно внутри щёлкнуло что-то острое. Он облизнул палец, приподнял брови: – Влюбилась? А не рановато ли? Масло на сковороде застрекотало громче, словно тоже нервничало. Оно начинало стрелять яростнее, шипение стало резче. Сьюзен цокнула и посмотрела на него прямо: – Ну хватит. Говоришь как твой папа. Билли промычал, но напряжение из-за Макс и это сравнение кольнуло где-то в боку, неприятно, точно. Зелёные глаза уставились в деревянный пол, он так и хотел просверлить в нём дырку и провалиться. Масло дошло до пика и брызнуло каплей на пальцы Сьюзен. – Чёрт, – глухо выругалась она. – Совсем забыла. Билли взял её руку и погладил холодным большим пальцем обожжённый участок. Медленно, почти бережно, и это было слишком интимно для «пасынка и мачехи», но у них вообще многое было «слишком». Он поднял взгляд на её лицо и поймал её удивление, короткое, растерянное. Сьюзен явно не ожидала от него настоящей заботы. И от этого стало только тяжелее. – Следи за Макс, – сказал он тихо. – Тут много засранцев, из-за которых она может попасть в неприятности. Он аккуратно отпустил её хрупкие, морщинистые руки, поправил куртку и закинул сигарету в губы, уже собираясь уходить. – Бывай, Сью. Дверь захлопнулась за ним, и он не обернулся. Сьюзен выдохнула и многозначно посмотрела на подгоревшее масло, как на маленькое доказательство того, что она снова что-то упустила. Билли остановился недалеко от парковки. Он постоянно там сидел. И постоянно один. Это место было пустым и честным, без людей, без улыбок, без необходимости играть. Заброшенная парковка, где фонари горели через один, и в тёмных провалах между светом воздух казался гуще. Если и было место, где Харгроув мог бы мирно умереть, то вот здесь, среди трещин в асфальте и мусора, который никто не убирает, потому что всем плевать. Он пил уже четвёртую банку пива и переваривал события этого дня. Харрингтон. Паническая атака. И Сьюзен, которая напоследок харкнула в него этим тупым сравнением с отцом. Он сжал пустую банку так, что металл хрустнул, и, не меняя выражения лица, швырнул её в сторону из окна. Жест был ленивый, но злость в нём была настоящая. Музыка врубилась на максимальную громкость. Бас пробивал грудь, заставлял тело качаться даже тогда, когда голова была в пустоте. Он качнул головой, разваливаясь в кресле, ему вообще не важно, что он делает и куда едет. Его эмоции были ядовитым топливом, единственным, на чём он ещё функционировал. Не нормально, не ровно, а импульсивно, на рывках, на вспышках. Адрес, который ему дал Томас, крутанулся в памяти как грязная записка в кармане. Билли резко разогнался и погнал по ночной дороге. Хоукинс был мелким городком, удобным для тех, кто хочет гонять как отморозок, потому что здесь слишком мало тех, кто реально может остановить. Фары выхватывали куски улиц, заборы, редкие машины, закрытые витрины. Ночь была тёплая, кусачая, и от алкоголя в крови всё казалось чуть смешнее и чуть бессмысленнее. Уже пьяный, глупо улыбающийся, он поправил чёлку, глядя в зеркало, и шлёпнул себя по щеке, как бы приводя лицо в рабочее состояние. Парковка у нужного дома. Скрип тормозов. Он выскочил из машины, покачивая бёдрами нарочито демонстративно, в его голове это не поход к двери, а выход на сцену. И тут он заметил его. Стива. Стив пришёл к дому Уиллеров не потому, что ждал чуда. Он просто не знал, куда ещё идти, когда становилось одиноко до тошноты. Дорога сюда была натёрта в его памяти так же крепко, как бывшие привычки: как она смеётся, как поправляет волосы, как слегка отталкивает его ладонь и тут же берёт обратно. Он шёл медленно, почти раскачиваясь, будто устал не ногами, а внутренне. Холод резал щёки, ладони в карманах нервно сжимались, и каждый шаг казался вопросом: зачем ты вообще идёшь? Зачем снова? Но он всё равно дошёл. Дом Уиллеров стоял в жёлтых пятнах тёплого света – обычный вечер, обычная жизнь, в которой его уже давно не было. Он остановился у дорожки и глубоко вдохнул. Странно, но внутри стало хуже, будто воздух только давил, а не помогал. Вспомнилось, как когда-то он легко, с почти наглым, улыбчивым азартом, залезал к ней в комнату через окно, как будто это было чем-то само собой разумеющимся, чем-то, что принадлежит только им двоим. Теперь казалось, будто вспоминал другого человека. Стив тихо, осторожно ступил на деревянный выступ под окном, где краска начала облупляться с прошлого лета. Руки коснулись знакомого края – холодный металл под пальцами. Тянется вверх, цепляется, подтягивается, будто тело само помнит, что делать, а сердце уже нет. Он поднялся почти бесшумно и, как раньше, глянул в окно. И всё внутри упало. Она сидела на кровати, рядом – Джонатан. Их плечи почти соприкасались, и они держались за руки – её тонкие пальцы были вложены в его ладонь, и в этом жесте было что-то очень тихое, очень настоящее. Они сидели спинами к окну, Стив видел только их силуэты, мягкий свет настольной лампы и то, как она немного наклоняется к нему, будто так безопаснее, спокойнее. К горлу подкатило что-то тугое и тяжёлое. Он даже не сразу понял, что перестал дышать. Он смотрел ещё секунд десять – застыл, не моргая, не веря, потом веря слишком сильно. И чем дольше он смотрел, тем хуже становилось. Дело было даже не в том, что Джонатан рядом, и даже не в том, что они держатся за руки. А в том, как она это делает. Нэнси никогда не держала его так, с такой тихой, уверенной нежностью, будто это не жест на секунду, а что-то целое, спокойное. Она сжимала ладонь Джонатана бережно, будто боялась отпустить, чуть наклонялась к нему так, как никогда не наклонялась к Стиву. Как будто именно в этой близости она чувствует себя дома. И это било намного больнее, чем если бы он увидел их целующимися. Сердце сжалось так, будто его затянули в кулак, а в груди поднялось тяжёлое, обжигающее чувство, где смешалось всё: зависть, обида, усталость, раздражение, злость на себя, на неё, на то, что всё так вышло. Он вспомнил свои попытки быть для неё «идеальным»: остроумным, заботливым, уверенным – тем, кого она могла бы выбрать. И осознал, как нелепо это выглядит сейчас, когда она сидит там с другим, тем, кого Стив считал неудачником, держась за руки так, как будто это единственный человек в её мире. И только когда внутри что-то окончательно треснуло, Харрингтон начал сползать вниз, словно сила ушла из рук и ног одновременно. В этом тяжёлом движении, полном усталости, разочарования и какой-то новой пустоты, он даже не услышал, как чуть дальше по дороге взревел мотор, как подошёл кто-то тяжёлыми шагами и как медленно, хищно заглох двигатель. Он просто слезал с окна, не чувствуя ничего, кроме обжигающей, тупой, тихой боли. Одного вида Харрингтона было достаточно, чтобы на секунду забыть всё остальное. Про переживания. Про Нэнси. Про то, что внутри колет. Билли расплылся в широкой улыбке и пошёл к нему, слегка шатаясь, но делая вид, что это просто его стиль, а не алкоголь. – Ну-ну-ну. Кого я вижу… Он остановил Стива, положив руку на плечо и разворачивая к себе. И снова оказался неприлично близко, как всегда, потому что дистанция для него была не правилом, а инструментом. Щёки под глазами порозовели, глаза полуприкрыты. Сейчас он был не столько агрессивный, сколько доёбчивый. Наглый. Тёплый в своей токсичности. Стив поднимает на него глаза медленно – так, будто выныривает из другой реальности, из той, где только что стоял под окном девушки, которую любил, и смотрел, как она выбирает не его. Он всё ещё чувствует холод стекла под ладонями, всё ещё видит их силуэты. И теперь – вот это. Билли. Блеск зелёных глаз, запах дешёвого пива, наглая близость, которую он вечно использует как оружие. Стив не отстраняется сразу. Он просто смотрит. Чуть прищуренно, спокойно, но так, что под этим спокойствием заметно дрожит что-то острое, как струна, натянутая уже до предела от глупых провокаций Билли, на которые Харрингтон почему-то вечно внутренне ведётся. Словно он стоит на краю, но ещё сам не понял, сорвётся или выдержит. Потом он усмехается – коротко, хрипло, без настоящего веселья: – Серьёзно? – спрашивает он тихо, почти устало. – Ты выбрал именно этот вечер, чтобы нести этот бред? Стив не просто слушает – он с каждой секундой всё сильнее закипает. Но когда Билли произносит её имя так, как будто может распоряжаться ей, как будто вообще имеет право… – Ты что тут делаешь, мистер педик? – лениво протянул он, улыбаясь. – Приехал навестить своё прошлое напоследок, перед тем как я заберу её себе? И в Стиве что-то окончательно взрывается. Он не даёт себе ни доли секунды на размышление – просто резко, сильно выталкивает Билли обеими руками в грудь. С таким напором, будто внутри него прорвалась плотина. – Закрой пасть, Билли, – голос низкий, сорванный. – Даже думать об этом не смей. Он стоит, дышит тяжело, будто после удара. Лицо жёсткое, злость не играет – она настоящая, оголённая. Но вместе с этим в светло-карих глазах Стива виднеется и что-то другое, постороннее. Будто он еле держится, чтобы не зарыдать от собственной безвыходности. Будто ему внезапно перекрыли путь к кислороду. Он делает полшага назад, чтобы вернуть себе этот самый кислород, но глаза не отводит, наоборот – смотрит прямо, уверенно, и впервые за весь их знакомый период в этом взгляде нет ни соперничества, ни бравады. Только раздражение. И боль, спрятанная глубоко. – И если ты думаешь, что можешь задеть меня вот этим… – он проводит рукой в воздухе, обозначая всё это: тон, оскорбление, игру на больных местах. – То ты даже не представляешь, что творится у меня в голове. Он вновь отступает и будто заново строит между ними ту самую бетонную, крепкую стену. – И давай про «педика» – оставь свои комплексы при себе, – он наклоняет голову чуть набок, спокойнее, чем должен быть после всего вечера. – Или тебе так надо кого-то унизить, чтобы не думать о себе? Вопрос звучит обрывисто, почти по-животному уязвимо, но это самый настоящий удар. И Стив в этот момент понимает, впервые за долгое время, что ему действительно плевать на то, что Билли думает о нём. Раздражают не его слова, а то, что Билли – именно тот человек, который выбрал идеальный момент, чтобы залезть ему под кожу. Билли пьяно смотрел на Стива, и смысл его слов доходил с запозданием, кусками, как через толстую вату. Он моргнул, задержал взгляд на чужом лице, потом на секунду нахмурился, пытаясь собрать фразу в голове, и выдал единственное, что смогло протолкнуться наружу: – Фу. Он всё ещё стоял с красными, влажными глазами, слегка пошатывался на пятках, но упорно держал подбородок выше, чем следовало. В горле першило от алкоголя и табачного дыма, который уже успел въесться в куртку, и он пару раз сглотнул, будто это могло вернуть ему контроль над голосом. Из кустов резко выскочила чёрная кошка. Она метнулась через дорожку, низко прижавшись к земле, когти цокнули по асфальту. Стив дёрнулся рефлекторно, а Билли среагировал медленнее: взгляд лениво соскользнул за движением, и только потом он наклонился вперёд, положив руки на колени. Поза выглядела почти угрожающе, но в пьяном исполнении выходила нелепой, как пародия на самого себя. Он смотрел снизу вверх, стараясь сохранить привычный наглый, властный прищур, но глаза выдавали другое: расслабленность, уязвимость, странную честность. Пьяный Билли был опасен не тем, что сильнее, а тем, что ему уже почти плевать. Он мог бы начать драку. Даже сейчас, шатаясь, всё равно попробовал бы вцепиться, сбить с ног, доказать что-то телом, потому что иначе он не умел. Если мир грязный, Билли назло становился ещё грязнее. Но, разглядывая усталость Стива, его неподвижность, нежелание играть в соперников, это серьёзное выражение лица, которое не просило продолжения цирка, Билли вдруг почувствовал только лёгкий укол разочарования. Наивно было думать, что есть кто-то несломимый. Кто-то, кто будет терпеть его выходки бесконечно. Все ломаются. Вопрос только – когда и обо что. И это навешивало на него ненавистную ответственность. Уже не получалось просто подойти, испортить и уйти, сделав вид, что ничего не случилось. Это становилось выбором – ломать дальше или пройти мимо. Сохранить безразличие было безопаснее, чем топить человека до конца. Да и настрой сегодня был не тот. Внутри слишком много дребезжало, чтобы разгоняться до привычной ярости. Уличные фонари резали его лицо острым светом: скулы становились жёстче, синяки под глазами темнели. Деревья качались от слабого осеннего ветра, сухие листья шуршали по краям дороги. Пахло холодной землёй и чем-то влажным, как после недавнего дождя. Билли сплюнул на асфальт, вытер губу большим пальцем и снова посмотрел на Стива – уже прямее, внимательнее. – Думаешь, мне парни нравятся? Смешок сорвался честный, короткий, без привычной агрессии. Он даже сам удивился, что это прозвучало не как угроза. – Смешной ты, Харрингтон. Он убрал волосы с лица, провёл ладонью по лбу, будто смазывал пот и одновременно собирал мысли. Руки потом сложились на груди, как защита и как поза «мне всё равно», но плечи всё равно проседали. – Знаешь, я слышал про тебя много. И всё услышанное ни хрена не совпадает с тем, что я вижу сейчас. Зелёные глаза сузились, но не с целью прицелиться. Это была скорее попытка сфокусироваться, поймать резкость. – Я-то думал, ты крепче. А сейчас стоишь и ноешь из-за какой-то девчонки. Он дёрнул подбородком в сторону дома Нэнси, посмотрел туда, потерял мысль на полпути, и рот сам растянулся в широкой, слишком яркой улыбке. Он ткнул пальцем в карман куртки, не попадая с первого раза, и тихо прыснул, как человек, которому самому смешно с собственной рассеянности. Стив чуть отошёл назад, руки расслабились по бокам, плечи опустились. Движение было почти неощутимым, как будто внутри что-то сжалось, а потом расплылось, оставив только пустоту. Взгляд стал рассеянным, чуть мутным, не задерживаясь на Билли, но всё равно фиксируя его силуэт. В его глазах больше не было привычного напряжения или готовности к борьбе – только размытая холодная тишина, будто он наблюдает всё со стороны, не вмешиваясь. Щёки побледнели, губы сжались, но глаза не отводились – взгляд кудрявого раздражал, вызывал бешенство, желание сорвать с него всю его нахальную уверенность. И Стив, почти шёпотом, с ледяным тоном, но с внутренним рычанием, выпалил: – Отвали, ублюдок. Просто вали отсюда. Слово было короткое, но сдержанно-яростное, будто сама тьма вокруг сгущалась под его дыханием. Он не шагнул, не приблизился, но каждая его поза, каждый взгляд, каждая кривая линия плеч и рук кричала: «Не смей трогать Нэнси». И хотя снаружи казалось, что он стоит спокойно, внутри буря бушевала, ревела, жгла, делая Стиву больно – от самого Билли, от собственной ярости, от того, что он тут и не может ничего изменить. Может, он и вправду размазня. Билли ещё несколько секунд смотрел, пытаясь разглядеть хоть что-то в карих глазах, зацепиться за реакцию, но не нашёл. Потом развернулся и пошёл к машине. Он уже проходил мимо дома Нэнси, когда его остановил незнакомый голос. – У вас какие-то проблемы? Джонатан стоял чуть в стороне, руки на поясе. Скорее всего, вышел из-за шума. Он выглядел собранным, и это раздражало самой своей простотой. – Ты ещё кто, клоун? – бросил Билли, оглядывая его с головы до ног, оценивая автоматически. Джонатан вскинул брови и напрягся, глядя на него как на прямую угрозу. Билли смотрел сквозь дымку опьянения и кипящих, неоформленных чувств. Обернулся к Стиву, потом снова перевёл взгляд на высокого парня перед собой. На секунду это выглядело так, будто он сверял наличие свидетелей, а не людей. – У этой Уиллер, смотрю, много поклонников, да? – усмехнулся он своему же циничному замечанию. В ответ – только прищур. Билли прищурился тоже, сморщил нос. – Ой, да ладно. Вы все такие скучные, что умереть можно. Он капризно огрызнулся, сел в машину, завёл мотор и уехал, исчезнув с улицы так, словно его там и не было. Словно всё произошедшее было просто неприятным, липким сном, который хочется стереть не памятью, а скоростью. Он рулил одной рукой, ехал неровно и слишком быстро. Свободной ладонью кусал палец, потом бросил короткий взгляд в зеркало. Там он видел уже не тело-инструмент и не привлекательную оболочку, а прозрачный силуэт без наполнения. Он оценивал не внешность, а глаза. И то, насколько плохо они сейчас выглядели: не злые, не победившие – просто усталые, слишком честные для того, чтобы их можно было спрятать. Джонатан ещё несколько секунд стоял, глядя вслед красным огням машины Харгроува, пока звук двигателя не растворился в ночи. Только после этого он повернулся к Стиву – осторожно, будто подходил к раненому зверю, который может в любой момент наброситься. Стив стоял, опершись ладонью о ближайший забор, будто удерживая себя в вертикальном положении одним усилием пальцев. В его позе было слишком много тишины, слишком много сжатого, подступающего взрыва. Лицо неподвижное, но глаза блестели так, будто внутри кипела не злость даже, а та густая, тяжёлая боль, которую никто не должен видеть. Джонатан медленно подошёл: – Стив. С тобой всё нормально? Стив не сразу среагировал. Он будто возвращался в тело, возвращался в реальность, где на улице стоит не Билли, а Джонатан Байерс. И этот факт почему-то делал всё хуже. Будто присутствие того агрессивного, ненормального Билли давило меньше, чем присутствие этого чудака. Брови Стива дёрнулись почти незаметно, но этого хватило, чтобы по спине Джонатана прошёл холодок. – Нормально? – Стив повторил, хрипло, почти смеясь. – Ты серьёзно? Джонатан нахмурился, пытаясь понять, что именно в его вопросе могло раздражать. – Я просто слышал шум, вышел, подумал… – Да, ты всегда «думаешь», – оборвал его Стив тихо, но так резко, что воздух будто дрогнул. – Думаешь, смотришь, наблюдаешь… Нравится, да? Нравится стоять тут и делать вид, что волнуешься? Джонатан опешил. – Я не делаю вид. – Ох, конечно, – усмехнулся Стив, отстраняясь от забора, выпрямляясь, но выглядя при этом уязвимее, чем когда стоял согнувшись. – Байерс – великий наблюдатель Хоукинса. Вечно появляется там, где его не ждут. Джонатан замер, не понимая, откуда такая ожесточённость. – Стив, ты злишься не на меня. Стив тихо фыркнул: – Спасибо, капитан очевидность. Он прошёл мимо, но Джонатан осторожно коснулся его локтя – не хватал, просто хотел остановить, хотя бы понять, что случилось. Ведь Стив уже давно перестал с ним так общаться. Да, раньше у них была открытая ненависть к друг другу – издёвки Харрингтона, отчаянные попытки Джонатана защититься, конкуренция за внимание Нэнси. Но после этого Стив перестал обращать на Байерса внимание. Насовсем. И, безусловно, спустя столько времени Джонатан не ожидал такой внезапной смены отношения к себе. Шатен резко дёрнул руку. – Не трогай меня. – Стив, просто скажи, что случилось. Я видел, что Билли… – Хватит. Хватит, – повторил он тише, глухо, с этим дрожащим напряжением, которое выдаёт трещину в груди. – Мне не нужны твои советы, и твоё участие тоже не нужно. Ты мне вообще не нужен, Джонатан. Джонатан отстранился, будто получив удар. И это было последней каплей, которую Стив позволил себе вытолкнуть. – Иди домой, Байерс. Займись своими… фотографиями, или чем там ты живёшь. Но не лезь в мою жизнь. Он развернулся и пошёл прочь – быстро, так, будто боялся, что один лишний вопрос станет тем самым, который вырвет всё, что он так яростно удерживал внутри. Джонатан остался на улице, глядя ему вслед, чувствуя, как по сердцу прошёл холодок и какая-то странная тревога – не обида, а беспокойство, будто он увидел что-то глубоко неправильное, но не понял что. Стив же, едва завернув за угол, замедлил шаг, тяжело выдохнул, опёрся о колено рукой, будто ему не хватило воздуха. Потом провёл ладонью по лицу, закрывая глаза, и позволил себе ровно один, быстрый, заглушенный всхлип. Всего один – и шагнул дальше в темноту.