Пока никто не видит

Билли сидел в тёмной гостиной перед телевизором, это его угол, придуманный специально для тех, кто не хочет слушать себя. Экран плевался голубым светом, выхватывал из полумрака край его колена, банку пива на столе, пульт в руке. Каналы щёлкались один за другим не из-за поиска передачи – нужен был любой шум, лишь бы дом не стоял голый и тихий. На спорте задержался. Там всё честно: цифры, правила, победа, поражение. В отличие от того, что творится у него под крышей. – Чёртовы криворукие… – буркнул он, глядя на игроков, и почти автоматически бросил взгляд на дверь Макс. Дверь была закрыта. Из-под неё тёплой полосой резал жёлтый свет. Первые минуты он принципиально молчал. Привык давить тишиной: у него и молчание звучит, только неприятнее любого крика. Потом поднял голос, обращаясь уже не к комнате, а к тому, кто там обязан сидеть. – Не дуйся на меня. Это всё для твоего же блага. На экране кто-то под седьмым номером обманул защиту и пошёл к линии. Комментатор чуть не захлёбывался, как будто решался его личный сезон. – Всё равно просираешь весь день, шляясь чёрт знает где. От одной ночи дома не откинешься, – он сделал несколько глотков, поморщился не от вкуса, а от собственного тона. Любая попытка заботы, выходящая из него, звучала как угроза. Банка в руке хрустнула. Алюминий прогнулся, он допил остаток до дна, поставил на стол – как точку. Дом промолчал. Тишина здесь не была паузой. Давила, как ладонь на затылке. Билли пытался забить её всем подряд: пивом, каналами, комментариями, но она никуда не девалась. В комнате Макс свет не гас. Он ещё раз посмотрел на щель под дверью и не пошёл к ней сразу. Сначала сел глубже в диван, уткнулся в экран, лишь бы не думать, что, скорее всего, она уже не там. И пока он гасил тишину телевизором, в другом доме жизнь шла иной громкостью. Майк снова спорил с правилами, упрямо объясняя, что «так логичнее». Уилл вечно поправлял фигурки, когда кто-то сдвинет их локтем, делал это тщательно и молча. Лукас время от времени косился на Макс – не навязчиво, просто проверяя, здесь ли она, смеётся ли. И Макс. Живая и свободная. Сидела рядом с Оди, скрестив ноги, наклонялась к ней каждый раз, когда та что-то говорила. Оди улыбалась редко, но когда улыбалась – по-настоящему, и Макс будто берегла эти моменты. Они смеялись вместе: иногда громко, иногда почти шёпотом, прикрывая рот ладонями, чтобы пошутить о чём-то личном. Либо о мальчишках, которые подозрительно косились в ответ. Стив ловил себя на том, что смотрит именно на это. Не на карту, не на кости, а на них. На то, как Макс расслабленно откидывается назад. Как Оди уверенно двигает фигурку. Как пацаны спорят, мирятся, снова спорят. В комнате стоял шум, в котором никто никого не боялся. Ему было странно тепло. И одновременно пусто. У него такого не было. Никогда. Не было вечеров, где можно быть не лучшим, не сильным, не самым популярным, а просто нужным. Не было друзей, которые орут из-за выдуманных миров. Не было ощущения, что дом – это место, где можно смеяться громко и не ждать удара в ответ. В его доме всегда было тихо. Слишком. Никаких «ещё пять минут». Никаких споров, кроме тихих, через газету. Отец либо отсутствовал, либо сидел, уткнувшись в бумагу, кивая вместо разговоров. Стив рано понял: шум – признак жизни. А у них жизнь ходила на цыпочках. Он смотрел на эту толпу детей и думал, что они ведь и не осознают, как им повезло. То, что они есть друг у друга. Что могут быть громкими, странными, неидеальными, и их за это не выкинут. Он улыбался мягко, почти незаметно. Не от веселья – от радости за них. Будто через них проживал то, что сам уже просрал. --- В гостиной Харгроувов телевизор продолжал гнать матч. Комментатор надрывался, а дом по-прежнему молчал. – Я, может, и дерьмовый брат, но… Макс? – повторил он, уже громче. Пауза. Никакого ответа. Даже половицы не скрипнули. Он сжал пульт. В телевизоре игра «накалялась», кто-то забивал, кто-то падал, но Билли слышал только то, чего не слышит – ни одного звука из её комнаты. Он поднялся. Не рывком – медленно прошёл к двери Макс. Дёрнул ручку. Закрыто. Ещё раз. – Макс, открой дверь, – голос стал плотным, с напряжением, которое он пытался прятать. – Макс. Я сказал – немедленно открой дверь. Он закатил глаза, пнул дверь пару раз, так, будто мог вышибить из реальности нормальное поведение. Развернулся и вышел из дома. Снаружи пахло мокрым асфальтом и подгнившей листвой. Ночная сырость зависла в воздухе, как напоминание, что здесь всё портится быстрее. Билли обошёл дом, встал под окном Макс и поднял голову. Окно открыто. Он на секунду застыл, честно пытался найти оправдание. Потом коротко, зло выдохнул и полез внутрь. Комната встретила его светом и пустотой. Никого. Внизу телевизор всё ещё орал про «какой бросок» и «дополнительные очки», а Билли стоял у подоконника и чувствовал, как в груди поднимается не крик, а смех. Нервный, срывающийся. Он усмехнулся, покачал головой, прислонился плечом к раме и хрипло рассмеялся. Шутка херовая, кстати. Потом резко дёрнул шторы, пытаясь этим движением задушить весь лишний свет. Отвернулся к стене. Злость не вспыхнула – разошлась жаром под кожей. От её упрямства. От вранья. От того, что он уже понимал, чьих это рук дело. – Долбанный Харингтон, – сказал он вслух. Школьные игры, натянутые конфликты, вечные “кто тут король” – теряют вообще какое либо значение. Когда кто-то лез в дом и в его кривую «семью», Билли злился уже по-настоящему. – Ладно. Ладно… веселись, мелкая дрянь. Посмотрим, как весело будет завтра. Кулак с силой встретился с тумбочкой. Дерево отозвалось глухо. Пока в другом районе города костяшки стучали по картону и дети наслаждались своим правом быть детьми, Билли стоял в комнате Макс и уже примерял момент. Не ночью. Не в тишине. Завтра. При свете и при всей «семье». --- Утро не пришло, а доползло. В унисон с той мешаниной из музыки и спортивного орёва, которой он убивал ночь вместо сна. Оно наступило мерзко, как наказание. Голова тяжёлая, тело ватное, глаза режет, мысли расползаются. Билли сидел за кухонным столом задолго до первых шагов в коридоре. Во рту было сухо, как будто всю ночь он жевал пыль. В воздухе висел вчерашний осадок: тёплый металл от посуды, кислый хвост пива, лёгкий запах пригоревшего на плите и общее “домашнее”, которое здесь строили не на любви. Третий стакан ледяной воды с хрустящим льдом не очень помогал. Он держал стакан одной рукой, другой возился с вилкой на столе. Поднёс её к свету, поморщился: на одном зубце тёмное пятно. Не грязь с улицы – чья-то вчерашняя небрежность. Остаток, который не уходит, если просто делать вид, что его нет. Он медленно скоблил ногтем по металлу. Звук был отвратительный, но предсказуемый. Пятно сдавалось с сопротивлением, как упрямый рыжий ребёнок. Сьюзен вошла на кухню бесшумно. Не человек, а гладкая тень. На шее знакомые следы, прикрытые волосами, но не до конца. Волосы сбились мужскими руками, лицо вымотанное, взгляд сквозной – мимо него. Дошла до кофейника аккуратно по инструкции, а не по желанию. – Доброе утро, – сказала она буднично. Губки улыбаются, глаза еле выдавливают остатки живой женщины. Билли не ответил. Не из каприза – слово “доброе” не лезло в горло. Он продолжал скрести вилку, пока пятно не исчезло. Получилось идеально чисто. Забавно, что чистоту тут возможно добиться только на столовом приборе. Нил появился позже. Его шаги были другими – тяжёлыми, уверенными. С ним даже свет в комнате менялся. Стены вспоминали, кто тут главный. – Сьюзен, – сухо обозначил он. Кружка поставилась перед ним сама собой. Потом тарелка. Она улыбнулась. Тихо, устало. Спектакль продолжился. Нил делал вид, что всё под контролем. Сьюзен – что ей хватает сил. Оба делали вид, что напряжение за столом – не их дело. Признать его – значит признать, что дом не подчиняется. Макс зашла последней. Она вошла с небрежным видом, но плечи, движение, то, как она держит голову, выдавало каждую секунду прошлого вечера. Села аккуратно, по ощущением не на семейный завтрак, а на экзамен. Сьюзен глянула на неё коротко, слабо виновато – и тут же отвела глаза. На кухне был Нил. Билли ещё раз поднял вилку, проверил её, демонстративно отложил подальше, туда, где её не тронут. Потом медленно посмотрел на Макс. Очень спокойно. – Макс. Подай мне соль. – Ровно обратился без зрительного контакта. Она посмотрела на него. Потянулась к солонке, передала. Быстро попыталась убрать руку, а он успел. Сжал запястье. Не до боли, но достаточно, чтобы смысл дошёл без слов: "я знаю, что ты сделала, и сейчас я решаю, как ты за это платишь" Нил перевёл на него короткий взгляд. С этим же, отпустил так же спокойно, как схватил, и снова уткнулся в свой стакан, будто ничего не произошло. Макс сжала пальцы под столом. Лицо ровное, как если бы ей было всё равно. Именно это и доводило его – её упрямое утверждение, что если правдоподобно отыграть, то ничего и не будет. Сьюзен увидела всё. Увидела и выбрала привычное молчание. Под весом Ниловского присутствия у неё давно не осталось права быть матерью. Пауза растянулась. Нил ел и вчитывался в строки газеты. Сьюзен занимала руки мелкими делами, чтобы не застынуть. Макс не шевелилась. Билли отодвинул вилку дальше, в чужую зону стола. – Если ты уже собралась, то идём в машину. Едем в школу. Она не ответила. Просто резко встала. Стул скрипнул. Нил кивнул. Это вместо похвалы и как ни странно все это поняли. От того Сьюзен улыбнулась шире, получив право расслабиться. Макс пошла быстрее, а Билли не обернулся. Сьюзен проводила её взглядом и почувствовала, как стыд отпускает, когда дети вышли. Легче стыдиться, когда перед глазами только контролирующий муж, а не те, за кого ты должна быть взрослой. А у Стива, утро встретилось привычной пустотой. Дом холодный, аккуратный, словно его только что показали риелтору, а жить тут так никто и не начал. Отец ушёл рано, как всегда. На столе листок: «уехал. Не опаздывай». Без подписи – идеальный почерк сам всё объяснял. Стив ел хлопья стоя, одной рукой держал ложку, другой листал газету, не читая. Тишина звенела. В ушах всё ещё стоял вчерашний шум – смех, спор, грохот костей по картону, голос Макс, голос Дастина. На этом фоне утро смотрелось особенно выцветшим. Он задержался у зеркала. Ровные волосы, привычное выражение. Король школы. Роль, которую он отрабатывал так долго, что иногда сам не отличал, где заканчивается маска. В коридоре школы всё выглядело слишком узнаваемо. Те же лица, те же сцены. Он почти сразу увидел Джонатана и Нэнси. Они шли рядом, тихо разговаривали, Нэнси улыбалась – иначе, чем когда-то ему. Джонатан слушал, спрятав руки поглубже в карманы. В груди что-то кольнуло по старой памяти, но он не остановился. Эта история давно прошла мимо него. Иногда тело просто опаздывает принять это. Он вспоминал вчерашний вечер у Байерсов на ходу. Как Майк орал на мастера за «несправедливость», Уилл молча спасал порядок на столе, Лукас косился на Макс, а Макс косилась на Оди. Как все они вместе могли орать до хрипоты и всё равно оставаться в безопасности. Как он сам сидел на краю дивана, держал этот тихий периметр, и ему было… хорошо. Даже если это был не его мир, а чужое детство, в которое его пустили посидеть. На этом фоне школьный шум оказался фальшивой копией. --- В синей машине по пути в школу было душно, даже с приоткрытыми окнами. Солнце давило, асфальт отдавал теплом, салон пропах пластиком, бензином и усталостью Билли. Ни сна, ни спокойствия. Он завёл двигатель, тронулся резким, но контролируемым рывком. Макс сидела рядом, уткнувшись взглядом в окно. Надеялась, если смотреть только наружу, разговор не доберётся. Он дал ей минуту. Вторую. Она молчала. Тогда заговорил сам, без попыток сгладить. – Ты вообще охуела? Макс вздрогнула, но взгляд от дороги не оторвала. Билли усмехнулся без радости. – Серьёзно, Макс. Ты думаешь, я идиот? Думаешь, я не замечу открытое окно? Что не пойму, что ты свалила? Могу, кстати, намекнуть твоей сердобольной матери, что всю ночь в доме гулял сквозняк. А? Она выдохнула. – Я просто… – Молчи, – отрезал он и хлопнул ладонью по рулю. Пластик глухо щёлкнул. – Я ещё не закончил. Он скосил на неё глаза. Зелёный цвет казался темнее, белки прожилкованы красным от бессонной ночи. – Если будешь дальше врать и строить вид, что ничего не было, – он говорил спокойно, но каждый слог был заточен, – я клянусь. Я буду тыкать тебя как ободранного кота в его же дерьмо, чтобы в следующий раз не полезла. Макс резко повернулась. – Ты ненормальный. – А ты тупая, – без пауз. – Тупая и самоуверенная. Думаешь, мир тебя пожалеет? Да он тебя проглотит и дальше побежит. Он сглотнул, будто горло пересохло. И дальше полезло то, что всегда лезет, когда он взвинчен – паранойя, выращенная под ударами. – И самое смешное знаешь что? – он почти усмехнулся. – Я даже не удивлён. Вокруг меня всегда так. Всегда найдётся кто-то, кому надо сделать хитро вывернутую хуйню за мой счёт. Проверить, насколько далеко можно зайти. – Никто не делает это специально, – тихо сказала Макс. Он глянул на неё с жалостью к её наивности. – Делают. Дорога ложилась ровно. Дорога не знает, что в салоне идёт война. – Кто тебя увёз? – голос стал тише, но от этого жёстче. Она молчала. – Макс. – Никто. – Врёшь. – Крепче давит в газ. Она зажмурилась на секунду, выбирая, каким способом себе же навредит меньше. – Стив. Билли кивнул. Он знал с самого начала, но ему требовалось услышать от неё напрямую. – Харингтон, – произнёс он почти мягко. – Конечно. Пальцы сжали руль. – Он сделал это специально, – сказал Билли уже почти спокойно. – Нет. – Да, – отрезал он. – Иначе это была бы просто помощь. А он не «просто помогает». Он лезет. Ставит себя выше. Думает, что может зайти в мой дом и забрать из него то, что считает правильным. Он ещё раз ударил по рулю. – Думает, он тут спасатель, а я тиран. Идиот. – Он просто… не хотел, чтобы я… – попыталась Макс. – Мне насрать, чего он хотел, – перебил Билли. – Теперь важно, чего хочу я. Он повернулся к ней чуть сильнее, голос опустился. – После уроков ты идёшь туда, куда я скажу. И больше не исчезаешь. Поняла? Макс отвернулась. Он чуть заметно усмехнулся. – А с Харингтоном… – сделал паузу, чтобы она успела это проглотить, – я поговорю. Нормально. Чтобы дошло. Школа впереди. Парковка, толпа, чьи-то спокойные жизни. – И если он думает, что может вот так со мной играть, – добавил Билли, паркуясь, – пусть сам заранее подыщет себе спасателя постарше. --- У входа на парковку на Стива сразу навалились Дастин, Майк, Уилл. Вломились втроём, как стихийное бедствие: перебивая друг друга, вспоминая вчерашнюю игру, спорный бросок, из-за которого они ругались, а потом ржали. Он слушал, кивал, вставлял короткие реплики там, где от него ждали, и чувствовал, как от их шума внутри хоть чуть-чуть оттаивает. Через пару секунд он заметил Макс. Не по одежде – по тому, как она держалась. Слишком прямая спина и собранный взгляд, который всю дорогу готовился делать вид, что всё нормально. Он сделал шаг к ней, понизил голос. – Всё нормально? Она кивнула коротко. Он не отвёл глаз. – Он… не ругался? В этот момент он сам удивился, насколько естественно это прозвучало. Как будто он правда имеет право спрашивать. – Нормально, – с явным напряжением сказала Макс. – Как всегда. Он кивнул, но внутри сжалось. – Если что, ты говори, ладно? Она взглянула на него мимолётно, но благодарно. Этого ему хватило. Он развернулся – и почти сразу врезался в Билли. Тот стоял у шкафчиков. С виду расслабленный, по сути – собранный до последней мышцы. Взгляд цепкий, злой и одновременно очень трезвый для человека, который не спал ночь. Коридор гудел, но между ними вдруг стало тихо. Стив встретил взгляд спокойно. Без вызова и без поджатого хвоста. Вчера он уже сделал выбор, и назад пути не было. В зелёных глазах Билли копилась ярость без истерики. Он хрустнул шеей, как разминаясь перед броском, и сказал вслух, чётко, чтобы не перепутали адресата: – Пошли. На пять минут. Макс смотрела на них, не моргая, пока они уходили по коридору. Лукас дёрнулся вслед, но она резко схватила его за руку и дёрнула назад. Качнула головой. – Не надо. И стояла, пока они не скрылись за поворотом, чувствуя, что всё самое важное в этот день начнётся не на уроках, а там, где двое вышли из общего шума в свой отдельный. Вспышка. Свет в старой раздевалке включился и электричество несколько раз перемкнуло. В этом помещении уже лет пять обещают ремонт, но пока тут живёт чьё-то воющее отчаяние, коробки с инструментами, опилки и сухая пыль, въевшаяся в швы пола и в горло. Да. Лампы здесь тоже злые. Они стоят лицом к лицу. Руки у Билли в карманах, у Стива тоже нет лишних жестов. Зрительный контакт не держится, а тянется, как слишком натянутая нитка: ещё чуть-чуть и треснет, отбрасывая обоих в разные стороны. – На кой чёрт ты это сделал? – без усмешки, без его обычного позёрства. Только желание втоптать и одновременно тошнота. Билли смотрит на лицо шатена с отвращением, но это чувство не про Стива. В тёмных глазах он вдруг видит своё отражение. Что-то знакомое, но не внешность, а животное, ужасающее состояние. И от этого хочется отвернуться, но он остаётся, даже через жжение. – Нравится быть спасателем? – голос хриплый, сухой. – Такой весь… правильный. – последнее слово он почти срезал и сказал ближе, чем нужно, не в лоб, а боком, на выдохе. Покусанные губы всего в нескольких сантиметрах от зоны под тёмными прядками. Как будто это не угроза, а интимный комментарий, который нельзя произносить в школьной раздевалке. Он шепчет у самого уха, но смотрит не на Стива, а в стену за его плечом, туда, где трещина в штукатурке напоминает кривую молнию со вчерашнего дня. Хоть дождь и закончился, гроза всё ещё грохочет изнутри. – Слушай меня внимательно, Харингтон. – Неясно, злится он или просит. Его пальцы медленно сжали плечо Стива, не резко, а с проверкой, из чего сделана материя. Когтисто, без права дёрнуться. – Для твоего воображаемого мозжечка это, может, будет новостью, но Макс – моя сестра. Младшая. – он делает акцент на втором слове и сжимает сильнее, так, что ткань рубашки натягивается, а кожа под ней отвечает болью. – Я отвечаю за то, чтобы она была дома. Живая. Целая. А не шлялась по чужим домам, когда ей хочется поиграть во взрослую. Он на секунду замолкает. Проблемы между словами тяжелели, как свинец в животе. В мыслях дёргается знакомая схема: если говорить спокойно – тебя не услышат. Если повысить голос – ты становишься им. Тем, от кого в доме замирают шаги. Он ненавидит это знание, но пользуется им, потому что другого у него нет. – Ты хочешь быть правильным – будь. – теперь он говорит тише, почти до шёпота, но в гробовой тишине раздевалки его всё равно отчётливо слышно. – У себя дома. В школе. Со своими сопляками. – он чуть наклоняет голову. – Со своей Нэнси Уиллер. – имя он процедил и поморщился, как от горечи. Своими словами он пытается пролезть в чужой мозг, докричаться о чём-то между строк. В его взгляде на секунду мелькает нечто похожее на просьбу понять. Мелькнуло – и исчезло, как свет в коридоре, которому обещали перегореть к концу дня. – Но не лезь со своими правилами в мою семью. Он расслабляет хватку на плече. Рука сползает ниже – по локтю, по внутренней стороне предплечья, задерживается на запястье. Пальцы лежат там ровно столько, чтобы Стив успел почувствовать: тёплая кожа, натянутая жилка, короткий импульс пульса. И чтобы успел понять, что это тоже давление. Билли отпускает. Отходит на шаг. Выдыхает. – Ладно, – говорит он, и это посредственное слово звучит как щелчок затвора. – Проверим, какой ты крепкий. И сразу, без разгона, делает рывок. Как удар по выключателю. Кулак входит под рёбра, под дых. Отзывается вибрацией по грудной клетке. Запоминай, Харингтон. Запоминай это. Стив не сопротивляется. Не потому что не может, а потому что не хочет. Тело реагирует само: боль вспыхивает, гаснет, отдаёт тупым звоном под рёбрами, в груди, в затылке.Он сгибается, потом медленно выпрямляется, опираясь ладонью сначала о крепкое плечо Харгроува, а потом о холодную стену. Он не падает, потому что Харингтон упрямый, цепляется за вертикаль даже тогда, когда её у него выбивают. На секунду лицо становится пустым. Остаётся только боль, которая сужает мир до одного вдоха. Билли не отступает. И не добивает. Стоит слишком спокойно и смотрит, как Стив пытается вернуть себе воздух. Как будто это и есть цель – вернуть его на землю. Пару секунд его молчания и разглядывания Стива тянутся, как вечность. В ушах звуки, как в вакууме. И тут же следующий жест выходит неразумный, лишний. Случившийся только из-за искушения это сделать. Он перехватывает Стива за волосы – резко, грубо, дёргает голову назад. Потом впивается пальцами в его шелковистые волосы не так сильно, чтобы вырвать и причинить настоящую боль, но достаточно, чтобы заставить смотреть. Почти соприкасается носом к носу, вплотную. Дыхание переключается с тяжёлого на более ровное. Глаз дёргается. Настолько близко, что это уже далеко за гранью типичной школьной перепалки. Слишком близко, чтобы не звучало как что-то грязное, испорченное и неправильное. – Сопротивляйся, – говорит он тихо. И сам слышит, как это звучит. Как это могли бы услышать другие, если бы здесь кто-то был. Тошнота становится ощутимее. Это снова не про Стива, как он считал ещё пару дней назад. Сейчас Билли чётко осознаёт, что главная причина – он сам. Из-за того, что его тело выбирает именно такие способы объяснять и выражать недовольство. А Билли правда недоволен. Уже лет десять. Гнетущая атмосфера заброшенной раздевалки только усиливает гипнотическую ауру вокруг происходящего столкновения. Это даже не конфликт, а исповедь без слов. Мозг, как старый приёмник, ловит две частоты сразу. Первая, злопакостная и кряхтящая, шипит: правильно. Держи. Держи его. Покажи, что с тобой так нельзя. Иначе завтра будет снова. И снова. И снова. Вторая – тихая, шепотливая, но не менее коварная. Пищит, как прибитый комар: ты сейчас делаешь то, что ненавидишь. Ты сейчас повторяешь. Ты сейчас становишься как… Ты такой же, как и он. Билли морщится, будто от света в глаза, и на секунду ослабляет хватку.Потому что если он продолжит ещё пять секунд в таком темпе, не сможет остановиться вовремя. А он не хочет быть им. Не сегодня. Не здесь. Не с этим человеком, который оказался… не бетонным. Он искренне думал, что Стив будет равным. Непоколебимым. Тем, кого невозможно сломать, потому что у того есть всё для достойной конкуренции: статус, дружки, уверенность, отшлифованная идеальность. Билли искал себе противника, а нашёл человека. Сомневающегося, ломающегося и искренне доброго с детьми. Стив позволяет себе то, чего Билли даже представить на своей шкуре боится. Потому что человек может испугаться. Именно это Стив и сделал вчера ночью. Не самого Билли – того, что он может. Того, что «вдруг». Того, что «на всякий случай». Забрал Макс из дома, как будто Билли правда способен её сломать. И это злит до отвращения, потому что он сам понимает и сам опасается того, что действительно может сойти с дороги. Он пленник собственного инструмента – как ему казалось, лучшего средства в этой бесконечной призрачной войне. Своего подтянутого, выточенного, как скульптура, тела. Билли ещё ближе, но уже не вжимаясь, а будто прислушиваясь к собственной злости, проверяя её границы. – Ты понял, что ты сделал? – спрашивает он, как будто Стив мог всё это время слышать его негласный монолог. От собственного вопроса мороз по коже. – Ты ей не помог. Ты пришёл ко мне домой и решил, что я там лишний. Что мои слова – мусор и ничего не значат. – он щурится и качает головой, всё ещё смотря ему в лицо, слишком близко. – Кем ты себя, блять, возомнил, дружище? Он отпускает волосы, но ладонью, будто случайно, проводит по затылку. В этой холодной, тусклой комнате неясно, это пальцы Билли или присоски на ползучих щупальцах. Гадких, как болотные пиявки. Там, где кожа Стива тёплая. Жест мог бы означать успокоение. Обычно так гладят своих возлюбленных. У Билли выходит по-другому: как клеймо. Как сплошное противоречие и эмоция, для которой ещё нет названия. Он чувствует каждое прикосновение Билли слишком ясно. Руку на плече, пальцы в волосах, тепло чужой кожи там, где должно быть пусто. Это не просто боль – это вторжение. И странное, пугающее ощущение узнавания. Стив закрывает глаза на секунду. Не чтобы спрятаться, а чтобы собрать себя. Внутри нет ярости, нет желания ударить в ответ. Есть другое – тихое, вязкое чувство вины. Будто он правда перешёл черту. Будто влез туда, куда не имел права. Будто за последние месяцы он слишком часто делал вид, что всё под контролем, хотя на самом деле терял одно за другим: Нэнси, корону, уверенность, себя. Он поднимает голову и смотрит прямо на Билли. Взгляд спокойный, чуть мутный, но не пустой. Живой. – Я не пришёл забирать, – говорит он тихо. Голос хриплый, но ровный. – Я пришёл, потому что она боялась. Пауза. Лампа над ними моргает, как нервный тик. Стив выпрямляется полностью, хоть под рёбрами всё ещё тянет. Не отступает, но и не приближается. Между ними остаётся электрическое расстояние – близко для драки и далеко для чего-то ещё. – Ты можешь меня бить, – продолжает он. – Но не делай вид, что ты не понимаешь, почему я вмешался. Он чувствует, как слова падают между тяжелее удара, как Билли слушает не ушами, а телом. – Я не считаю тебя лишним, – хрипло продолжает Стив, коротко стиснув зубы от боли. – Я считаю тебя опасным. И ты сам это знаешь. Вот это тебя и бесит. Он произносит это без злобы, без желания добить – будто вскрывает общий нарыв. Не только в Билли, но и в себе. – Я не герой, – добавляет он тише. – Я вообще в последнее время ни хрена не герой, – короткая усмешка, почти невидимая. – Но если кто-то боится, я не могу сделать вид, что не заметил. Он замолкает, дышит, чувствует, как боль оседает глубже, становится фоном. И вдруг осознаёт ещё одну вещь – самую странную и неприятную: между ними правда что-то есть. Не дружба, не просто ненависть, а что-то острое, грязное, неправильное, как ток по оголённому проводу. Взаимное узнавание, отражение, трещины в броне у обоих. – Если ты думаешь, что я пришёл учить тебя жить, – говорит Харрингтон наконец, – ты ошибаешься. Я сам едва справляюсь. Он смотрит на Билли долго и не отводит взгляд. – Но к Макс я всё равно полезу, если будет нужно. Каждый раз. Он делает шаг назад. Стив всё ещё ловит воздух, пытается выпрямиться. И в этот момент Билли особенно отчётливо видит: да, Стив крепкий. Но не стальной. Он живой. – В следующий раз, Харингтон… – он произносит это медленно, будто выцарапывает слова ногтями по стеклу. – В следующий раз я не остановлюсь. Даже не попытаюсь. Наконец Билли отводит взгляд, выдыхает, выплывая из глубины своих мыслей. – Не лезь в мой дом, – повторяет он уже проще, без украшений. – И не делай вид, что ты меня не понял. Он остаётся стоять ещё секунду после своих слов, не уходит сразу. Будто телу нужно подтверждение, что всё это действительно произошло, что боль – не выдумка, что прикосновения были реальными, а не плодом уставшего мозга. Боль под рёбрами пульсирует глухо, как далёкий бас: не кричит, а давит изнутри. Каждый вдох приходится делать почти вручную – набрать, удержать, выпустить. В груди жжёт не столько от удара, сколько от адреналина, от того, что он ни разу не позволил себе отшатнуться. И в этом есть странное, почти стыдное удовлетворение. Он ловит себя на этом и тут же злится на себя. Стив чувствует себя разобранным, как будто Билли не просто ударил, а снял слой за слоем: статус, привычку держать лицо, этот устаревший образ «короля», который больше никому не нужен. Будто его поставили перед зеркалом и заставили смотреть, не отворачиваясь. Он чувствует вину.За то, что действительно потух. Что последние месяцы существовал по инерции: улыбался, когда надо; шутил, когда ждали; держался, потому что так привык. А внутри пусто. И вот эта пустота сегодня получила форму, имя, руки. Прикосновение Билли к волосам всё ещё ощущается фантомно, будто кожа запомнила его отдельно и эту метку тоже. Странно. Желание стряхнуть это с себя – отсутствовало.