Пока никто не видит

Он лежал на боку. Смотрел в стену, чтобы не раздражать глаза лишними деталями. В пепельнице рядом с кроватью была аккуратная, почти педантичная кучка скуренных бычков. Бумага, фильтры, серый пепел, следы ночи, в которую он выжил не до конца. Пальцы медленно очерчивали вены на свободной ладони, проверяли себя на реальность: вот кожа, вот пульс, а вот я. Ощущение притуплённое, почти опустошённое, как у ватников, которые выходят из церкви и не знают, стало ли легче или просто закончилась молитва. Тревожное облегчение от собственной честности. Впервые за долгое время Билли не хотел отталкивать тишину. Он почти сливался с ней, слушая только шорох мятой простыни и лёгкое потрескивание старого дома, который остывал ночью и прогревался днём. Чего-то среднего не дано. Это всё равно ничего не меняет, – пронеслось в голове. Но как же он ошибался. Он пролежал пластом больше часа, сам того не замечая. Время всегда было дешёвой купюрой: мялось, терялось, уходило куда-то в карман и находилось только тогда, когда уже поздно. Вернули в реальность слишком громкие смешки из комнаты Макс. Девчачьи. Лёгкие. Необычно живые для этого дома. Обсуждали мальчиков, листали комиксы, перешёптывались и хихикали, им же некуда торопиться и нечего бояться. Он вздохнул и на секунду закрыл глаза. Она ведь просто ребёнок. – «Забрал её, потому что она боялась». От воспоминания об этих словах он спрятал лицо в подушку и осуждающе качнул головой, будто ругался на себя. И даже засыпая, он не мог выкинуть из головы один и тот же сценарий. Суббота. Выходной день. Ура? Да плевать. Билли не был в школе с того самого проблемного дня и не придумал ни одной причины, которую уважал бы. Сегодня избежать это отсталое место можно было легально, без объяснений и без тупых вопросов. Он всё это время почти не разговаривал с Макс, игнорировал её присутствие тщательно. Днём сидел в комнате, ночью куда-то уезжал. Возвращался с запахом дороги на куртке и никотина во рту. Дорога пыталась вымыть из головы то, что там уже поселилось, подобно голодным паразитам. Сейчас он сидел на кровати и вертел в руках деревянный брусок. Твёрдая, уникальная, многослойная материя, из которой можно сделать что угодно. И в то же время из неё очень легко получить занозы. Билли почему-то думал, что это смешно. Не вслух, конечно. Кудри растрёпаны, глаза опухшие, как у филина, который всю ночь сидел на проводах и слушал чужие разговоры. Он упирался губами в согнутое колено и пристально рассматривал брусок, будто тот был ответом. Щёки надувались и сдувались на выдохах. В горле стоял сухой ком. В голове всё ещё где-то звенела мелодия, похожая на армейский сон, где марш превращается в колыбельную, а колыбельная – в угрозу. Дверь приоткрылась. Макс появилась на пороге, как вспышка света в тусклой комнате: пёстрые локоны, веснушки, холодные голубые глаза, которые умели не только смотреть. Глазам словно уже сорок, и сама она всё про всех поняла. Макс окинула его взглядом сверху вниз. Бровь поднялась. Рот дрогнул, пытаясь не улыбнуться. – Выглядишь как дерьмо, – сказала она спокойно. Билли отложил брусок слишком резко, будто прикрыл голый участок. Поднял на неё взгляд. Полусонный. Сухой. С тем раздражением, которое появляется, когда тебя видят слишком честно. – Пошла ты, – буркнул он. Макс еле сдержала смешок, разглядывая опухшие мешки под его глазами. Улыбка у неё была не злая, а эта, подростковая, когда смешно, потому что живой человек, как ни странно, выглядит живым. Он цокнул языком и кинул в неё подушку. Не игриво, а раздражённо. Молча. Это было всё, что он мог себе позволить вместо чего-нибудь потяжелее. Макс поймала подушку легко, у неё руки набиты и всегда готовы ловить прилетевшее. Солнечный свет из окна падал на её веснушки и делал кожу почти золотистой. Красиво смеётся. Билли застыл и смотрел на неё нейтрально, но слишком внимательно. От этого внимания только ему стало не по себе. – С кем ты шушукалась всю ночь? – перебил он её хохот терпеливым вопросом. Макс уткнулась носом в подушку, выдыхая смех, и подняла лицо. На губах ещё оставалась улыбка, но глаза уже были спокойнее, осторожнее. – О, это Оди, – сказала она. Улыбка стала мягче. – Она ещё спит. – Круто, – без интереса ответил он. Он опустил ступни на холодный пол и, босиком, медленно пошёл в сторону террасы. Пол был ледяной. Билли любил холод за его прозрачную чистоту. – Билли, – внезапно остановила его Макс. Он повернулся. Посмотрел на неё полусонным взглядом, где ещё сидела ночь. Макс стояла неловко, как будто училась говорить то, что обычно не говорит. Смотрела не на него, а куда-то в угол. Пальцы сжали край футболки, затем отпустили. – Извини, – сказала она тихо. Билли молча смотрел на неё несколько секунд. Пустой. И в эту пустоту внезапно ударили флэшбэки. Лето. Он младше. Такой же, как Макс, или ещё меньше. Лицо в веснушках, загорелое. Солнце щекотало влажные щёки и ямочки в зоне скул. Трава зелёная, как под фильтром полароида. В ней постоянно скрежетали насекомые. Большие калифорнийские деревья, секвойи, стояли рядом с домом. Им плевать на людей. Они жили недалеко от Долины Смерти. Символично. Билли сидел на крыльце, свесив мокрые, голые ноги. В доме играло радио. Нил тогда, кажется, был сильно болен джазом, и этот звук давил так же, как его тишина. Костлявые плечи напряглись от дыхания. Стук в дверь. Два раза. – «Пап. Папа, прости». Влага на лице была не от жары. Брови раскаянно сщурены. Два слова, снова и снова, между хныканьем. Уже около часа. Дверь открылась. Нил даже тогда выглядел старше своего возраста. Стресс, работа, бремя одинокого отца, которое делало его важным и правым. Билли смотрел на него снизу вверх, задрав голову, и видел лёгкую улыбку. Улыбка была наживкой. Иллюзией на безопасность. – «Я правда больше не буду убегать. Никогда». – «Вставай», – мужской голос звучал подозрительно спокойно. Он всегда звучал не так, как должен был по смыслу. И кожаный ремень в руке дал о себе знать, развивая обманчивое представление о пощаде, брякнув пряжкой. Билли вернулся в настоящее, моргнул и снова увидел Макс. Ту же позу, ту же неуверенность, то же слово на языке. «Извини». Он вертел его во рту, как таблетку, которую нельзя проглотить. Потом просто протянул руку в её сторону, будто в его случае слово можно заменить жестом. – Иди сюда, мерзавка. Макс перевёрнуто улыбнулась, подошла и пожала ему руку, и они заключили мирный договор, который никто формально не подписывал. Улыбка у неё была осторожная. Не победная. Скорее благодарная за то, что он не оттолкнул. Он потрепал ей волосы. Пальцы чуть задержались, как на секунду контроля и на секунду заботы. Подтолкнул её за спину, чтобы шла обратно. – Всё, уходи, а то меня от тебя стошнит. Макс фыркнула и вернулась в комнату к Оди. Она хотела спросить про Стива. Очень хотела. Но даже она понимала: такие вопросы задают не брату, а человеку, который может ответить сам. Билли закрыл дверь в ванную и включил холодную воду. Зеркало было мутным от влажности, будто кто-то нарочно стёр его лицо. Он наклонился и растёр воду по горячим щекам. Холод жёг приятно. На полочке стояли четыре зубные щётки: одна из которых взрослая, строгая, изношенная, другая яркая, с рисунками. Рядом паста, крышка недокручена. Вещи, которые кажутся мелочью, пока не понимаешь, что в них вся правда про дом. Про то, кто здесь живёт и кто здесь пытается выжить. За окном висел осенний туман. Дома стеснительно прятались за клубками влажного воздуха. Небо серое. Солнце будто проспало рабочий день. Люди в этот ленивый выходной не хотели вставать с кровати. У них была роскошь. Билли вышел на улицу, поджигая сигарету. Никотин ударил в грудь, как привычная молитва. Он смотрел в сторону улицы, почти пустынной, и вдруг услышал чей-то голос. Невольно кудрявая голова повернулась к источнику звука. Нэнси и Джонатан. Нэнси шла медленно, а туман специально расступался перед ней. Волосы холодного оттенка почти сливались с серостью воздуха, но лицо оставалось ярким и резким. Красота в точности: скулы, уверенная линия губ, взгляд, который даже в повседневности выглядел как решение. Рядом с ней Джонатан казался не просто уместным, а как будто созданным быть фоном: где-то тёмный, где-то тихий. Одним словом фрик. Внеземной. И да, в этом была какая-то странная гармония, которая отталкивала Билли сильнее, чем если бы они выглядели как ровные половинки одного целого. Они шли за руку и говорили о чём-то глупом, приземлённом. О чём-то, что не требует брони. Их любовь в глазах Билли была самой посредственной, самой лёгкой формой любви, которая только может существовать в таком сложном мире. Чистенько и удобно. Нэнси уворачивалась от щекотки и пыталась шутливо убежать, отпустить руку, но Джонатан притянул её обратно, ближе, и поцеловал в висок. Мило. Как в рекламе, где никто не кричит и не ломает двери. Билли сморщился. – Что за сопли, – пробормотал он и закатил глаза. – Лучше бы за задницу её схватил. Он покачал головой, как осуждающий пенсионер, который порицает, но всё равно продолжает подглядывать. Байерс заметил зрителя и хмуро вгляделся, пытаясь опознать. Он уже видел его, но забыл где. Билли встретил взгляд без стеснения. Без ощущения, что его застали врасплох. Рефлекторно показал средний палец и продолжил, как ни в чём не бывало, наслаждаться никотином. Нэнси вопросительно посмотрела на Джонатана. – Ты с ним знаком? – Понятия не имею, что он от меня хочет, – ответил тот. Билли затушил бычок о край урны и, бросив последний взгляд на Байерса, нырнул обратно в дом. Ничего он не хочет. Снова под одеяло, и больше ничего не нужно. Вся хаотичность и реактивная эмоциональность почему-то встала в застой, и Билли повяз в апатии. Вставал. Ел. Возвращался. Смотрел телек. Дом держал внутри странную температуру, как в больнице. Нил приехал только к вечеру и не заметил, что Билли опять прогуливает. Он вообще многое не замечал, если это не мешало его порядку. Сьюзен всё видела. И не сдавала его. Пыталась обменяться повседневными фразами, осторожно пыталась узнать о его состоянии. Билли игнорировал и это. Фальшивые фоновые звуки. Домашний телефон кроваво-красного цвета закричал. Заорал сигналом так, будто его режут. Макс выбежала из комнаты. Уже поздний вечер. Наверное, кто-то из её друзей. Билли сидел на полу у кровати и играл в Super Mario, лениво кликая по контроллеру. На экране маленький усатый идиот снова умирал и снова воскресал, как будто смерть была подстрахована простой кнопкой “начать заново”. Билли ловил себя на том, что ему нравится эта тупая механика. Нажал, прыгнул, промахнулся, упал, начал заново. – Билли! Тебя просят, – крикнула Макс. Он скривился. Тошно говорить вообще с кем-либо, но любопытство взяло своё. Он поднялся, потянул спину, выпрямляя позвоночник, и пока шёл, перебирал варианты. Бекка? Учителя? Кто-то из школы? Или Стив?.. От этой мысли в горле застрял ком. Тело неосознанно ускорилось, будто где-то внутри шевельнулось что-то, способное проснуться заново. Он отобрал у Макс трубку и махнул рукой снисходительно, чтобы она ушла. Макс закатила глаза, но ушла обратно. – Да? – сказал он сухо. – Алло, привет, бро. Где ты пропадаешь? У тебя нормально там всё? – Томас. Его звонкий голос раздражал даже через связь. Билли разочарованно прислонился к стене, чувствуя, как пустота обратно заполняет грудь. С прежним скучающим выражением лица ответил: – Чего надо? – Да ничего. Просто узнать про тебя. – Жив. – Это здорово. Да… А, кстати. Завтра вечером будет тусовка у… – помехи захрипели. – Томпсон, – снова помехи. Билли скукоженно посмотрел на трубку, вновь обвиняя очередной неодушевлённый предмет, и снова прижал к уху. – У кого, блять? – Приходи. Первый дом на переулке Мирквуд. Там рядом ещё кофейня, бирюзовая такая. Билли отметил расположение в голове и резко перебил: – Харингтон там будет? Томас замолчал на пару секунд, старательно пытался понять, почему именно это важно. – Стив? Я не знаю, я ему не звонил. Ээ… В последнее время он редко приходит. Билли выдохнул. – Неудивительно. – А что такое? Хотел надрать ему задницу? – с нескрываемым энтузиазмом спросил патлатый. Билли закатил глаза и пробормотал под нос пару оскорблений, после чего грубо повесил трубку. Несколько секунд он смотрел на пластик цвета сырого мяса, на кнопки, на провод, на всё это унылое доказательство того, что внешняя среда продолжает звонить и беспокоить, даже когда ты не хочешь существовать. – Фу, – бросил он в пустоту, будто глядя Томасу в лицо. Стив просыпается в доме, который всегда звучит одинаково: слишком тихо. Тишина тут не уютная – она официальная, как в приёмной, где ждут вердикта. Ковры глушат шаги, стены держат дистанцию, воздух будто не предназначен для разговоров. Стив лежит на спине и смотрит в потолок, где ни трещины, ни пятна – только идеальная поверхность, как у жизни, которую от него ждут. Он чувствует себя чужим в этом пространстве, как гость, который задержался слишком надолго и теперь не знает, куда деть руки. Отец уехал ещё до рассвета. Мать либо в спальне с плотно закрытой дверью, либо в пути куда-нибудь «по делам». Он не проверяет. Ему всё равно. За завтраком он сидит один. Кофе горчит сильнее обычного, тосты остывают, радио бормочет что-то про рынок и погоду. Ни одного вопроса, ни одного «как ты». Его ребро ноет – напоминание о том, что он живой, даже если здесь этого не замечают. Он вспоминает, как в детстве пытался заслужить внимание: хорошие оценки, идеально завязанный галстук, победы, которые должны были что-то значить. Всё это всегда оказывалось недостаточным. Всегда можно было лучше, быстрее, выше. И где-то тогда он научился улыбаться первым, говорить громче, чем чувствует, делать вид, что ему не больно. Эти два дня тянутся вязко. После возвращения со школы он почти не выходит из комнаты, крутит в руках ключи от машины, листает старые кассеты, слушает музыку слишком громко, чтобы не слышать себя. Иногда ловит себя на том, что думает о Макс. О том, как она смеялась в машине, как верила ему без условий. О детях вообще. О том, что с ними он настоящий. И ещё – против воли – о Билли. Не о драке, а о взгляде. О той секунде, где между ударом и словами было что-то слишком человеческое. К вечеру второго дня он узнаёт про вечеринку случайно, через знакомого знакомого. Раньше он бы отказался – «не его формат», «не его люди». Но сегодня ему плевать. Ему хочется забыться. Не быть ответственным, не быть старшим, не быть правильным. Вечером туман так и не сдуло. Он лежал над улицей плотным мокрым слоем, чужой простынёй, и фонари в нём светили не жёлтым, а каким-то больным молочным. Синий Camaro стоял на парковке чистый до неприличия, будто его владелец не ездит, а выгуливает. Капот ловил влагу и блестел ровно там, где должен был быть матовым. Из дома давило музыкой. Мадонна орала свои хиты, пытаясь перекричать сам Хоукинс. Внутри организма вечеринки всё дёргалось, разговаривало, пило, смеялось и делало вид, что жизнь не кончается на понедельнике. Томас торчал у стены с футбольной компанией и баскетболистами – Джейсоном и Патриком МакКинни. Увидев Билли в солнцезащитных очках, он засиял и замахал рукой, как идиот, который рад любому движению. – Йоу, Билли! Я тут! – улыбнулся он во все зубы. Билли даже не повернул голову. Его взгляд шёл по лицам, как по витрине, выискивая одну конкретную деталь – тёмные точки на бледной коже, знакомое звёздное небо. Не увидел. Смешалось две реакции: облегчение и разочарование, как будто его одновременно отпустило и обломало. Он лениво протиснулся к кучке парней в бомберах, но встал не рядом – встал так, чтобы его было видно. Скрестил руки, прислонился к стене. Центр комнаты сам к нему притягивался. Не он выбирал позицию, а подсознательная привычка, въевшаяся в позвоночник. По дороге он чувствовал на себе взгляды девчонок: на походку, на плечи, на то, как одежда держится на теле, и на то, что они всегда замечают первым делом, а потом смеются, делая вид, что это не они. Это было предсказуемо. Это работало. Время здесь текло густо и сладко, как пенка от пива. Шипение жестянок, цоканье стекла, смешанные голоса, пересекающиеся на полуслове. Ребекка появилась именно так, как и должна появляться типичная девочка высокого социального статуса – демонстративно. Сначала бросила взгляд на подружек, проверила, смотрят ли они, и только потом подошла, прилипла к тяжёлому плечу Билли и улыбнулась так, будто это она его привела на вечеринку. Билли был в процессе очередной истории для толпы – что-то про драку, что-то про победу, что-то, что должно пахнуть тестостероном и быть пригодным для пересказа. Её прикосновение сбило мысль, как ладонь по затылку. Он повернул голову набок и молча оценил: длинная шея, ключицы, тонкая цепочка, чуть влажные волосы у виска. Детали, которыми он обычно подтверждал себе, что всё идёт по плану. Самым интересным для зелёных глаз стало внушительное декольте. – Милое платье, – сказал он тихо. – Спасибо, – она не сказала это, она простонала и тут же растворилась в кокетливом смешке. Томас наблюдал с тупой улыбкой и чесал волосы, будто увидел кино. Билли сделал глоток и в этот момент снова заметил те самые пятнышки на её груди – уникальные следы человеческой анатомии, крошки шоколада в молоке и, как их ещё называют люди, – родинки. Он рефлекторно напрягся, будто тело узнало раньше мозга. Громко вздохнул. Отвёл взгляд уже без интереса и продолжил пить. Девчонки за спиной Бекки смотрели с дружеской завистью, шептались, хихикали громче, чем надо, чтобы слышали все. Вот оно, то, ради чего он ехал в это захолустье. Красивые девочки. Уважение сильных парней. Центр внимания. Чёткая схема. Механизм, который работал годами. И всё равно эта схема замерла от одной детали, которой не было в инструкциях. Первый стакан – почти залпом. Второй – уже без паузы. Потом ещё, ещё и ещё. Стив перестаёт считать. Алкоголь размывает углы, и в какой-то момент мир теряет края. Музыка не просто играет – она давит изнутри, как если бы кто-то вколачивал басы прямо в грудную клетку. Свет рвётся на куски, лица распадаются на пятна, слова больше не складываются в смысл, только в шум. Стив не помнит, сколько выпил. Помнит только липкий вкус во рту, жжение в горле и ощущение, что тело стало тяжёлым, а мысли – ватными. Он смеётся, потому что так проще держаться на ногах. Его кто-то обнимает, кто-то кричит в ухо, кто-то суёт в руку очередной стакан. Он пьёт, не глядя. Алкоголь льётся, как наказание и как спасение одновременно. И тут он видит их. Нэнси и Джонатана. Они стоят близко, слишком близко, целуются. У них есть «мы». Настоящее, тихое. То, чего никогда не было у Стива Харрингтона, и оттого что-то внутри него с треском ломается. Он делает шаг вперёд – пьяно, неуверенно, но с намерением. Шум внезапно перетёк в другой угол дома. Толпа дрогнула, как стая, и повалила смотреть. Билли пошёл вместе со всеми, даже не думая. Его глаза раскрылись шире, на губах автоматически встала ухмылка. На секунду он даже ощутил странную гордость, гадкую и приятную: Харрингтон, оказывается, умеет злиться. Не улыбкой, не ролью, а по-настоящему. Плечо врезается в Джонатана резко, со всей силы, как будто он толкает не человека, а собственное прошлое. Байерс отшатывается, отлипая от Нэнси, не сразу понимая, что произошло. Стив шёл на этого бледноликого с агрессией, пьяно и упрямо, и толпа оживилась, как будто им выдали бесплатное шоу. Но всё развалилось в одну секунду – Стив оттолкнулся, качнулся и рикошетом влетел прямо в Билли. Улыбка у Билли спала так резко, будто её стёрли мокрой тряпкой. – Эй… – выдыхает Стив хрипло, язык заплетается, слова распадаются. – Смотри куда… – он не поднимает взгляд. Ему тяжело держать голову прямо, шея будто не его. Билли поймал его за спину прежде, чем тот успел рухнуть, и сам удивился, как быстро сработали руки. Секунда, две. Стив отстранился, но Билли ещё держал ладонь на плече, будто проверял, не убежит ли он сейчас, как дурной сон. А Харрингтон даже не знает, что стоит в сантиметрах от того самого человека, которого последние двое суток вытеснять из головы было труднее всего. – Ты пьян, – сказал Билли. Голос вышел глухой. – Сильно пьян. – Очевидно, но факт. Томас тут же заорал, как будто ждал только повода. – Билли щас врежет Стиву! Билли, давай! Билли! Толпа подхватила, и это было мерзко знакомо: люди любят кровь, но боятся признаться, что любят. Они жрут чужие сцены, чтобы не думать о своих пустых домах. Глаза Билли удивлённо округлились, он посмотрел на Стива и вдруг понял, что мысль «врезать» была в его голове последние дни, да. Но сейчас она выглядела не героически, а тупо. Не силой, а привычкой. Мешок камней из последствий рухнул на плечи, и стало тяжело даже дышать. Они стояли друг напротив друга, а в глазах у обоих было что-то слишком прозрачное, чтобы толпа могла это вынести. Два обделённых ребёнка в песочнице, от которых ждут драки за игрушку. Билли быстро перебирал варианты. Ударить – значит дать им то, чего они хотят, и потом самому блевать от себя. Не ударить – значит потерять «лицо», эту дешёвую вывеску, на которой держится его основная власть. Снова смотрит на Стива. – Билли! Билли! Билли! – И думает, какое же болото образовалось вокруг: казалось, вчера они возносили Харрингтона, держа его на руках, как сегодня топчат, готовые сожрать целиком. Он выбрал третий вариант. Схватил Стива резко, но без боли, не нянча и не ломая. Так, чтобы со стороны это выглядело как контроль, а внутри было просто решение убрать их обоих из пасти толпы. – Ладно. Пойдём поговорим с глазу на глаз, Харингтон. Слова звучали демонстративно, и от этого его слегка тошнило. Он как будто на секунду вылез из своей шкуры и увидел себя со стороны: роль, поза, эффект. Фальшь. Но она стала вторым слоем кожи. Ближайшая ванная была спасением и клеткой одновременно. Он захлопнул дверь, всё ещё удерживая Стива. Внутри на крышке унитаза сидела восьмиклассница с сигаретой в губах, выглядела как часть интерьера. Билли даже не остановился. Оттолкнул Стива к стиральной машине, чтобы тому было за что держаться. Подошёл к девчонке, вынул сигарету у неё из губ и поднёс к своим, не глядя ей в лицо. Второй рукой махнул на дверь. Она поняла сразу и исчезла без слов. Снаружи шум ещё жил, но уже лениво. Толпа рассасывалась, разочарованно гудела: шоу не случилось. Билли выдохнул дым и сел на пол рядом со стиралкой, уперевшись спиной в душевую кабину. Кафель был холодный, честный. После душного дома он ощущался как облегчение, от чего Билли еле заметно закатил глаза. Он поправил выбившуюся прядь и жестом показал Стиву на его положение у машины. – Ну вот, – сказал он спокойно. – Видишь, какой переполох из-за тебя. Он сам не верил в своё обвинение. Взгляд упал на ботинки. Он пожевал губу, как будто пытался сгрызть мысль. – Это из-за тебя, Стив, – повторил тише. Стив сначала даже не понял, что его куда-то ведут. Он понял это уже после, когда шум остался за дверью, когда воздух стал холоднее и резче, когда кафель отозвался в голове неприятным звоном. Он стоит, держась за стиральную машину, будто за последний якорь в море, которое давно вышло из берегов. Металл под ладонями холодный, скользкий, реальный – единственное, что не плывёт. Мир всё ещё качается, но уже тише, глуше, как будто ему закрутили громкость. Голова тяжёлая. Мысли – не мысли, а обрывки. Лица, которые ещё пять минут назад были «своими», теперь всплывают в памяти как чужие, перекошенные, жадные. Ему больно не телом, а где-то глубже. От того, как легко они отвернулись. Как быстро его имя стало поводом для смеха, а не для защиты. Король школы, да. Ровно до того момента, пока корона не оказалась никому ненужной. Он чувствует это особенно остро сейчас, в этом состоянии, когда защита сползла, а кожа голая. Билли говорит что-то, Стив слышит не сразу. Голос доносится будто через воду. – …переполох из-за меня? – он усмехается криво, потому что смешно. Потому что, конечно, из-за него. Всегда из-за него, когда что-то идёт не так. – Ага, – выдыхает он, и слово распадается на воздухе. – Я умею. Он сам не уверен, что говорит. Язык тяжёлый, чужой. Он поднимает взгляд и видит Билли уже не как силуэт, не как угрозу, а как точку опоры. Единственную. Того, кто не оттолкнул, не дал упасть, не ударил, когда все ждали удара. Это пугает. И тянет одновременно. Обида снова накатывает волной – горячей, мутной, и Стив глотает её вместе с воздухом. Его ноги подкашиваются. Он медленно сползает по стиральной машине вниз, как будто тело решило сдаться раньше головы. Колени сгибаются, плечо скользит по металлу, и он оказывается почти на полу, неловко, тяжело. Толпа снаружи рассосалась. Компания спортсменов разочарованно гудела в недоумении, почему всё пошло так неоднозначно. – Да ладно. Билли бы от него мокрого места не оставил в таком состоянии, видели Стива? Он же в щи, – говорит Томас и, пьяно шатаясь, убирает чёрные волосы с губ. – Тогда на кой чёрт он потащил его в ванную? – озвучивает общую мысль вслух Джейсон. Томас поворачивается к ним и смотрит как на глупцов: – Очевидно, унизить его там. Выяснить их конфликт, слышал, Стив с его сестрёнкой постоянно отшивается. Остальные с пониманием качнули головами, но взгляд Томаса на секунду стал трезвым, и он с подозрительным прищуром смотрел в ту же закрытую дверь. Билли поднял голову, натянул на лицо кривую ухмылку, как повязку. – А ты, оказывается, можешь быть мужиком, когда надо. Почти врезал тому придурку за свою тё… – он кашлянул и сделал вид, что это дым. – Нэнси. Я имел в виду. Нос защипало, он шмыгнул один раз, второй, как будто тело само сбрасывало лишнее. Он начал мысленно отсчитывать время, за которое всем станет плевать и они смогут разойтись так, будто ничего не было. Пепел с сигареты упал на кафель, белой частицей на сером. Он смеётся тихо, пьяно. Смех выходит жалким и злым одновременно. – Блять, – шепчет он, закрывая глаза на секунду. – Я ж даже… не видел тебя, Билли. Имя из уст Харрингтона вырвалось слишком мягко, даже нежно для простых школьных врагов. Он открывает глаза снова. Билли всё ещё здесь. И в этом состоянии, когда границы стёрты, когда стыд где-то потерялся по дороге вместе с достоинством, Стив тянется. Неосознанно, неловко. Будто ребёнок тянется к тёплой стене ночью. Его ладонь находит Билли сначала за край куртки, потом за запястье. Пальцы цепляются, проверяют, настоящий ли. Он резко усмехается – коротко, зло. Поднимает взгляд на кудрявого, и в этом взгляде уже не только тихая просьба. Там раздражение, обида, ярость. И всё это – на одного человека. – Ты думаешь, ты лучше них? – выплёвывает он, слова плывут, но интонация режет. Пальцы сжимают запястье Билли сильнее, почти до боли. – Думаешь, если ты не ударил, то ты герой? Он подползает ближе, не в смысле намерения, а в смысле равновесия. Ему просто нужно быть ближе к тому, кто не распадается, кто не орёт, кто не требует быть кем-то. Его лоб почти касается колена Билли. Дыхание тёплое, неровное. Он держится за него обеими руками теперь, как за поручень в автобусе, который вот-вот сорвётся с трассы. Он сам не понимает, почему говорит именно это, почему голос дрожит, почему так важно задеть. От внезапного захвата за запястье внутри что-то зашипело, как будто на металл плеснули кислотой. Билли не дёрнулся, потому что мозг в таких штуках сначала зависает, как старенькая приставка. Он опустил взгляд на чужие пальцы, вцепившиеся с упрямой злостью, потом поднял глаза на лицо Харрингтона – мутное, потерянное, реальное для того, кого минуту назад толпа хотела разорвать. – Завязывай. Ты бухой, – сказал он глухо, будто отбросил в сторону чужую исповедь. Попытался натянуть на себя панцирь, который уже треснул об этот же холодный кафель. Получилось криво. – Ты меня вытащил, – продолжает он, сбиваясь. – А щас смотришь так, будто я… будто я сломанный. Рука, которая уже лежала на Билли, сжимается сильнее. Не ласка – хватка. Стив бормотал что-то на грани злости и просьбы. Билли, к собственному раздражению, понимал каждое слово. Прямо, без «ой да ладно», без шумов. Он не собирался его сейчас спасать, не собирался ловить пьяную уязвимость как повод порадоваться. Он не пользуется пьяными телами. Он просто слушал. И отмечал, как у него ускоряется пульс, как в горле появляется сухость, как в животе собирается странная тяжесть, не похожая на привычный адреналин, за которым он слепо гонялся всю жизнь. Слово «герой» ударило особенно гадко. Билли рефлекторно поморщился, на секунду прикрыл глаза, как от яркого света. Герой – это про честное и правильное. Про то, во что его никогда не записывали и куда он сам не лез. – Ой, не льсти себе, Харингтон, – бросил он громче, чем хотел. Рука дёрнулась на автомате, попыталась «случайно» вырваться чисто чтобы проверить хватку. Не получилось. Держал крепко. Цепко. И от этого в шее стукнуло так, будто музыка за дверью переехала прямо в артерию. Билли сглотнул. – Я не тебя спасал, ты… – слова пошли быстро, грубо, как будто он выталкивал их, пока они не стали чем-то другим. – Если бы кому-то другому поручили надрать тебе зад, я бы даже не моргнул. Но твоя тупая пьяная башка решила приземлиться именно на меня. Он докурил до фильтра и, не целясь, швырнул окурок в сторону зеркала. Маленькая чёрная точка на фоне чужого отражения. Стив клонится к его колену, Билли не видит того, что его тело сдаётся раньше гордости. Харгроув видит надлом в человеке, которого посчитали слабым за его реальность. Реальные интересы, реальные друзья, пусть и странные. Он не первый раз с таким сталкивается, поэтому упорно остаётся образом. Без существующей роли и мотивов. Искренность в этом мире равна слабости. Дыхание у Билли стало чуть чаще, и самое мерзкое – он не хотел останавливать этот момент. Не из нежности. Из какого-то тупого, запретного интереса, который на вкус как никотин и ржавчина. Ногти Харрингтона вжались сильнее, оставляя на коже красные полосы. Билли тихо, сквозь зубы: – Тс… – кожа на носу вжалась в мелкие морщинки. Как будто он держится не за человека, а за край пропасти. – Ненавижу, – говорит он глухо. – Тебя. Его голова почти падает на колено Билли, но он сдерживает себя изо всех сил, чтобы не разорваться на мелкие куски. Одной рукой опирается о крепкое плечо младшего, а второй продолжает сжимать запястье уже почти до следов. И всё равно не выдёрнул руку. Хотя в голове уже орали сирены: «выйди», «развернись», «не лезь». – Тоже мне новость, – он выдал это с театральной кривой ухмылкой, махнул второй рукой, как будто разгонял дым. – Не сомневайся, Харингтон. Твои чувства ко мне абсолютно взаимны, – говорит он с нервной улыбкой. На секунду замолчал, отвёл взгляд в стену, челюсть ходила в стороны от напряжения. Теснота между ними давила по самым лёгким. Не хватало кислорода, хотя окно открыто. – Это не жалость, болван, – резко оборвал он, вытер ладонью лицо, как будто мог стереть сам факт этого разговора. Вторая рука сползла ниже, сквозь цепляющиеся пальцы Стива. И вместо того чтобы вырваться, Билли перехватил его ладонь. Сжал «по-мужски», жёстко, с давлением, без соплей и переплетений. Простой хват. Но живот неприятно стянуло, по рукам прошли мурашки, как от ледяной воды. – Избить тебя там было бы слишком грязно. Даже для нас. Сказал и сам услышал, насколько это честно. Насколько не в его стиле. От этого стало ещё страшнее. Всё вокруг казалось слизью. Разговор, люди за дверью, их ожидания, эти тупые мифы про «короля» и «новенького зверя». Липкая масса, где никто не держит форму. Билли чувствовал этот дискомфорт ещё когда вошёл в дом, а сейчас он распух, стал в сто раз тяжелее. Но природу трудно изменить. Билли в этой слизи как рыба в воде. Покинет воду – погибнет. Со Стивом не получалось держать маску. Он сдирал её взглядом, даже пьяный, даже разваливающийся, сдирал, отбрасывал в стороны и смотрел в обнажённые глаза, сам того не осознавая. Не осознавая, как у него сила в руках. Билли облизнул губу, качнул головой. – Вставай, Харингтон. Нам пора. Сказал нехотя, но уже понимал: если задержится ещё на минуту, начнётся пытка. Тихая, без криков. Куда хуже. Он поднялся первым, удерживая его ладонь, и рывком подтянул Стива вверх, чтобы тот не завалился обратно. Поддержал секунду. Глянул в его потухшие глаза и сразу отвёл взгляд. Не хотел разбираться, от чего они такие – от алкоголя или от того, что мир вдруг показал зубы. Отпустил руку механически. Плечи встали ровно. Лицо снова стало отстранённым, как будто ничего не было. – Удачи, – бросил он сухо и развернулся, выходя из ванной. В коридоре всё продолжалось: смех, разговоры, чей-то визг, чьи-то руки, музыка. И тут его щёлкнуло просто и зло: не он их травил. Они всегда были гнилыми. Он просто ускорял процесс, как катализатор, который никто не просил, но все использовали. Верхняя губа дёрнулась от нервоза. Он хлопнул дверью так, что где-то звякнуло стекло, и вышел на улицу. К машине. Вдохнуть холодный воздух. Сесть в Камаро. Исчезнуть, пока внутри не рвануло.