Пока никто не видит

Стив появился в школе только к третьему уроку. Не вбежал – вполз в день, как в холодную воду: не готовый, не собранный, с головой, которая трещала так, будто внутри кто-то методично бьёт по стеклу. Каждый звук лишний. Каждый шаг – громче, чем надо. Свет в коридоре режет глаза, как наказание за то, что он вообще проснулся. Стив Харрингтон терпеть не мог похмелье. Не из-за боли, а из-за того, как оно расправляет его до голой уязвимости. Тело ватное, реакции медленные, мысли идут не линией, а вспышками. И вместе с этим – память, которая, кажется, наконец решила не делать ему скидок. Он опоздал, потому что проспал. Проспал, потому что не спал. Ночь рвалась на куски: то провал, то рывок вверх с пересохшим ртом и ощущением, что его только что откуда-то тащили, а потом бросили обратно. Кафель. Холод. Чья-то рука – жёсткая, удерживающая. Голос низкий, раздражённый, слишком близко. Билли. Имя всплывает не как мысль, а как рефлекс. Сначала тело помнит, уже потом включается голова. Стив стоит у своего шкафчика, опираясь плечом о металл, какое-то время просто дышит. Глубоко, медленно, проверяя, не рассыпется ли всё внутри, если остановиться. В узкой полосе отражается лицо – бледнее обычного, глаза чуть воспалённые, на скуле свежая царапина от чужих ногтей. Король школы выглядит так, будто его выкинули с собственной коронации. Но это почему-то бесит меньше всего. Гораздо сильнее бесит то, что вчерашний вечер не закончился там, где обязан был закончиться. Не остался в формате "позор, алкоголь, забудется". Внутри как будто что-то сдвинулось. Не разбилось, а именно перевернулось: мебель в комнате та же, а ходить по ней стало неудобно, он всё время цепляется за углы. Стив был уверен, что будет злиться. На толпу, на Томаса, на Билли. Он и злится. Только злость какая-то вязкая. Не удар, а тяжесть, которая тянет вниз. И самое неприятное – злится он на Билли не за то, что тот сделал, а за то, чего не сделал. Не добил. Не оттолкнул. Не дал окончательно рухнуть. Это чувство он презирает сильнее всего. Оно лезет в логику мира и там всё портит: если такой, как Харгроув, не становится палачом, то кто он вообще тогда для него. Билли снова в школе после отгула, который он сам себе выписал. Идёт по тому же коридору, мимо тех же лиц, в том же запахе моющего и картона, будто вернулся в кукольный дом, из которого вчера вроде как выбрался. На запястье свежая царапина, тонкая, красная. Его тоже пометили. Он смотрит на эту линию спокойно, почти лениво, и упрямо повторяет себе, что он всё ещё на другой стороне, а то, что было вчера в ванной, – пьяный бред Харрингтона и его собственная усталость. В глубину он проваливаться не собирается. Та самая заброшенная раздевалка пахнет сыростью. В прошлый раз он этого не замечал – было, чем заняться. В верхнем углу, над металлическими шкафчиками, тянется тонкая паутина: нитка к нитке, аккуратно, без спешки. Его ладонь медленно скользит по позвоночнику Бекки, пальцы веером, нажим уверенный, до плотной, почти тугой кожи. Губы работают по привычке: техника та же, а смысла меньше. Целует жёстко, с нажимом, не давая лишних движений, доводя губы до лёгкой припухлости. Он замирает на пару секунд, смотрит в её затуманенные голубые глаза. Дыхание в дыхание. Пальцы смещаются к шее, хватка крепче, поцелуй интенсивнее – как будто пытается разогнать через неё собственное раздражение. Чёрный паук в углу – единственный, кто смотрит прямо. И единственный, кому до всего происходящего нет дела: он продолжает тянуть свои нитки. Бекка тянется к его рубашке, цепляется за пуговицы. Он не отталкивает, просто смотрит сверху вниз, с той самой отстранённостью, с которой в прошлый раз следил за тем, как кто-то другой ломается у него под руками. Сейчас ничего похожего даже рядом нет. – Кстати, Билли, – она гладит его грудь, пальцами крутит пуговицу, будто не решается перейти к следующей, – может, сходим куда-нибудь на выходных? Он коротко фыркает, вскидывает бровь. Наматывает на палец прядь её тёмных волос, цокает языком. – Ты уж не обижайся, киса, но я не тот, с кем ходят "куда-нибудь на выходных". Улыбка на лице у неё становится чужой. Губы всё ещё растянуты, но как-то кукольно. Она держится, выравнивает голос. – Но если совсем невтерпёж попрыгать на мне – зови, – добавляет он, специально грязно, как проверку. – В любой момент. Брови у неё дёргаются. Улыбка падает, губы складываются в детскую обиду. Она убирает руки с его рубашки и, громко стуча каблуками по плитке, идёт к выходу. Дверь хлопает так, что дрожит паутина. Билли дёргается от звука, потом спокойно застёгивает пуговицы обратно. Уголок рта чуть приподнимается – мелкие пакости всё ещё работают, как нужно. Он выходит следом и в том же темпе двигается к кабинету. Томас ловит его шаг и пристраивается рядом, как хвост. Билли замечает его и сразу хватает за ухо, резко подтягивая ближе. Смотрит прямо, без привычной игры. О зрителях даже не вспоминает – первый раз за долгое время. – Ты совсем страх потерял, патлатый? – Билли, ай... – голова тянется за его рукой, кожа натягивается, слова сминаются. – На хрена такую шумиху навёл? – голос ровный, без крика. Он отпускает ухо, отшвыривает Томаса к стене и демонстративно вытирает ладонь о штаны. – Какую шумиху, бро?.. Ты... ты хотел унизить Стива, я просто... хотел тебя поддержать... Билли отворачивается, стискивает зубы. Рука дёргается в воздухе, будто он вытаскивает из себя удар. Потом разворачивается обратно, подходит вплотную, почти нависая. – Томас, ты понимаешь, что я могу тебе колени вынести прямо тут и сейчас? – шёпот быстрый, громкий, режущий. – Ещё раз полезешь в мои дела – побрею налысо. И будешь светить своим глупым черепом по всему Хоукинсу. Усек? Томас только глотает воздух. Смотрит так, будто его впервые остановили не словами, а фактом. Потом судорожно кивает, поднимая руки. – И завязывай со своим "бро". Засранец, – бросает Билли и задевает его плечом по пути в кабинет. И всё равно, даже после такого "разговора", Томас садится сзади. Третий урок оказывается совмещённым. Стив понимает это не сразу: сначала просто замечает, что в кабинет заходят чужие. Не его поток. Шум меняется – ниже, грубее, другие шутки, другая пластика. Мальчишки из параллели смеются громче, девчонки держатся увереннее, как будто класс автоматически подстраивается под них. И только потом он его видит. Билли Харгроув заходит последним. Как всегда. Как будто даёт всем лишнюю секунду на подготовку. Стив чувствует это раньше взгляда. Сначала тяжелеет воздух. Грудная клетка будто перестаёт нормально расширяться. Похмелье отзывается в висках тупым пульсом, но теперь это уже не только оно. Билли выглядит нормально. Слишком нормально для человека, который вчера сидел на кафеле ванной и держал его так, как будто это ни о чём не говорит. Кудри на месте, куртка как всегда, походка уверенная. Лицо закрытое, отстранённое. Будто ничего не произошло. Это, пожалуй, злит сильнее всего. Стив ловит себя на этом с неприятным ощущением. Ему хочется, чтобы Билли выглядел хуже. Уставшим, помятым, злым. Чтобы хоть что-то выдало: да, это было. Да, он тоже помнит. Но Билли просто садится – ряд левее, через проход. Близко настолько, чтобы его присутствие ощущалось кожей, и достаточно далеко, чтобы нельзя было понять, это случайность или нет. Стив открывает тетрадь, смотрит на доску, не читая ни одной формулы. В голове снова всплывает момент – рука, впившаяся в его запястье. Сильная, слишком крепкая для "случайно". Он сглатывает. Ему стыдно, как он тогда потянулся. И ещё хуже от того, что сейчас, трезвый, он всё равно чувствует это притяжение. Там совсем другое – резкое, животное, злое. Как будто Харгроув случайно оказался тем самым крюком, за который можно ухватиться, когда остальной мир разъезжается под ногами. Он этого не хочет. Он просто не может это выключить. Он вспоминает, как Билли сказал "вставай". Как держал. Как отпустил – резко, будто обжёгся. Быть отпущенным почему-то болит сильнее, чем если бы его тогда врезали о кафель. Стив прикусывает внутреннюю сторону щеки, металл стекает на язык. Чётко, почти спокойно, понимает: ему нужно, чтобы Билли посмотрел ещё. Ему нужно доказательство, что он тоже там был. Что это не односторонний кошмар. Но Харгроув либо не смотрит, либо делает вид, что не смотрит. И в этом – новая форма наказания. Пауки ползали и по полу. Никто их не замечал, но они были – маленькие тёмные точки, которые тоже искали, за что бы зацепиться. Билли натягивает на лицо привычное спокойствие. Молча швыряет свою тетрадь на парту Томаса. Команда без слов. Бекка сидит через ряд, то и дело косится на его кудри, явным ожиданием ловит момент, когда он повернётся. Ждёт, что хотя бы взгляд перепадёт. Она не единственная, кому это надо. Справа сидит Стив, и Билли видит его краем поля зрения. Именно поэтому делает вид, что его тут нет. Сегодня так. А дальше – как пойдёт. Стив чувствует это ещё до того, как хоть один из них откроет рот: безразличие Билли ложится на него плотнее любого удара. Не "холодное отношение", не показное игнорирование. Просто пустое место там, где вчера был контакт. Томас сверлит Стива взглядом, потом переводит глаза на Билли. Ему нужно вернуть себе место в тени. Лучшее, что его мозг придумал, – извиниться. Он встаёт. Стул скрипит так громко, что Стиву хочется в него чем-нибудь запустить. Томас выходит между рядами – как раз между ним и Харгроувом – и разворачивается к нему лицом. Стив уже знает, что сейчас будет. Таких, как Томас, он видел слишком много. Извинения у них – это не про вину, это про доступ обратно. Он медленно поднимает голову. Похмелье всё ещё давит виски, царапина на скуле напоминает о себе, но сейчас это даже плюс: злость собирается в одно целое. – Стив... привет, дружище – голос у Томаса натянутый, как струна, которую вот-вот сорвут. – Не называй меня так, – отвечает Стив слишком спокойно. Тот сбивается, но привычка давит дальше: – У тебя всё хорошо? Я... Мне жаль. Правда жаль. Это было глупо с моей стороны, лезть в ваш конфликт, и... ну, я очень много выпил... – Заткнись, – перебивает Стив. На этот раз уже жёстко. Класс на секунду замирает. Воздух густеет, кто-то перестаёт шуршать страницами. Несколько человек в полоборота косо смотрят на них. Стиву плевать. В первый раз за долгое время это "плевать" ощущается честным. – Ты не мой друг, – говорит он, глядя Томасу прямо в лицо. – Никогда им не был. Ты просто всегда выбираешь того, кто сильнее. Вчера – меня. Сегодня – его. Завтра найдёшь ещё кого-нибудь. Так что свои "мне жаль" оставь себе. Он принципиально не смотрит в сторону Билли. Потому что знает: стоит поймать этот взгляд – и он сорвётся уже не на Томаса. Харгроув смотрит на эту сцену с тем самым безумным огоньком, который сам себе объяснить не может. Его больше всего бесит не то, что Томас встал – а то, как он это сделал. Как герой какой-то собственной тупой истории. Как будто его прощение тут что-то решает. Билли хватает его за руку и резко оттаскивает ближе к задним партам, не стесняясь в жесте. Бросает короткий, тяжёлый взгляд. Стив видит это краем глаза. Внутри неприятно сжимается. Это не ревность. Просто слишком знакомое ощущение – его снова отодвинули, даже не вступая в диалог. Томас спотыкается, но сигнал понимает сразу. Падает на ближайшее место, утыкается в тетрадь, как будто та может его прикрыть. Билли разворачивается обратно. Упирается локтем в парту, закрывает половину лица ладонью. Уже жалеет, что вообще подвалил к этому типу в первый учебный день. Жалеет, что позволил ему ходить за собой хвостом. – Убогий, – глухо выдыхает он под нос, придерживая ладонью голову, которая начинает раскалываться. Лекция тянется бесконечно. Однотонный голос, мел по доске, бумага под ладонью. Звонок выстреливает резко. Билли поднимается первым, запихивает тетрадь в сумку и выходит, не оборачиваясь. Сердце бьётся так, будто он отработал две тренировки подряд. Хотя сегодня не было ни пробежек, ни драк. Просто Стив. Этого оказалось достаточно. Стив отворачивается к окну, даёт себе секунду. Потом собирает вещи быстрее, чем обычно. Рюкзак падает на плечо тяжёлым ударом. Когда он выходит из класса, Билли уже не видно – только размытое движение в коридоре. На тренировку он не идёт. Не потому что "не может", а потому что не хочет играть по расписанию. Это его маленький способ показать: ему тоже не всё обязано быть "как всегда". Машина остаётся на школьной парковке. Стив идёт пешком. Хочется именно дороги – чтобы шаги растягивали день, а не сжимали его. Асфальт ещё влажный после утреннего тумана, под кроссовками чуть скользко. Воздух холодный, пахнет листвой и чем-то железным. Каждый вдох отдаётся в висках тупым ударом, но он не сбавляет шаг. Просто идёт вперёд, пока город вокруг начинает казаться тише, чем всё, что у него сейчас творится внутри. Большой дом Харрингтонов стоит тихо и ровно, как всегда. Слишком аккуратный, слишком правильный. Такой, в котором нельзя шуметь даже когда ты один. Стив толкает дверь плечом, заходит и уже на пороге понимает: он не один. У входа чужие туфли - чёрные, начищены до блеска. У стены кожаный портфель, дорогой. Желудок неприятно сжимается. – Стив, – раздаётся из гостиной мужской голос. Не громкий, не резкий, ровный, как отрепетированная фраза. Он снимает куртку, вешает аккуратно, как учили, и идёт дальше. Отец сидит за столом с папками, будто это не дом, а временный офис. Пиджак на нём сидит безупречно, галстук ослаблен ровно настолько, чтобы показать: работа уже сделана, но расслабляться рано. Они смотрят друг на друга несколько секунд. Без улыбок, без удивления. – Ты рано, – говорит Роберт, глядя не на сына, а в бумаги. – Тренировки не было? – Отменили, – Стив врёт легко, почти автоматически. – Тренер заболел. Отец кивает, делает какую-то пометку в блокноте, будто это действительно важная информация. – В школе всё в порядке? Стив чувствует, как внутри поднимается привычное напряжение. Не страх, а ожидание ошибки. Как будто он всё время сдаёт экзамен, о правилах которого ему никто не сказал. – Да. – Оценки? – Без изменений. – Дисциплина? – Всё в норме, отец. Пауза. Мужчина наконец поднимает на него взгляд. Холодный, оценивающий, как на товар перед покупкой. – Мне звонили из школы. – Из-за чего? – Конфликт. Твоё имя прозвучало. Это не упрёк. Просто факт. – Я разобрался, – говорит Стив ровно, почти без интонации. – Больше повторяться не будет. Ещё одна пауза. Отец смотрит на него дольше, чем нужно, будто ищет трещины, слабое место, за которое можно зацепиться. – Ты заканчиваешь школу в этом году, – произносит он наконец. – Тебе нужны рекомендации, репутация, стабильность. Я не буду повторять это ещё раз. – Я понимаю. И он правда понимает. Всегда понимал, даже когда был младше. – Хорошо, – Роберт закрывает папку. – Я уеду завтра утром. Ужин в восемь. Если опоздаешь - не жди. – Я буду вовремя. Отец встаёт, забирает портфель. Разговор окончен. Никакого «как ты», никакого «рад видеть». Он проходит мимо, слегка кивает и уходит в кабинет, оставляя после себя запах дорогого одеколона и ощущение, будто Стив только что прошёл собеседование и его допустили к следующему этапу. Белая верёвка на поясе шорт туго утягивает красную ткань рядом с голой кожей торса. Билли всё время поднимает голову в сторону двери, будто кого-то ждёт. Накидывает футболку, достаёт плоскую пластинку жвачки, кидает в рот. Интуиция не подводит - дверь открывается. Он резко поднимает голову. Всего лишь Джейсон. Коротко улыбается, кивает и своей подпрыгивающей походкой проходит внутрь, переодеваться. Билли шмыгает носом и уже собирается уходить, но голос Карвера его останавливает: – Билли, подожди. Тот оборачивается и прислоняется к стене, глядя с приподнятым подбородком. Возможно, Стив уже в зале. Значит, задержаться здесь ещё на пару минут даже похоже на разумное решение. – Всё хотел у тебя спросить, а момента не находилось, – Джейсон зажмуривает один глаз, пытаясь пропихнуть пятку в кроссовок. Билли, к собственному удивлению, терпеливо ждёт вопроса, рассматривая рельеф на его икрах. Иногда удобнее разговора только тишина, но сейчас тишина висит над спортзалом и резиной, а не над вчерашним кафелем. Карвер, наконец, выпрямляется, дёргает язычок кроссовка и откашливается. – Ты же не отсюда, да? Вопрос звучит лениво, между делом. Не как допрос и не как попытка залезть в голову. Билли пожимает плечом, не торопясь с ответом. – Допустим, – во взгляде снисходительность, на лице полуехидная, кошачья улыбка. Карвер хмыкает, принимая это как нормальный ответ. – Я сразу так и подумал. У тебя акцент странный. Не местный. Зелёные глаза улыбаются, будто эта информация ничего не решает. Из зала уже поднимается эхо ударов по резине и мужских голосов. – Ты из Калифорнии, да? Или где-то рядом? Джейсон встаёт напротив и тоже прислоняется к стене, зеркально скрестив руки. Билли это замечает, на секунду морщится, потом кивает краем головы: – Окраина Лос-Анджелеса. Недалеко от Долины Смерти, – слова слетают легко, как мяч от паркета. – Дай пас! – Отвали! – и следом смех из зала. – А, ну тогда понятно, – Карвер носком кроссовка тянет по полу, оставляя светлую полоску. – Там, говорят, у всех крышу сносит. – California dreaming… – напевает он себе под нос, щёлкая пальцами и притопывая. Выражение лица Билли меняется. Уголки губ поднимаются. Он смотрит уже как на бесплатное шоу. Взгляд скользит по длинным пальцам, по качающейся голове. – Боже, прекрати, – тянет он мурлыкающим тоном. Джейсон смотрит на него и смеётся, этим смехом обрывая своё мини-выступление. – А что, там правда всё время солнце и серфинг? Тон снова будничный, простой, почти дружеский. Улыбка у Билли ослабевает. Он отводит взгляд, быстро хлопает ресницами. – Если твоя калифорнийская мечта - это пляж и серфинг, то мне тебя жаль, – говорит он, откинув голову к стене и уже внимательнее глядя Джейсону в лицо. Угрозы в нём он не видит, но и ничего такого, за что глаз мог бы зацепиться, тоже. – Серфинг - морское увлечение для педиков, приятель, – произносит он чужую фразу с пустым лицом, удерживая улыбку. Джейсон вскидывает брови, но особо не удивляется. О характере Харгроува в школе уже наслышаны. Он усмехается и бурчит: – Херня. Я бы не смог без снега. Билли доволен, что тот не продолжил пляжную сказку. Задирает руки за голову, похрустывает костяшками. – Не сомневаюсь. Вы тут, в Хоукинсе, все какие-то заторможенные, – отмечает он с ленивым цинизмом. Джейсон снова смеётся и хлопает его по плечу. Билли против тактильности не возражает, но стоит прямо, не облегчая путь к себе. – Кстати, ты как вообще? Тренер искал тебя на прошлой неделе. – Какая досада. Пиги Пигг ни дня без меня не может, да? – нагло отзывается Билли, удерживая ухмылку. Джейсон прыскает и лёгким бегом ныряет в дверь в спортзал. Билли стоит ещё пару секунд. Разговор с Карвером чуть выровнял дыхание, помог вернуть броню на место. Он развязной походкой выходит к остальным и становится в строй. Мистер Пигден приспускает очки, всматриваясь в него. Вид у Билли свежий, не помятый, как будто никаких отгулов и не было. – Какие люди. Рад видеть, – отмечает он почти тем же тоном, каким обычно пользуются старые учителя. Билли ухмыляется шире, чуть сморщив нос: – А я-то как рад. – Так. А где Харрингтон? – тут же спрашивает Пигден, оглядывая зал. – Вот у меня такой же вопрос, – хмуро влезает Патрик. – Он в последнее время вообще часто сдувается. Как чайка, приносит в центр разговоров то, что уже и так витает по школе: Стив сдаёт позиции. Джейсон локтем толкает рядом стоящего парня: – Не говори так. Он всё ещё капитан. – Или вы со Стивом по очереди ходите? – тренер бросает взгляд на Билли и ухмыляется своей «остроумной» шутке. Во внутренние школьные дрязги он не лезет. Ему важны дисциплина и результат. Билли не реагирует. Будто даже касаться этого имени не хочет. – Ладно, – Пигден опускает взгляд в бумаги, не вытягивая тему. – Поехали. Двадцать кругов и разминка. Свист режет воздух. Джейсон догоняет Билли уже на ходу: – Если Стива сегодня нет, встанешь со мной в паре? Для Билли, который на слух отличает тон ради выгоды от тона ради дела, понятно: Карвер реально хочет посмотреть, как он работает на тренировке. И это безопасный вариант, на который сегодня грех не согласиться. – Хорошо. Только потом не реви, – хмыкает он. Томас вместо того, чтобы сразу свалить домой, сидит на трибунах и наблюдает. Билли отмечает его взгляд и мысленно вешает ярлык красным маркером: абсолютная пешка. Тренировка идёт слишком хорошо. Даже лучше, чем можно было ожидать. Мистер Пигден удивлён, насколько спокойно Билли вписывается в работу без присутствия Стива. Те ребята, что раньше держались за Харрингтона и на новенького смотрели с открытым презрением, постепенно к нему тянутся: громкий, сильный, удобный, чтобы идти за ним. – Давайте, ублюдки. До скорого, – бросает он напоследок, лениво поднимая ладонь. Кто-то вслух повторяет его имя, кто-то отзывается. Странно, но это чуть греет. Он чувствует что-то почти тёплое внутри. Но теплу Билли не доверяет. Хоть он и отработал по полной, дыхание ровное, тело не подводит. Чужое ощущение, но терпимое. Томас подходит, когда все уже ушли, с натянутой улыбкой и всё тем же виноватым лицом. – Ты сегодня был крут. Взгляд Билли даже не двигается в его сторону. Он молча идёт в раздевалку, на ходу стаскивая мокрую футболку. – Билли, ты теперь меня ненавидишь? Ненависть. Слишком личное слово. «Ты думаешь, ты лучше их?.. Ненавижу тебя». Хорошее слово, как кислая мармеладка: сводит скулы, заставляет кривиться, но всё равно сладостно тает на языке. – И не мечтай. Ты не дотягиваешь, – бросает он легко и уже почти закрывает дверь, решив, что диалог окончен. Но Томас хватается за ручку, не даёт закрыть, смотрит прямо, напирая. Билли хмурится, вскидывает бровь - не ожидал от него такого упорства. – Тогда хотя бы не игнорируй меня, чувак. – Фу, блядь, Томас, – протягивает Билли с выученным отвращением, в голосе лёгкая брезгливость. – Не веди себя как тёлка, ради всего святого. Томас поджимает нижнюю губу, но взгляд не отводит. – Эй. Я серьёзно. Я же уже извинился. И вообще, чего ты так паришься из-за этого Стива? Он же тебе противен. Только мешается у тебя под ногами. Он тараторит, спотыкаясь о собственные слова. Нервозность растёт в разы под ровным зелёным взглядом. – Я тоже серьёзно, Томас. Ты тёлка, – Билли обрубает всё сразу. Свою голову он не может нормально разобрать, а обсуждать Стива с этим идиотом тем более не собирается. Слишком лично. Томас обиженно съёживается, отдёргивает руку. Смотрит исподлобья. Билли расслабленно усмехается, его это только забавляет. – Знаешь что? Сам ты тёлка. Ходишь как обиженная, непостоянная девчонка. Билли вскидывает бровь. Такие реплики по нему не бьют. Не тот калибр. По-настоящему режут только слова от сильных людей. Он цокает языком: – Да ради бога. Просто остуди уже своё траханье. И захлопывает дверь перед его носом. – Что за кретинизм, – бурчит он, аккуратно складывая футболку и закидывая её в рюкзак. Томас сгорблено разворачивается и быстро уходит по тёмным коридорам. Стены, которые для Билли стали уже частью его самого, будто насмехаются над ним. На их фоне он действительно всего лишь букашка в лабиринте. И почему-то от этого обиднее, чем просто быть букашкой без лишних мыслей. Дом встретил его привычной, тупой тишиной. Билли зевнул, захлопнул за собой дверь и уже развернулся к лестнице, когда из кухни донёсся хрип Нила. Тот лежал на полу, наполовину залезший под раковину, ковырялся в трубах и регулярно выплёвывал шипящие ругательства. Пахло стоками и старым маслом от ящика с инструментами, который всю жизнь простоял в гараже и впитал в себя всё говно округа. – Привет, пап, – осторожно сказал Билли, на автомате. Надеялся проскочить наверх и раствориться в комнате, как осадок на дне стакана. – Плоскогубцы дай. Тон – как резкий тормоз. Билли тут же развернулся, нагнулся к ящику, стал рыться в металле так, будто у него десять секунд на прохождение уровня. Нашёл, дёрнул – и выронил на пол. Металл звякнул. – У тебя руки не из того места растут, что ли? – просипел Нил откуда-то из-под раковины. Билли сжал зубы, поднял инструмент, сунул ему в ладонь. Нил вырвал его резким рывком. Билли выпрямился и застыл рядом, не прислоняясь ни к чему – рядом с Нилом любой предмет казался лезвием. Тот продолжал материть "долбаную трубу", "кривой металл", "рукожопов, которые это придумали". Любой повод, лишь бы голос звучал главным в доме. Билли смотрел, молчал, отмечая только одно: как легко в нём самом поднимается злость – и как привычно он её давит, чтобы не давать лишнего повода. Дверь хлопнула. В дом ввалились голоса и запах холодного воздуха. Сьюзен и Макс зашли с широкими улыбками. Сьюзен – в шляпке и пальто, губы красные, как с глянца. Макс – в свитере, поверх джинсовая куртка. В руках картонная коробка попкорна с логотипом местного кинотеатра. Сьюзен помахала Билли перчаткой и натянутой улыбкой. Услышав их, Нил выбрался из-под раковины. Усы растянулись вместе с сухими губами. – Поглядите-ка, кто пришёл. Он поднялся и, не взглянув на сына, сразу двинулся к ней. Руки в масле, в ржавчине, рубашка такая же замасленная. Нил обхватил её за талию, оставляя грязные пятна на идеально выглаженном платье. Сьюзен выдержала это лицом профессионала: ни дёрнулась, ни поморщилась. Он целовал её холодные скулы и бормотал, что скучал. Билли лишь чуть вскинул брови и тут же перевёл взгляд на рыжую. Ухмыльнулся, потянулся к коробке и одновременно дал Макс лёгкий щелчок по виску. – Эй! – она резко повернулась, автоматически проверяя его лицо. Увидела наглую ухмылку – и сама, не удержавшись, улыбнулась. – Нарываешься? – Макс подошла ближе и начала шлёпать его свободной рукой по плечам, другой неловко удерживая коробку. Её слегка раскачивало, но от этого смех становился только звонче. Билли отмахивался, отщёлкивая из коробки сладкие куски и тут же закидывая их в рот. Девчачий смех ударил по ушам Нилу – он нахмурился, как человек, которого раздражает детский крик в магазине. – Прекратите баловаться, – бросил он командным тоном. Оба замерли, почти синхронно поднимая взгляд. Послушный по форме, презрительный по содержанию. – Тебе не кажется, что ты не в том возрасте, чтобы так себя вести? – это уже для Билли. Тот опустил глаза в потолок, как школьник на линейке. – Максин. Тебе понравился фильм? – Нил перешёл на неё. – Да, – коротко ответила она, тоже зачем-то глядя вверх. Они вообще редко смотрели под ноги. Гордость и упрямство не позволяли. – Здорово, – он улыбнулся ей сверху вниз. – Теперь мой руки и иди делай уроки. Ты сегодня достаточно повеселилась. – Да, сэр, – глухо сказала Макс. На выходе скосила взгляд на Билли. Увидела напряжённый рот, но всё ещё хищно улыбающиеся глаза, криво усмехнулась, незаметно показала ему язык и исчезла в коридоре. – Тебя это тоже касается, – Нил перевёл прицел обратно. – И завязывай с ночными покатушками. Может, если бы спал нормально, мозги были бы на месте. Дыхание у Билли сбилось. Лёгкие, казалось, тоже боялись шуметь. Он развернулся к лестнице. – Спокойной ночи, Билли, – несмело сказала Сьюзен ему в спину. Он даже не повернулся. – Спокойной ночи, Сьюзен, – тем же чужим, вежливым тоном. Этот корабль утонул давно. Они оба это знали. Макс пока ещё держалась на поверхности, единственный живой якорь в этом доме, но воду тут любили больше, чем людей. Сьюзен – витрина нормальности, со сколами и побитыми углами. Нил – сама вода, которая тянет вниз, коротко дну и не даёт увидеть, что за стеной дома вообще есть море. Серфить тут всё равно некому. И, по версии Нила, серфинг – для педиков. Стив остался посреди гостиной. Плечи напряжены, спина идеально ровная. Только когда шаги отца стихли, он позволил себе выдохнуть. Медленно, почти беззвучно. В этом доме нельзя быть слабым. Можно быть только правильным. Он поднялся в свою комнату, закрыл дверь и впервые за день почувствовал настоящую усталость. Не физическую – внутреннюю, вязкую. От такой не спят, от неё хочется исчезнуть. Сел на край кровати и поймал себя на том, что думает о Билли. О том, как тот сегодня даже не посмотрел. И почему-то именно после этого разговора это задевало вдвойне. Он пролежал так какое-то время, потом, не раздеваясь, откинулся на кровать и, сам того не заметив, вырубился. Утро выдернуло его резко, как за шкирку. Солнце било в щель между шторами. Голова уже не болела – внутри было просто сухо и пусто, как после долгой дороги. Он полежал, глядя в потолок, и поймал странную мысль: лишь бы сегодня хоть что-нибудь случилось. Не правильное, не хорошее, просто живое. Чтобы вернуть ощущение, что он вообще существует. Оделся быстро, механически. Серые джинсы, бордовая толстовка, куртка. В зеркале снова стоял тот самый капитан. Только глаза выдали: тёмные, уставшие, злые. Машина завелась с первого раза. Радио он вырубил после пары секунд. Голоса раздражали. Музыка тоже. Хотелось слышать только собственное дыхание и то, как внутри нарастает раздражение. На школьной парковке он увидел их сразу, ещё до того, как успел решить, что не будет смотреть. Нэнси смеялась, чуть наклонив голову. Рядом с ней – Джонатан. Неловкий, как всегда, но удивительно уверенный в том, что сейчас имеет право стоять на этом месте. Где-то внутри что-то хрустнуло. Опять. Он заглушил двигатель резче, чем надо, вылез, хлопнул дверью так, что звук отдался по всему ряду машин. Пошёл к ним. Шаги – быстрые, тяжёлые. – Серьёзно? – голос сорвался первым, без подготовки. – Вы даже не скрываетесь больше? Нэнси дёрнулась, развернулась к нему. В глазах не страх – усталость. – Стив, не начинай, – сказала она. Не просила. Констатировала, что сил на это уже нет. Джонатан молчал, как всегда. Только чуть напряг плечи. – А что? – Стив усмехнулся криво, подходя ближе, явно нарываясь. – Мне нельзя спросить? Или я уже запасной вариант, которого можно аккуратно отодвинуть? А, Нэнс? – Стив… – она сделала шаг вперёд. – Пожалуйста. Он даже не взглянул на неё. – Ты всегда так стоишь? – Стив повернулся к Джонатану, намеренно чуть сместив Нэнси. – За её спиной. Удобно, да? Тот вдохнул медленно. – Я не хочу ссориться, – произнёс тихо. – Правда. И именно это сорвало крышку окончательно...