Пока никто не видит

– Да ты вообще хоть чего-нибудь хочешь? – Стив рассмеялся резко и злобно. – Или тебе нравится быть хорошим мальчиком, пока другие делают грязную работу? Он толкнул первым. Не сильно, скорее проверяя. Дальше тело само пошло вперёд. Джонатан отступил на шаг, ещё на один, попытался перехватить руку, удержать. – Хватит, – сказал он уже громче. – Остановись. Харрингтон не остановился. Удар вышел тяжёлым, прямым. Кулак врезался в челюсть глухо, хлёстко. Джонатана повело в сторону, он еле удержался на ногах. Вокруг поднялись заинтересованные крики, кто-то уже орал про учителей, но до Стива это не долетало. В теле шёл горячий ток, не пустота – наконец-то. – Вставай, – процедил он, подходя ближе. – Давай, покажи, какой ты герой. Жалкий герой. Джонатан поднялся медленно. В карих глазах не было ярости, только жёсткая решимость. Ответил резко, без колебаний: удар в лицо, второй следом. Стив не успел закрыться – воздух вылетел из лёгких, мир качнулся. Он махнул обратно вслепую, промахнулся. Байерс оказался сильнее и злее, чем позволял себе быть раньше. Последний удар сбил Стива с ног. Асфальт встретил спину жёстко, в ушах поднялся шум. Над ним оказалось чужое лицо – тяжёлое дыхание, натянутые скулы. Джонатан не остановился. Это не выглядело решением, только сорванными тормозами. Слишком долго он держал всё внутри, играл в «тихого» и «разумного», пока не понял: ещё один шаг назад – и сломается уже окончательно. Стив попытался приподняться, упёрся в землю локтем, сделал вдох – в тот момент кулак снова опустился сверху. Челюсть отозвалась вспышкой, голова мотнулась, зубы хрустнули. Асфальт прожёг ладони, когда он снова рухнул, уже не контролируя тело. Мир ушёл в глухой гул, как под водой. Кровь он почувствовал раньше, чем боль: металлический привкус во рту, тепло, стекающее по подбородку. Попробовал что-то сказать, но из горла вышел только хриплый выдох, похожий на смех. 7:40 утра, спортивная сумка летит в машину. Хлопок дверью и несколько секунд Билли просто сидел, постукивая пальцами по рулю. Жвачка во рту, глаза в зеркало. Макс плюхнулась на соседнее сиденье и сонно уткнулась в окно. – Выглядишь как дерьмо, – отомстил он ей за вчерашнюю шпильку. – Пошёл ты, – отстрелялась она теми же словами, даже не задумавшись. Двигатель завёлся сразу. Радио включилось автоматически, он тут же сменил волну, не перенося чужие голоса. Из динамиков вытянулись The Cure – Boys Don’t Cry. Он усмехнулся ироничному совпадению. Хоукинс тянулся за стеклом: одинаковые дома, одинаковые деревья, промокшая осень. Туман висел низко, лип к проводам и крышам. Билли вдавил педаль чуть сильнее. На парковке сегодня громче, чем должно быть с утра. Шум не походил на привычный фон до звонка – рваный, нервный, с тем оттенком, от которого мухи слетаются на сладкое. Толпа стояла плотным кольцом, как стадо, почуявшее кровь. Кто-то ржал, кто-то охал, кто-то уже искал учителей – не из заботы, а ради статуса «первого свидетеля». Он припарковался дальше, заглушил мотор и несколько секунд просто смотрел. Потом неторопливо выбрался, захлопнул дверь бедром, поправил ремень на джинсах и пошёл к этой куче, не торопясь. Макс прищурилась, разглядела, кто в центре, и сорвалась с места, пропадая в толпе. Билли не сразу понял, что там происходит. Сначала – спины. Куртки, рюкзаки, чьи-то локти. Школа превратилась в один живой организм, сжавшийся вокруг зрелища. – Да он ему морду раскрыл… – Смотри, ещё! – Нэнси, уйди! Голоса стреляли фразами. Билли молча протиснулся в щель между двумя подростками, которые были слишком заняты чужими зубами, чтобы возражать. Картинка в центре оказалась почти бытовой. Харрингтон на земле. Байерс над ним. Кровь на губе Стива сочилась ярким пятном, стекала тонкой дорожкой по подбородку, капала на воротник. Джонатан дышал, как после забега. Кулак снова дёрнулся вверх и вниз – резкий удар, ещё один. Нэнси цеплялась за его руку, тащила назад, но от этого не было толку. Её плечо против того, что в нём копилось годами, выглядело жалко. Билли застыл. Он не двинулся даже на шаг. Пульс подскочил, затем сбился. Внутри мелькнуло ожидание: сейчас Харрингтон встанет, врежет в ответ, переломит ситуацию и вернёт корону. Он поймал эту мысль и задавил, оставляя себе роль зрителя. Толпа гудела. Кто-то рассмеялся, когда Стив попытался подняться и опять рухнул. Кто-то ворчал, что всё это уже перебор, но продолжал смотреть, не отводя глаз. В горле поднялся старый привкус слизи – тот самый, что был на вечеринке. Тогда в центре был пьяный Стив с бутылкой. Теперь – Стив, который даже толком не защищается и отдаёт своё тело целиком. Тут не какая-то игра или банальная драка за статус. У обоих свои цели. Билли дёрнул щекой. Он слишком хорошо узнавал ритм ударов Байерса. Не технику, а смысл. Так бьют не за сегодняшнюю перепалку. Так добивают все прошлые унижения, страх, вечное «будь тише». Это плохо отзывалось внутри. Кроссовок скользнул по влажному бетону, носком чиркнул. Кто-то задел его плечом, Билли машинально ответил локтем, даже не оборачиваясь. Толпа шевельнулась, но дорогу ему всё равно открыла. Агрессии всегда оставляют коридор – встроенный рефлекс. – Харрингтон слился, – прошептал кто-то слева. – Да не слился, – хихикнул другой. – Он великодушный просто... Билли усмехнулся. Великодушный. Лежит и принимает, как клиент, которому наконец-то выписали полный чек. Он застал момент, когда Джонатан остановился. Стоял над Стивом, дрожал, с перекошенным лицом осознания, что только что перешёл черту и ещё не понял, рад он этому или уже жалеет. В глазах плескалась не победа, а паника. Стив смотрел в небо. Полузакрытые глаза, кровь размазана по скуле, рот приоткрыт. В этом лице не было ни страха, ни торжества проигравшего. Скорее согласие. Улыбка, которая Билли показалась опасной. Как будто для него всё это давно прописанный штраф, который просто задержался в пути. Наконец дошло. Учителя вломились в круг с опозданием – как всегда. Один орал, второй сдёргивал Джонатана за плечи, третий уже командовал тащить Харрингтона в медкабинет. Толпа в один момент стала приличной: ахи, охи, «кто видел, кто начал?» и прочая сценография. Билли не пошёл следом. Внутри тишина. Не тот нервный подъём, который он любил, не привычный жар перед дракой и не тухлый пепел после. Пустота. Как будто кто-то вычерпал из него злость и забыл залить что-нибудь взамен. Язык нащупал щёку изнутри – чужая привычка. Так Стив делает перед тем, как усмехнуться. Билли поморщился, оттолкнул эту мысль. Взгляд скользнул по крови на асфальте, по размазанному отпечатку ладони, по белой подошве, пачканной красным. По пальцам Нэнси, стискивающим учебник так, будто можно зажать им обратно прежнюю версию Харрингтона. – Расходимся! – кто-то из учителей прорезал воздух. Билли подошёл к Нэнси, встал напротив и несколько секунд просто смотрел ей в глаза с тяжёлым, недовольным выражением. – Какая же ты неприличная девочка, – сказал он без тени шутки. Нэнси напряглась, подняла взгляд выше: – А ты-то чего лезешь? – сорвалось громче, чем она, наверное, хотела. Он чуть склонил голову, смотря исподлобья. Едва заметно качнул. – Не лезу. Беги к своему фрику, – бросил намеренно нагло, безразлично. Нэнси рванулась к нему ближе, почти в упор. Влияние Харрингтона чувствовалось – научил отвечать. – Заткнись и не вмешивайся туда, куда тебя не звали. Он несколько раз цокнул языком, как учитель, который давно списал ученика в безнадёжные. – Мальчишки не объяснили тебе, что им не нравится, когда кусают? Учись прятать зубки, Нэнси, – голос перешёл в мягкое, гадкое мурчание. – Работай язычком. Она резко распахнула глаза, но ответить не успела – за спиной мелькнули лица Уилла и Майка, бледные, растерянные. Она бросила на Билли последний взгляд и сквозь зубы выдала: – Иди к чёрту. И побежала туда, где лежал тот, кто сейчас важнее любого «психованного калифорнийца». Джейсон Карвер, под номером «86», смотрел в сторону Билли, стоя рядом с невысокой блондинкой из группы поддержки. Толпа расползалась. Кто-то уже набирал номер подружки, чтобы пересказать всё с приправой. Кто-то изображал отвращение к насилию, но глаза блестели. Билли развернулся. Он не стал ждать, пока мимо протащат Харрингтона, не хотел ловить на себе чужие взгляды. Уже на полпути к двери почувствовал знакомое сомнение: дал себе слово не лезть – и всё равно влез. Его импульсы стабильно работали против него. Ладно. Теперь точно не его пьеса. Он прошёл по коридору, не запоминая лиц. В голове мелькнула короткая картинка: соль на губах, мокрые волосы. Направо – вместо кабинета свернул в мужской туалет. Включил воду на максимум и некоторое время просто смотрел, как поток бьётся о раковину, пенится, уходит в слив. Руки были чистыми, но он всё равно тёр их, смывая с кожи чужой день. В зеркале – знакомая физиономия. Зелёные глаза, которые должны бы ухмыляться или презирать. Сегодня в них читалось другое: тяжёлое, неуместное беспокойство и чувство, что он опять что-то упускает. Он выдохнул, перекрыл воду. В этой школе сегодня будут говорить не о нём. Не о его акценте, не о том, как он «вписался» в команду, не о шутках и не о волосах. Сегодня в центре будет кровь Харрингтона на асфальте. Его разбитая морда и это тихое «да, так и надо», которое считывается без слов. От этого поднималась тошнота. Не из-за зависти к чужому вниманию – из-за самой фамилии, которая теперь прозвучит на каждом углу. Он вышел из туалета и двинулся в старый зал. К чёрту первый урок. К чёрту тренировку. Пусть мистер Пигден орёт, ему полезно. Во дворе уже поливали асфальт из шланга, смывая пятна, как детское мороженое. Красное расползалось, уходило в трещины. В этом было раздражающе правильное усердие. Ничего не должно остаться. Ни пятна, ни следа. Билли усмехнулся. В этом городе даже кровь стараются подогнать под норматив. Он двинулся внутрь школы, мимо раздевалок, по коридору, который уже гудел чужими пересказами. Фразы цеплялись за уши обрывками: «…видел, как он упал…» «…кровь прям по шее…» «…я думала, он его убьёт…» Он слышал, но не слушал. Каждое «Харрингтон» било по черепу, как мяч о корзину – не больно, а навязчиво. Вместо поворота к спортзалу он свернул к другой двери, редко используемой, с облупившейся белой краской. За ней пахло хлоркой и гнилью. Бассейн. Пусто. Холодный свет из высоких окон делал воду почти белой, с лёгким голубым отблеском. Поверхность гладкая, ни ряби, ни всплеска – кто-то поставил на паузу весь этот здоровый образ жизни. Билли прошёл вдоль бортика и опустился на трибуну, свесив руки между коленей. Снизу тянуло сыростью. Любая закрытая вода пахнет одинаково. Он поднял взгляд на гладь. Не океан, не даже приличное озеро – лужа в плитке. Но мозг всё равно подкинул картинку: солнечный удар по глазам. Билли сжал челюсть так, что зубы заскрипели. Картинка сменилась. Асфальт, кровь, Стив, смотрящий в небо так, как смотрят, когда наконец уравняли счёт с кем-то невидимым. «Сам попросил, чтобы догрызли». Мысль всплыла сама, слишком честная, чтобы её озвучивать. Свет над головой дёрнулся. Один раз. Второй. Лампа у дальнего угла вспыхнула ярче, чем нужно, тут же погасла и зажглась вполнакала. Тени на стенах дрогнули, поползли. Билли повёл плечом – от раздражения. Не успел обернуться, как весь бассейн провалился во мрак, и началось дикое чёрно-белое мигание. Сердце стукнуло слишком громко. Потом ещё. Воздуха стало меньше. Он выпрямился, но тело, наоборот, потяжелело. Пальцы на руках стали послушными, как у куклы. В шум вентиляции примешался белый шум. «Да что за херня», – подумал он и зажмурился. В груди сжалось. Будто поперёк лёгких положили доску и уселись сверху. Горло стиснуло. Плечи заклинило. Он попытался вдохнуть по всем правилам – как перед заплывом: вдох носом, выдох ртом. Получился короткий, рваный рывок. Кислород тяжёлый, химический, липнет к внутренним стенкам, только усиливая ощущение, что лёгкие изнутри залили клеем. «Это школа. Просто грёбаные лампы. Избили не тебя. Не тебя. Не тебя». Но воображение всё равно выбрасывает чужие кулаки, летящие вниз. В одном кадре перемешиваются лицо отца, лицо Джонатана, чьи-то безымянные ногти, рвущие кожу на запястье. Чей-то пьяный, скучающий взгляд… Билли уставился в воду, пока в глазах не пошли чёрные мушки. Виски застучали, шея стянулась, словно её обмотали чем-то тугим. «Паникуй дома, ты не девчонка», – из глубины памяти выполз голос Нила. – «Парни держатся ровно. Парни дерутся, а не трясутся. Держись». Свет хлопнул ещё раз. На этот раз дольше. За закрытыми веками сразу стало по-настоящему темно. Потом вспышки начали редеть, но внутри всё ещё коротило. Дверь скрипнула. Звук отразился по пустому залу. Шаги по плитке – знакомые по лёгкой, шаркающей походке. Конечно. Кто ещё воспользуется шансом поговорить с ним наедине. Томас не заметил мигающий свет, вообще не смотрел наверх, привыкший к постоянным проблемам с электричеством. Тащил рюкзак за одну лямку, сутулясь, и выглядел слишком буднично для человека, входящего в горящую преисподнюю. – О, – голос сорвался на хрип, но быстро вернулся в обычный тон. – Я думал, тут пусто. Билли не пошевелился. Челюсть стиснута, что ломит уши. Вдохи короткие. Если открыть рот, первым может выйти не звук, а сухой всхлип. «Блять, почему я не могу дышать…» Плач, после которого уже не отыгрывают назад. Томас подошёл ближе, подошвы шуршали по плитке. Он сел рядом, на ту же скамью, выдержав смешную дистанцию в ладонь. – Ты видел это? – начал он, уже другим голосом. Спокойным, приглушённым, совсем неуместным. – Ну, на парковке… Ответа не последовало. Томас решил, что это «да». – Пиздец его разложили, – он нервно усмехнулся. – Вообще не защищался. Такое… странное было зрелище. Стива жалко, честно. Может, можно ему как-то помочь? – он внимательно смотрел на Билли и видел расширенные, испуганные глаза, набухшие жилы на шее. Любой понял бы, что с ним что-то не так. Томас не отреагировал. Просто изучал и делал вид, что не замечает. Билли резко втянул воздух. Внутри будто кто-то провёл наждаком. На секунду всё поплыло, у диафрагмы поднялась пустая волна – как перед рвотой без содержимого. Томаса и его мёртвое лицо он почти не различал, слышал только голос – аккуратно тревожный, как гипноз. Хотелось ответить что-нибудь из привычного: «сам нарвался, нечего жалеть» или «Байерс просто оказался мужиком, а не мягкотелым дерьмом». Любую удобную чушь, которая расставит всё по фальшивым ролям. Но язык прирос к нёбу. Не смог. Слишком ясно всплыло выражение тех пьяных, вымотанных глаз – и ещё один всхлип он задавил уже из принципа. По спине прошла волна мурашек, и он снова стоит в спортзале с завязанными глазами, а в ушах звучит один единственный грубый мужской голос. Всегда один и тот же. Томас продолжал говорить – про то, что Нэнси как шлюха, Джонатан – мерзкий фрик, да ещё и агрессивный, а Стив бедняга, он такого не заслужил. Слова превращались в гул, в бормотание из-под одеяла: невнятное, ехидное. Томас аккуратно подбирал то, что Билли хотел бы услышать. Что Билли было бы безопасно услышать. Свет над ними мигнул снова. Дольше, чем просто вспышка. Пустолицый, по-прежнему, этого не заметил. В какой-то момент Билли стало ясно: если сейчас он не зацепится хоть за что-то, его просто смоет. Он не дал себе времени на размышления. Развернулся к Томасу и резко прижал его к себе, вдавливая лоб в плечо, обхватив руками так, будто собирался переломить. Сила хватки была из тех, после которых остаются тени. Пальцами нашёл его руку и сжал, переплетая дрожащие фаланги. Он трясся, прижимался к длинной шее, другой рукой шаря за спиной в поисках хоть какой-то опоры – хоть стиральной машины, хоть стены. Томас вздрогнул, но не по-настоящему удивился. – Эй… – голос сорвался на писк, но он не дёрнулся. Руки поднимались автоматически, зависли где-то на спине Билли, не обняв и не оттолкнув. – Ты… всё нормально?.. – Голос звучал как пародия на беспокойство, но лицо оставалось каменным. «Нормально». Пульс ещё стучал в ушах, но уже не так оглушительно. Билли уткнулся носом в ворот его куртки – в запах стирального порошка, сигарет, чего угодно, что было ощутимым и реальным, а не кровью, асфальтом или хлоркой. Неважно, какая доска. Главное – чтобы под руками было хоть что-то твёрдое. Свет над головой мигнул ещё раз и, наконец, выровнялся. Лампочки загудели ровно. Тени на стенах вернулись на свои места. Вода в бассейне снова стала обычной, скучной, голубой. Дыхание подстроилось следом. Мурашки откатились. Грудь отпустило. Сознание возвращалось с хрустом, как суставы после долгого сидения. И первое, что он почувствовал, – не облегчение, а ярость на самого себя за то, насколько судорожно вцепился в какого-то грёбаного Томаса. Билли резко отстранился, поднял голову. Лицо вспотело, глаза блестели, но слёз не было. Только красные полосы на пальцах, где ногти впивались в кожу. Перед ним – знакомая тощая физиономия, теперь уже с выпученными глазами. Томас дышал часто, смотрел испуганно и жалко, когда понял, что Билли его видит. Мир встал на место. Плитка – плиткой. Свет – светом. Только Билли вернулся не полностью. Он смотрел на Томаса своим самым жёстким взглядом, нахмурившись, но не в силах перейти к привычной физической агрессии. – Сука, – голос прозвучал хрипло, но уже ровно. – Только попробуй хоть кому-нибудь про это рассказать – и ты труп. Никаких переходов в шутку. Чистая констатация. От взгляда хотелось присесть ниже. Томас судорожно кивнул, втянув голову в плечи: – Я… я ничего… ладно… – пробормотал, не отрывая растерянных глаз. Билли откинулся назад, упёрся ладонями в скамью, будто ничего особенного не произошло. Сделал вид, что разглядывает воду. По какой-то причине он был уверен, что Томас никому не расскажет. Не из-за доверия – из-за красной метки, которую сам же на него повесил. Внутри ещё дрожало, но сверху уже легла знакомая броня. Приступ ушёл. – Томас, – сказал он, не поворачивая головы. – Мне было страшно. Тот сочувственно кивнул, внимательно слушая. – Только не вздумай меня жалеть, – добавил Билли. – И не открывай больше рот про Стива. При мне – тем более. Томас тяжело выдохнул: – Конечно, Билли. Я всё понимаю. Пальцы потянулись к его плечу в дружеском жесте, но, заметив движение, Харгроув поднялся и направился к выходу. Без прощаний, без попытки взглянуть ещё раз. Он вышел в коридор. Дыхание уже почти выровнялось, но стоило обернуться, как взгляд зацепился за приоткрытую дверь медкабинета. Мистер Пигден по-отцовски держал руку на плече Стива, медсестра суетливо кружила вокруг. Сам Стив сидел пустой. Почти прозрачный. Он устроился на краю кушетки, сгорбившись, позвоночник сложился внутрь. Плечи опущены, ладони зажаты между коленей, пальцы сцеплены. Он не двигался. Совсем. Только грудь дёргалась неровно, каждый вдох приходилось проталкивать силой. В медкабинете пахло спиртом, ватой и сладковатой аптечной смесью. Белый свет сверху бил безжалостно, подчёркивая всё лишнее: ссадины, припухлость под глазом, кровь, которую до конца не стерли с губы. Медсестра говорила мягко, деловито, но её голос долетал до Стива через вату. Пигден сидел рядом – большой, тяжёлый, с этим своим неловким молчанием, которое должно успокаивать, а давит. – Сейчас будет немного щипать, – сказала медсестра. – Ужас… мальчики в твоём возрасте бывают очень агрессивные, Стив. Тебе нужно быть более… – она сглотнула, снова морщась при виде этого симпатичного, теперь уже разбитого лица, – аккуратным. Жгло, стягивало, выворачивало кожу. Стив не дёрнулся. Он вообще не чувствовал себя целиком – только отдельные сигналы, которые не складывались в тело. Будто его вынули и посадили обратно как попало. Губа едва заметно дёрнулась – единственное предательство, которое он себе позволил. Взгляд упирался куда-то мимо, в белую стену без лиц и имён. Он не плакал, но был слишком близко к той тихой точке, где слёзы не текут наружу, а стоят внутри плотной водой: моргни неправильно – и плотину прорвёт. Билли стало не по себе. Он смотрел слишком долго для того, кто якобы хотел остаться в стороне, и уже собирался уйти. Простоял минуту в сомнениях. «Уходи. Забудь. Продолжай жить спокойно. С Джейсоном. С Томасом, с кем угодно». Потом всё таки рванул к кабинету. Чувство несправедливости вспыхнуло так, словно Стив был виноват в том, что вообще существует. Виноват в бассейне, в каждом его вдохе, в том, что своей слабостью и безысходностью бьёт по тем местам, которые Билли через силу прятал годами. – Ты молодец, что держишься, – сказал Пигден слишком осторожно. Стив едва заметно усмехнулся. «Молодец». Дверь хлопнула резко, громче, чем надо. И он ещё до того, как поднял взгляд, понял, кто пришёл. Не по шагам и не по голосу. Это было как заноза в уже воспалённое место. Билли. Он оттолкнул не до конца закрытую дверь и уставился на Стива горящими, хмурыми глазами. – Какой же ты бездарь, – процедил он и поднял голос. – Как тупая девчонка позволил ему себя унизить при всех. А чего сразу в постель его утащил, педик? Он говорил громко, даже не видя перед собой Стива. Смотрел в зеркало – разбитое, грязное, слабое. Мистер Пигден ошарашенно обернулся и схватил его за плечи, выталкивая из дверного проёма: – Харгроув! Немедленно прекрати! Билли дёрнул руками, отцепляя тренера, и не отвёл взгляда от Стива. – Ты тупой, Харрингтон. Тупой, ничтожный и слабый. – Слова вылетели как пули, через дрожащий голос, но не менее суровый. – Правильно про тебя говорят. Размазня без характера. Вот таким и оставайся, а лучше вообще исчезни. – Слабак. Удар по собственной силе воли прилетел сразу. Он увязывается за Харрингтоном, а выразить это по-человечески не в состоянии. Опять ведёт себя, как недоразвитый псих. Стив поднял глаза медленно, будто проверяя, настоящий ли это Билли или очередной глюк. Каждое слово он услышал отчётливо – про девчонку, про унижение, про слабость. Внутри щёлкнуло. Не взрыв, наоборот – холодный, острый механизм встал на место. Ему показали точку: вот сюда. Сюда направляй. Ответить он не смог. Горло стянуло так, что из него вышел бы либо крик, либо срыв. Он выбрал молчание. Просто смотрел. И в этом взгляде не было просьбы. Одно сплошное согласие. Не увидев сопротивления и борьбы, Билли смотрел. С разочарованием и ненавистью, которая отражалась и в свою сторону. Которая разъедалась на языке и ею так и хочется наплеваться. – Жалкий слабак. – Бросил он напоследок и рывком вышел из медкабинета, толкнув плечом старика тренера. Когда Билли ушёл, мир дёрнулся следом. Стив почувствовал это физически – как потерю последней опоры. Медсестра возмущённо что-то говорила, Пигден раздавал указания, но всё это сползло в фон. Недостаточно. Всего этого было недостаточно. Боль внутри по-прежнему жила, пульсировала, требовала продолжения. Драка оказалась прелюдией. Началом чего-то, что, по его ощущению, должно было закончиться гораздо хуже. Он поднялся резко, сам не понимая, как тело подчинилось. Голова поплыла, но он выровнялся, упёршись пятками в пол. – Стив, стой! – рявкнул Пигден, пытаясь перехватить. Он не стал ждать. Коридор встретил его учебной тишиной – шли уроки. Он шёл прямо, будто видел только одну цель. Сердце билось в горле, кровь стучала в висках, каждый шаг отзывался болью в рёбрах и в челюсти – и это казалось правильным. В это время Томас всё ещё сидел у бассейна. Провёл ладонью по волосам, уставился на гладь. Посидел пару секунд с оценивающим, почти презрительным выражением и харкнул в воду. Будто она не прошла какой-то его личный тест и мотор уже включился. Билли он догнал у стены. Всё случилось резко, грязно, без красивой подводки. Стив врезался в него всем весом, вжал в холодный бетон так сильно, что воздух между ними исчез. Ладонь упёрлась Билли в грудь, выше ключицы, пальцы судорожно сжали ткань. Харрингтон почти нависал сверху. – Ты недоволен? – выдохнул он хрипло, слишком близко. – Этого не хватило, да? Глаза жгло не от слёз, а от напряжения. От злости, которая смешалась с чем-то ещё, более унизительным и слишком интимным. – Тебе надо ещё? – голос сорвался, но он не остановился. – Давай. Ударь. Сделай ещё хуже. Он сам тянулся вперёд, подставляясь, вёл чужую руку к цели. Как если бы новый удар, новая боль по-настоящему, в кость, в кровь – наконец притушила то, что у него внутри. Стив стоял так близко, что чувствовал не только тепло Билли, а и жёсткое напряжение под кожей, тяжесть чужого дыхания, эту электрическую паузу, в которой обычно всё и ломается. Билли проглотил вздох, прижался затылком к стене, рефлекторно сжав кулаки – привычный отклик на вызов. И запнулся, когда поймал его взгляд. На секунду дёрнулся, будто хотел отступить, но упереться было некуда, бетон уже вжал лопатки. – Харрингтон, херню не твори, – выдохнул он тихо, но с шипением прямо в лицо, так, чтобы никто больше не услышал. – Не поднимай шум, клоун. Сердце у Стива било в горле, требуя выхода. Не от страха – от злости, от унижения, от этого застарелого ощущения, что куда бы он ни влез, там уже занято. В голове всё ещё стоял Джонатан с перекошенной рожей, тяжёлый кулак, звук удара. На одну секунду тогда стало легче. На жалкую одну. Потом пришла пустота. Вина. И новая злость – уже на себя. И вот Билли перед ним. Настоящий, живой, холодный. И это бесило сильнее всего. – Смотри на меня, – сказал Стив, голос дрогнул, стал ниже и грязнее. – Не делай вид, что тебе похер. Рука сжалась сильнее, ткань под пальцами натянулась и скрипнула. Ему нужно было это сопротивление – доказательство, что он тут не один, что боль не только в нём. Внутри всё переворачивалось, как будто кто-то взял аккуратно собранную конструкцию «я нормальный», «я всё держу» и швырнул об пол. Из обломков торчали острые штуки – ревность, злость, отчаянная потребность, чтобы его наконец увидели целиком. Не героя, не короля, не спасателя. А вот этого – злого, грязного, битого. – Ты же любишь это, – выдохнул он, с ненавистью, с мольбой и кривой усмешкой разом. – Когда я выгляжу жалко. Когда меня можно толкать, бить, ставить на место. Он склонился ещё ближе, лбом почти упёршись. Слишком близко для ненависти, слишком агрессивно для чего-то другого. Глаза жгло, но не от влаги – от той злости, от которой темнеет по краям зрения и каждое слово становится осколком. Билли смотрел в ответ с тяжелыми бровями и диким, острым взглядом. Где-то внутри щёлкнуло знакомое: страх, злость и что-то неприятно сладкое поверх. – Заткнись. Заткнись, идиот, – прошипел он сквозь зубы. Стив не заткнулся. – Да сделай уже что-нибудь! – вырвалось у него рыком. Звук вышел уродливый, не «по-стивовски», но ему было плевать. Он резко толкнул Билли грудью. Не чтобы отбросить – чтобы спровоцировать. Чтобы стереть эту безопасную дистанцию, в которой Билли всё ещё выглядел собранным и цельным. – Ну же, трус! Голос окончательно сорвался. Он нарывался открыто – телом, взглядом, словами. Подставлялся как под приговор, как под единственное, что сейчас казалось честным. Внутри у Стива была война. И ему нужно было, чтобы кто-то снаружи ударил в ответ – не ради победы, а чтобы подтвердить: это не спектакль, ему действительно больно. Билли коротко расхохотался ему прямо в лицо. Смех вышел резкий, некрасивый, разлетелся по пустому коридору, отскочил от чужих пальцев на его груди. – Слушай, да ты реально больной, – выдохнул он, уже хватающий воздух этим смехом. – Тебя только что размазали, а ты снова суёшь рожу под чужие кулаки. Он дернул плечом и провернул их, резко, отработанным движением. Местами поменялись за секунду – теперь спиной к стене оказался Стив, а Билли нависал над ним. Одна ладонь врезалась в кирпич рядом с виском, другая ухватила ворот толстовки, сминая ткань в кулаке. – Хватит из себя мученика лепить, – голос сел, но стал ровнее. – Байерс тебе морду набил, теперь ты прешься ко мне. Чё, по кругу решил пройти? Я и не удивлён. Он говорил почти в тон ужасной шутки, но пальцы на вороте дрожали больше, чем нужно. Теми же пальцами он когда-то пожал эту руку на школьном дворе – одно единственное рукопожатие, которое должно было там и умереть. Но рука осталась в голове, лезла в сон, в тренировки, туда, где быть не должна была. – Посмотри на себя, король, – Билли наклонился ближе, так, что слова ложились тёплым выдохом на разбитую губу. – Тебя валят при всех – ты валяешься. Тебя унижают – ты бежишь ко мне за добавкой. – Ты хочешь, чтобы я тебя добил? – спросил он почти буднично. – Честно? Пауза повисла тяжёлая. В ней были и удары сердца, и запах лекарства с медпункта, и кровь, которой ещё не до конца отмыли воротник. Стив дышал часто, взгляд не отводил. Опасность чувствовалась телом. Не абстрактная угроза «репутации» – та самая, от которой нормальные люди не идут в воду, если не умеют плавать. Билли знал этот привкус. И знал себя: в такие места его всегда тянуло первым. – Эй, – губы дёрнулись в ещё одной улыбке – почти детской, но злой. – Стив. Это ты сюда пришёл. Он чуть ослабил хватку и тут же снова подцепил ворот двумя пальцами у горла – будто проверял, не сорвётся ли. – Мне плевать на твою боль и на твою разукрашенную рожу. Ты просто меня бесишь. Внутри кольнуло от лжи, но он привычно оттолкнул. – Я могу затеряться в толпе. Ты – уже нет, – добавил он. – И скажи спасибо не мне. Для себя это звучало по-другому: толпа безопасна, толпа предсказуема. А тут один упрямый, с разбитым лицом, который умудряется выносить ему мозг сильнее любого Нила. Билли наклонился так близко, что лбы почти столкнулись. – Ты мне сейчас угрожаешь или предлагаешь? – спросил вполголоса. Чем ближе Стив, тем яснее было: это не драка. Здесь нельзя один раз ударить и уйти. Если начать – чистым отсюда не вылезет никто. Мысль мелькнула и была тут же затоптана. – Знаешь что, – Билли дернул его за толстовку вниз, коротко, отрывисто. – Хочешь боли – иди обратно к своему фриковатому фотографу. Пусть дальше тебя «воспитывает». Он отпустил ворот и вместо удара толкнул его плечом – достаточно резко, чтобы оторвать от стены, но не уронить. Жест, похожий на точку. – А мне хватит того, что ты мне мозги ебёшь одним своим видом, – бросил уже громче. – Раздражаешь. Дышать Стиву стало тяжело сразу. Не рывком – вязко, пространство коридора превратилось в густую воду. Отказ ударил не по самолюбию и не по гордости, а туда, где он прятал всё это время свои мысли, как гвоздь под кожей. Боль должна была накрыть, заглушить, стереть. А её не дали. И это оказалось хуже удара. Он остался стоять, когда Билли отступил. Не двинулся, не моргнул. Грудь ходила рывками, звук каждого вдоха вылезал наружу. Губы дрогнули – не от слёз, а от злости, которую так и не выпустили. – Да пошёл ты, – выдал он хрипло, рвано. Голос был чужой, грубый, надломленный, без привычной Харрингтоновской ухмылки, будто всё, чем он себя подпирал, осыпалось прямо сейчас. Он криво усмехнулся, больше от боли, чем от шутки. – Знаешь, что самое смешное? – Стив сделал шаг вперёд, намеренно снова сокращая расстояние. – Ты реально веришь, что особенный. Что ты выше всего этого дерьма. Билли застыл, посмотрел сверху вниз. Уголок рта дёрнулся в насмешливую улыбку, глаза остались холодными, пустыми – таким взглядом он пугал других ещё до того, как начал пугать себя. – А ты просто ещё один выродок, Билли, – выплюнул Стив. – Такой же, как все. Только с красивой мордой и вечной истерикой. Он бил прицельно, туда, где больно. Если ему не дали боли – он вернёт её сам. – Ненавижу тебя, – добавил уже тише, почти не для него, ставя себе внутреннюю точку. Повернулся резко, плечом чиркнул по стене, и пошёл по коридору, не оглядываясь. Шаги отдавались гулко, неровно. Внутри всё крутилось, переворачивалось, скребло. Мысли, которые он столько времени пытался утопить, поднимались наверх – громкие, липкие, слишком ясные. Глядя, как Стив уходит, Билли намеренно не оборачивается в сторону толпы. Дёргает щекой и устремляется к выходу. Резко гонит на машине неизвестно куда. Быстро и резко, желая убежать от самого себя, от этого конфликта. От того, что снова повёлся на поводу у эмоций. – Харрингтон! Голос мистера Пигдена режет, как свисток. Стив не сразу соотносит, что зовут его. – Ты куда собрался? Марш обратно в медкабинет. Живо. Он хочет огрызнуться, выдать что-то едкое. Вместо этого просто кивает. Пусто, механически. Возникает ощущение, что его вытащили из собственного тела и теперь двигают за плечи. В медкабинете пахнет тем же, только теперь с примесью внутреннего разложения. Медсестра молча доводит дело до конца: обрабатывает ссадины, прикладывает холод, бормочет что-то про драки и про то, что голову надо беречь. Слова пролетают мимо. Он смотрит в потолок и думает, что внутри него окончательно сломалось – не с треском, а тихо, как тонкая нить. – Езжай домой, Стив, – говорит мужчина уже мягче, но всё равно строго. – На сегодня хватит. На парковке его догоняет Джонатан с фотоаппаратом в руках. – Стив, – окликает он осторожно, так, как обращаются к дикому зверю. – Подожди. Я… я хотел сказать, что мне жаль. Я не хотел, чтобы всё так вышло. Я не хочу с тобой враждовать. Он говорит искренне, аккуратно дозируя каждое слово. Как всегда. Стив смотрит на него долго. Без злости, без ревности, вообще без каких-либо признаков реакции. – Мне плевать, – отвечает он спокойно. Степень спокойствия звучит страшнее крика. – Делай что хочешь, будь с кем хочешь. Дерись, мирись, извиняйся. Мне наплевать. Джонатан застывает, будто собирался добавить ещё что-то, но Стив уже отворачивается, достаёт ключи и садится в машину. Двигатель заводится с первого раза. Когда он выезжает с парковки, руки всё ещё дрожат на руле. Не от страха, а от пустоты. От того, что боль, которую он вызывал на себя весь день, так и не пришла в нужной форме, а значит, придётся остаться наедине с собой. Столкнуться с навязчивыми, ненавистными своей постоянностью мыслями. Он едет домой на автомате. Повороты знает наизусть, светофоры проезжает на жёлтый – не потому что спешит, а потому что всё равно. В радио фоном, едва различимо, играет один из хитов Billy Idol. В груди стоит пустота, плотная, как вата, и только глубже пробивается раздражение: на Билли, на Байерса, на себя, на этот день, который отказывается заканчиваться. Дом встречает тишиной. Слишком аккуратной и чистой. Лестничная дорожка вылизана, газон подстрижен; картинка из буклета, где ничего плохого не происходит. Он глушит двигатель и пару секунд просто сидит, лбом упершись в руль. Дыхание поверхностное. Губа снова едва заметно дёргается, он сжимает челюсть, возвращая лицу привычную маску, и выходит из машины. Дверь в дом не заперта. – Стив? – женский голос доносится из гостиной. Ровный, без тревоги, как вопрос про купленное молоко. Анна стоит у кухонного острова с кружкой в руках. Домашний свитер, волосы убраны небрежно, лицо спокойное, почти без выражения. Она смотрит на него внимательно – не по-матерински, не с волнением, а оценивающе, как на вещь, у которой обнаружился дефект. Взгляд скользит по лицу: разбитая губа, тяжёлый синяк под глазом, который он даже не попытался скрыть. – Что случилось? – без повышения тона, без «боже», без шага навстречу. Стив останавливается в коридоре, даже не разуваясь. – Упал, – отвечает сразу. Слово выходит плоским, почти убедительным; врать в этом доме он научился давно. Женщина чуть наклоняет голову, проверяя эту версию на прочность. – В школе? – Угу. Пауза. Она не спрашивает «кто», не произносит «надо было быть осторожнее», не предлагает лёд или перекись. Просто смотрит так, как смотрят люди, которым важно только одно: чтобы чужая проблема не стала их личной. – Отец знает? – спрашивает она через секунду. Вот что действительно важно. Не он, не боль, не кровь, а статус. Отец. – Нет. – Хорошо, – кивает она. – И не надо. Он сегодня не в настроении. Она делает глоток из кружки и отворачивается, словно разговор закрыт. Перед ней стоит не подросток с дрожащими руками и развалившимся изнутри миром, а сосед, сообщивший про протекающий кран. Внутри у Стива что-то неприятно оседает. – Тебе нужно что-нибудь? – добавляет она уже через плечо. Формальный вопрос для галочки. Он смотрит на её спину, на ровную линию плеч, на отточенную дистанцию. – Нет, Анна, – слишком резко, срываясь на этом беззаботном тоне, отрезает он. – Всё нормально. Анна кивает, принимая ответ без малейших сомнений. Он поднимается по лестнице, с каждым шагом чувствуя, как тело становится ватным. В комнате закрывает дверь и прислоняется к ней спиной. Потолок слишком белый, кровать слишком аккуратная, воздух слишком спокойный. Он медленно сползает вниз, садится прямо на пол, подтягивает колени. Боль наконец добирается – не физическая, а та, что приходит, когда никто по-настоящему не спрашивает, что с тобой. Стив закрывает глаза и впервые за весь день позволяет себе тихий, едва слышный выдох, как если бы любое более резкое движение могло рассыпать его окончательно. Даже машина Билли уже механически запоминает важные детали. Он снова на заброшенной парковке. Сигарета в зубах. Дышит беспокойно, качает кудрями и вертится, хлопая по карманам в поисках зажигалки. Взгляд упирается в зеркало заднего вида. Он замирает, смотрит на своё отражение несколько секунд, затем убирает сигарету и отворачивает зеркало в сторону, молча прислоняясь к креслу. Руки нервно теребят джинсы и чехол сиденья, не находя себе применения. Несколько глубоких вдохов – и он опускает лоб к стеклу. Дорога вдоль трассы уходит к лесу. Высокие ёлки, редкие жёлтые деревья и линия горизонта. Далёкий, мутный слой выхлопов, бумажного мусора и всего, чем дышит этот город. Он смиренно хлопает глазами. Перед глазами – тёмные точки. Не те, что на потолке в помещении бассейна, и не то, что создаёт пространство в вязаных свитерах. Те самын, до боли запоминающиеся, родинки. Пальцы впиваются в кудрявые волосы и отбрасывают их назад, вместе с ними пытаясь оттолкнуть собственный характер. Билли прикусывает палец, на физическом уровне ругая себя за то, что ворвался в медкабинет. Слишком шумно, слишком прямолинейно. Он и так не тот парень, который может похвастаться манерами, но сейчас дело уже не только в этике. Всё это перерастает в настоящую зависимость. И от чего? От тех ногтей, что впивались в запястье. От тех глаз, которые смотрели с самым чистым и сильным чувством – ненавистью. Эта ненависть стала колючей проволокой, обмотавшей их обоих и не дающей рвануть в сторону. Он кусает палец сильнее. По ощущениям это напоминает влияние психотропных. Билли живёт, ходит на тренировки, шутит в раздевалке, присутствует в настоящем. Страдает от резких разрывов чего-то глубинного, но тянется «за дозой» снова и снова. Как с этой старой приставкой: клянётся себе, что выключит и забудет, но иглы на проволоке врезаются в кожу, и никакого выбора уже нет. Пальцы тянутся к шее, скользят по коже, по ключице и рассеянно уходят куда-то в сторону. Он сидит в своём убежище ещё минут двадцать. В итоге всё равно трогается с места, выезжает с парковки, и ощущение лжи сопровождает его даже здесь – в единственной точке, где он привык считать себя честным хотя бы перед самим собой.