Пока никто не видит

Глаза пустые. На столе бардак. На полу одежда. Шкаф не закрыт. Ночь за окном выглядит нереальной. Как и всё остальное на фоне того, что навалилось за день. Он устало выдыхает и потирает переносицу пальцами. Звёзды спрятаны за мыльными облаками. В соседних дворах лают собаки, перекидываясь редкими криками. Билли сглатывает и оглядывается по сторонам, проверяет, нет ли невидимых свидетелей. Ночь – странное время: и загадка, и мягкий кислород. В эти часы мысли разрешают себе идти куда хотят. В голову лезет вечное «а что, если бы…» Если бы что? Если бы он тогда ударил его? Билли морщит нос. Скорее всего, стал бы бояться себя ещё сильнее. Сна всё равно нет. Он хрустит шеей и подходит к окну, глядя наружу. Даже небосвод встречает взгляд с вызовом. Звёздочки. Мелкие светлые точки. Интересно, где ещё на теле Стива прячутся такие же телесные звёзды. Перед глазами вспыхивает картинка, от которой становится стыдносамому себе. А что, если бы тогда в ванной пальцы переплелись не в захвате, а иначе? Сердце бьёт резко, глаза распахиваются шире. В висках отзывается старое, слишком реальное воспоминание. Мужская, злая хватка. Грубые слова врастающие в ядовитую желчь. – Кошмар какой… – шепчет он, закрывая лицо ладонями и качая головой. Ему не хочется об этом думать, но мозг всё равно возвращается туда. Каждый круг заканчивается одинаково – ненавистью. Перекладыванием вины на того, кто стал катализатором этого внутреннего месива. Он резко дёргает шторы. Звёзды снова теряют очарование. Кому они нужны с их привычкой тухнуть, когда есть лампы. Включает свет и тянется к единственному, что когда-то казалось важным. Поднимается, подходит к стопке журналов, которые пластами закрывают что-то слишком ценное. Из-под глянца торчат деревянные углы, напоминают о себе и незаметно собирают по швам расшатанные нервы. Резкий вой сирены на улице перерезает комнату. Билли вздрагивает и ругается сквозь зубы. Скорая мчится к дому какой-то старушки, как короткий показательный урок по теме «всё быстро заканчивается». Он опускает руки. Рано расслабляться. Дерево за журналами осталось не тронутым. Поднимается из-за стола, понимая, что в этой комнате ему уже нечего делать. Хочется погрузиться в ночь. Закидывает куртку на плечи и выскальзывает в коридор. По пути резко притормаживает у комнаты Макс, приоткрывает дверь и смотрит в щель. Глаза у неё мирно прикрыты, дыхание ровное. На столе тусклый ночник, на полу тетради и книжки. – Спит мелкая дрянь, – бурчит он. Вспоминает утренний рывок к драке, тот взгляд – честный, испуганный. Она неслась с искренним беспокойством. Он ещё какое-то время стоит в дверях, просто следит за тем, как поднимается и опускается её спина, и тихо прикрывает дверь обратно. Ночная трасса встречает пустотой. Машин нет, фонари рисуют ровный свет. Дорога чистая, свободная, послушная. Можно делать с ней всё, что угодно. Педаль плавно уходит в пол глубже, руль ложится в ладони удобнее. Пальцы стискивают обод крепче, и он сознательно держит курс. Нет никакой либо души, которая его осудит или заметит. Ночью можно. Он останавливается у тротуара и смотрит наружу. Адрес он выцепил у Томаса ещё на первой неделе. На всякий случай. Тогда план был простой и тупой: приезжать сюда пьяным и будить его музыкой. Сейчас эта идея вызывает только кривую ухмылку и лёгкое отвращение к себе. Улица тихая, аккуратная. Чужие дома выстроены, как витрина – идеальные фасады, ровные лужайки. Свет в окнах гаснет один за другим. Ночь здесь мягкая, тёплая, как ватное одеяло, которое никто не пытается сорвать. В этом районе даже темнота ведёт себя прилично. Билли опирается предплечьями на руль и глушит двигатель. В салоне становится тише, звук шоссе отступает. Он просто смотрит на дом, пытаясь угадать, какое из окон его. Спит ли он. Насколько сильно у него болит тело. Есть ли внутри хоть тень сожаления за своё падение перед всей школой. Мотор остывает, возду. Тишина работает, как обезболивающее. Билли позволяет себе на секунду довериться этой безопасности. Опустить плечи. Не решать, не нападать, не оправдываться. Стив не спит всю ночь. Сидит на краю кровати, сгорбленный, с локтями на коленях, ладони повисли между ними. Лампа не горит, свет из коридора пробивается полосой под дверью и оставляет комнату в ровном, сером полумраке. Этого хватает, чтобы видеть распухшую губу, синяки на костяшках, тяжёлые тени под глазами. Боль живёт фоном, а не вспышками. Тяжёлая, глубокая, с ощущением, что его били не кулаками, а временем. Рёбра тянет на вдохе, челюсть ноет при каждом движении языка, в голове тупо пульсирует. Но сильнее всего режет не это. Он возвращается к Билли. Не к формальным фразам, а к тому, как звучал голос, к тяжести руки на груди, к отказу, который перекрыл единственный выход. Стив уверен: если бы тот ударил до конца, было бы проще. Телесная боль честнее. У неё есть границы. Отказ расползается и ни за что не цепляется, просто растёт внутри, как плесень. Он переводит взгляд на окно. За стеклом тихо, спокойно, правильно. Ночь висит плотным слоем, прикрывая чужие окна. Улица выглядит, словно ни у кого здесь никогда не бывает проблем. Как будто кто-то сейчас за этим окном над ним насмехается. Мысль о Джонатане всплывает не ревностью, а усталостью. Лицо, кулак, взгляд парня, который перестал быть чьей-то тенью. Рядом – Нэнси. Когда-то «его» Нэнси. И вдруг внутри тихо. Никакого рваного жжения, ни провала, ни привычного желания «вернуть». Только ясность: всё, конец. Он не хочет её обратно, не хочет бороться. Просто принимает. В этом пространстве Стив ощущает странную свободу: можно не быть «парнем Нэнси», не быть «королём», не быть ничьим. Просто лежать лицом в темноту и дышать. С Билли всё иначе. Там не облегчение. Там чистая ненависть. Он знает это. Холодная, липкая, слишком близкая. Ненависть, которая умеет держать за горло, которая знает его дыхание и слабые места. Она нарушает дистанцию, лезет под кожу. Стиву мерзко от того, насколько она интимна. Насколько сильно он её ждёт и провоцирует. Он откидывается на спину, уставившись в потолок, и смотрит в одну точку до тех пор, пока та не расползается. Ближе к рассвету его всё-таки вырубает – коротким, тяжёлым, без снов. Ночь наконец заворачивает его до конца и хоть на пару часов даёт тишину. Тем временем Билли спит, согнувшись над рулём, в чужом районе, у чужого дома. Машина остывает, стекло запотевает изнутри. Ночь держит его так же крепко, как держала Стива – только в других стенах. Его будит стук по стеклу. Свет режет глаза. Веки поднимаются с трудом, ресницы слиплись. Солнце лезет в салон розовато-ранжевым, стёкла изнутри покрыты мутным налётом. Шея ноет, спина затекла, во рту вкус пепла. Первые секунды он не понимает, где находится. Он щурится одним глазом, потом открывает второй. Зрачки сужаются, панель с часами наконец выстраивается в резкость. Билли дёргается, выпрямляется так резко, как будто его застали за чём-то непристойным. Первым делом смотрит на время. – Бля… – воздух вылетает сам. – Бля, бля, бля… Он действительно провёл всю ночь напротив его дома. Не у бара, не на пустыре, не под мостом – прямо здесь, перед аккуратным, правильным домиком Харрингтонов. Граница пройдена далеко. По ощущениям это не «чуток переборщил», а крупная ошибка, о которой обычно вспоминают с фразой «ты вчера вообще…». Он плавно трогается, выезжает без шума, с надеждой, что дом ещё спит. Это не забота о чужом отдыхе. Это голый страх, что его увидят. Машина ныряет в переулок, прячется за углом. И только там он прибавляет газ. – Ебанный Харрингтон, – выдыхает он, и сладкие объятия ночи стали ощущаться хитрым, душевным изнасилованием. Стив просыпается от света. Солнце лупит в окно честно и громко. Тело отвечает тупой болью. Он садится медленно, осторожно, и взгляд цепляется за лист бумаги на столе. Записка от отца – короткая, ровная: «Уехал. Буду в семь. Вечером разговор. Серьёзный разговор, Стив». Ни «как ты», ни одного вопроса. Он мнёт лист в пальцах, потом аккуратно расправляет и кладёт обратно. Внутри дергается знакомая мышца: не подвести, не стать проблемой, не ломать чужую картинку. Он одевается, стараясь лишний раз не ловить своё отражение, но зеркало всё равно ловит его. Выходит на крыльцо, щурится от света. Холодный воздух врезается в лицо, в голове всё ещё тупо звенит. Он почти доходит до машины, когда слева звучит голос: – Эй, Стив. Сосед – вечная шапка, вечная кружка кофе, местный наблюдатель. – Слушай, странная штука, – он подходит ближе, понижает голос, как будто делится сплетней высшей категории. – Ночью тут какой-то псих торчал, на кэмероне. Тачка не из наших, я всех знаю. Сидел, дрых в машине, как сторож. Прям напротив вас. У Стива внутри щёлкает. – И? – спрашивает он, хотя ответ уже лежит сверху. – Да ничего. Я по стеклу ему стукнул – он подорвался и сразу свинтил, – сосед криво усмехается. – Ну, мало ли, вдруг это к тебе. Район-то у нас тихий, здесь таких чудиков не любят. Стив качает головой, но имя всплывает мгновенно. Билли. Кэмерон. Ночь. Чужой в «тихом» районе. Он садится в машину, хлопает дверью сильнее. «Что ты здесь делал?» «Зачем?» «Или это уже у меня поехало?» Ответов нет. Только утренний свет, который безжалостно подсвечивает ночную шалость с обоих концов – и возле аккуратного дома, и в голове у каждого из них. Макс замерла с ложкой хлопьев у рта и посмотрела на него так, как всегда смотрела: как на кого-то слишком громкого, импульсивного и упрямо тупого, чтобы воспринимать каждое слово всерьёз. Волосы стянуты в кривой пучок, на футболке жирное пятно. – Что? За тобой копы гонятся? Билли вытер нос тыльной стороной ладони, прошёл мимо и, бросив критичный взгляд, сказал: – Одежды нормальной нет? Переоденься. – Дёрнул её за край рукава и свернул в свою комнату. Свет становился ярче, пробирался во все щели, Макс прищурилась, посмотрела туда же, куда и он, и вернулась к миске. На его замечание даже не дёрнулась. Это у них давно вместо «доброе утро». Он снова прикусил большой палец, окинул комнату взглядом: бардак по всем фронтам. Когда он вообще успел так запустить своё пространство. Мысли опять поползли в привычное русло, и, ругая себя чужим голосом, он начал собирать одежду и швырять её в открытый шкаф. Не до аккуратных стопок. Быстрые, рваные движения, книги – обратно на полки, таблетки – в ящик стола, всё подряд на свои места или рядом. Сморщился, увидев забитую пепельницу и серый круг пепла вокруг. На прах похоже. Снова вытер нос, смахнул всё это в мусорку под столом. Вспомнил, что даже не успел умыться. Всё с рук валится. Пробормотал себе под нос и резко пошёл к ванной. Вцепился в дверную ручку – и замер. Дал себе паузу. Стоял, уставившись в трещину на краске, и вдруг поймал себя на том, что сомневается в элементарном. В последнее время это происходило слишком часто. …Дверь открывается. Стив появляется у школы с опозданием, когда урок уже идёт, а коридоры шумят своим обычным хаосом. Он морщится – от звука, от света, от того, как искажает его лицо стекло. Выглядит он не как герой после драки, не как «круто потрёпанный». Под глазом тот же опухший синяк, губа треснувшая, ворот куртки перекошен, будто он так и не нашёл в себе сил застегнуться нормально. Он идёт по коридору и чувствует взгляды. Кто-то быстро отворачивается, кто-то, наоборот, пялится, не скрываясь. Раньше эти взгляды были топливом. Сегодня – наждачной бумагой. Вот они, привычные голоса, смех, крошечные стаи по три-четыре человека. Один из таких – Терри. Тот самый, что всегда смеялся громче всех, когда шутил Стив, поддакивал, ловил на себе одобрение. Один из тех, кто существовал рядом только потому, что это было выгодно. Терри медленно проводит по нему взглядом сверху вниз и криво усмехается. – Чёрт, Харрингтон, – растягивает он, нарочито громко. – Тебя что, грузовик переехал? Или это новый стиль – «король после свержения»? Дружки прыскают. Не очень уверенно, но достаточно, чтобы стало шумнее. Стив останавливается. Где-то в животе поднимается знакомое сухое тепло – не ярость, а тяжёлая усталость от того, как мир снова и снова тычет его лицом в грязь, проверяя, сколько кругов он ещё выдержит. – Говорят, ты знатно отхватил. Байерс тебя размазал, да? Слово цепляет. Не потому что неправда. Потому что все уже сложили картинку без него. Пальцы сжимаются в кулак. – Ты слишком много говоришь, – голос ровный, но под ним треск. – А ты слишком мало теперь значишь, – отвечает тот, уже смелее. – Раньше ты бы за такое мне челюсть сломал. А сейчас что? – наклоняет голову. – Даже Нэнси тебя больше не… Стив не даёт закончить. Делает шаг вперёд, плечо почти врезается в грудь, расстояние исчезает до уровня дыхания. Смотрит прямо в глаза, не мигая. Ни тени прежней ухмылки. Там другое – высушенное чем-то внутренним. – Раньше ты был никем, – тихо говорит он. – И сейчас тоже. Тишина сжимается узлом. Дружки мнутся, переглядываются. Терри сглатывает и чуть отступает, взгляд соскальзывает в сторону. Фыркает что-то невнятное и уводит свой кружок дальше. Стив остаётся на месте. Сердце бьётся глухо, тяжело. Руки всё ещё дрожат, но не от страха. Чувства никуда не делись. Легче не стало. Он двигается дальше по коридору, с ощущением, что остальные видят не синяки, а то, что за ними. У входа тревога постепенно стягивается в животе у Билли комом. Такой день, когда кажется, что все уже обо всём в курсе. Почему они улыбаются, когда смотрят в его сторону? Почему шепчутся? Он не ухмыляется в ответ. Лицо каменное, дрянная маска, которой он пользуется, когда не готов объяснять ничего. Легче снова обвинить всё вокруг. – Эй, Билли, – с улыбкой подходит Джейсон, разводит руки. – Утро доброе. Хлопок ладоней. – Утро, – сухо. Как факт, который пришлось признать. «Лучше бы и не наступало». Джейсон щурится, рассматривает его внимательнее. Улыбка становится шире, но глаза цепляются за мелочи. Кадык у Билли дрогнул. – Видел, что ты вчера был не в духе. Билли тяжело выдыхает и ненадолго поднимает голову к небу. Осенний воздух разрезан золотыми листьями и серым небом, слишком красивым для этих разговоров. Карвер облизывает губы, прикусывает нижнюю, будто отфильтровывает лишнее, и уже спокойнее добавляет: – У многих парней в команде сейчас трудные времена. Под «многими» он имеет в виду одного. Но в обобщении безопаснее. Харгроуву деталей не надо. Он хмыкает, тёртым движением чешет подбородок: – Пусть тогда учатся подниматься с колен после удара. Джейсон чуть хмурится, смотрит в сторону стадиона: – Может, тогда не будешь обратно сталкивать их на эти же колени, – бросает вполголоса, не особо скрывая раздражение от чужого самолюбия. Билли слегка наклоняет голову, уже готовый накинуться, принимая реплику как прямой удар. Но Джейсон не даёт ему разогнаться, ловко сглаживает: – Ты сильный спортсмен. Но, как сказал тренер, превосходство надо показывать перед соперниками, а не перед своими. – Своими? – хрипло пересматривает слово Билли, обводя языком верхний ряд зубов. – Я тебя умоляю. – Улыбается снисходительно. И уже честно выдаёт то, что даже не собирался скрывать. Своё презрение к людям. – Я скорее вскроюсь, чем доверюсь кому-нибудь из этих говнюков, – говорит спокойно, – То, что между мной и Стивом, касается меня и Стива. – Сплёвывает в сторону, чтобы не звучать слишком приторно. – А что там у Стива с конченным фотографом, касается их. Подносит сигарету к губам, знакомый ментоловый Salem привычно ударяет в нос. – Вопрос в другом. С какого хрена его фан-клуб решил, что имеет право на претензии? – выдыхает в сторону. Не в лицо. Мелкая вежливость, которую он себе иногда позволяет. В Карвере есть что-то, что не отталкивает и не вызывает желания тут же сломать. Джейсон молчит. Правила он знает не хуже Билли. Понимает, что может и хочет – это разные вещи. Ответа не даёт. – Так что подумай, дружище, – заканчивает Билли. – Уверен ли ты, что я тут настоящее зло. – Я тебя услышал, Билли, – коротко кивает Джейсон и хлопает его по плечу. Голубые глаза остаются ровными. Ни восторга, ни особой злости. Просто трезвый взгляд, много слышит от всех сторон. Билли щёлкает языком, кивает в ответ и проходит мимо, заходя в школу. Стив идёт дальше по этажу с ощущением, что с него содрали один слой кожи. Шум, смех, хлопки дверей – всё это пролетает мимо. Зацепить не может, а пробить – легко. Он ловит себя на том, что снова думает о Билли. О том, как тот нависает, как держит, как отказывает, выбивая единственный выход. На повороте он замечает его сразу. Невозможно не заметить: плечи напряжены, челюсть сжата, взгляд уходит сквозь людей. Выглядит нормально. Билли, проходя, неосознанно грызёт губу и сканирует коридор. Засекает Бекку – сегодня высокий хвост, макияж до миллиметра. Ноги в короткой юбке, выражение лица надутым остаётся с позавчерашнего разговора. Он даже не думает извиняться. Не собирается строить с ней что-то, о чём мечтают Нэнси или Крисси, или любая другая красотка. Но взгляд всё равно держит: знает, что выглядит хорошо, и использует это как оружие. Бекка отворачивается первой. Билли невпечатлённо вздёргивает бровь и идёт дальше. – Харгроув, – голос за спиной режет по нерву. Коридор отзывается гулким эхом. Он даёт себе пару секунд. Не оборачивается сразу, делает вид, что не расслышал. За это время успевает мысленно проклясть Джейсона с его «трудными временами» и Бекку со своей обидой: если бы не они, он уже был бы в классе и ещё немного оттянул этот момент. Утром, когда включал свет в комнате, уже знал, что Стив всё понял. И что молчать он не умеет. Конечно подойдёт в школе, при живых стенах, там, где у Билли срабатывают самые примитивные реакции. В его голове виноваты все, кроме него. Он всё-таки разворачивается. Стив стоит на расстоянии одного шага. Лицо побитое, но твёрдое. – Пойдём, – кивает в сторону бокового коридора. – Поговорить. Без лишних предисловий. Без просьбы. Просто ставит перед фактом. В пустой комнате Стив резко захлопывает дверь, прижимается к ней спиной, выдыхает слишком шумно. Взгляд бегло режет пространство, как будто он ищет, за что спрятаться. Билли молчит. Смотрит не на него, а куда-то выше. – Если ты в очередной раз хочешь рассказать, как меня ненавидишь, – говорит он первым, не поднимая глаза, – то не трать моё время. Пауза затягивается. В какой-то момент это уже звучит как наказание самому себе. Он всё-таки смотрит на Стива и первое, что ловит взгляд – кривой воротник толстовки. Ткань съехала, торчит как заноза. Руки двигаются быстрее головы. Кивает невпопад, делает шаг ближе и, не подумав, дёргает ворот на место, одним резким движением выправляя. Как пепельницу и вещи утром. Тут же отводит взгляд на потолок, будто ничего не было. Неловкость не показывает, но грудь отпускает, когда ткань садится. Стив чувствует тепло пальцев у ключицы, нажим, привычную уверенность, будто у того уже есть на это право. Тело реагирует быстрее мысли. Внутри что-то сжимается и расправляется одновременно – злость, стыд, какое-то странное облегчение. Его увидели – и тут же этим же жестом как будто опустили. Улыбка не появляется. Голос садится ниже. – Зачем, – начинает он и застревает на этом слове. Делает вдох. – Зачем ты стоял у моего дома? – спрашивает тихо, ровно. И именно от этой ровности вопрос превращается в угрозу. – Не надо делать вид, что это случайно, – наклоняет голову. – Ты не настолько тупой. Брови у Билли дёргаются вверх. Вопрос витал в воздухе с момента, как он выехал из этого района. Конечно, Харрингтон всё сложил. Конечно, не отпустит. Он выдыхает, проводит ладонью по лицу – той самой, которой только что поправлял ему воротник. Пальцы соскальзывают по щеке, задевают рот. Щетина царапает линию жизни, возвращая в реальность. Первое, что хочется сказать: «Кретин, это был не я». Даже для него это звучит дерьмово. Та степень вранья, после которой самому себе прописывают. Доигрался в павлина. Такой машине не спрятаться в чужом районе. Тем более – всю ночь. Он рывком втягивает воздух, опирается плечом о стену и, прикрывая рот рукой, всё-таки говорит. Пока что вполголоса: – Просто услышал, что в этом доме живут добровольцы на роль избитой жертвы. Решил проверить, очередь большая или нет. Уголок губ дёргается. Усмешкой это назвать сложно. Механика. Шутка падает на пол как пустая банка. Но он всё равно кидает её вперёд – привычка. Ему проще начать с дешёвого номера, чем стоять в этой тишине, где слышно, как у него сердце стучит о рёбра. Стив не реагирует. Никакого хмыка, никаких закатываний глаз. Просто смотрит. Билли сухо кашляет, выпрямляется, скрещивает руки на груди, собирая себя по частям: – Вот об этом я и говорю. Ты всё раздуваешь, Харрингтон. Че за стрёмная привычка? – Уже громче вдавил. Он чувствует, как под футболкой сводит плечи. Тело выдаёт то, что он пытается спрятать голосом. Приходится продолжать, пока не стало слишком заметно: – Это ты решил, что я специально там сидел и ждал, пока ты выйдешь. – Голос становится ровнее, в нём появляется привычная насмешка. – Сюрприз. Я просто уснул. Люди вырубаются. В машинах, на ходу, где угодно. Он щурится, наклоняет голову, изображая удивление: – Не говори, что реально решил, будто я приезжал туда из-за тебя. Плечо чиркает по стене. Руку к шее тянет автоматически, но он оставляет её на месте, будто только это удерживает от полного признания. – Хотя, – добавляет тише, – будь я на твоём месте, тоже цеплялся бы за любую мелочь. Лишь бы почувствовать, что кому-то ещё не плевать. Слова отскакивают от него самого. Не потому что слишком жёстко для Стива. Он и хуже умел. Просто в этот раз попадает в цель по обе стороны. Он сглатывает, не поднимая взгляд. На секунду становится стыдно до дрожи. За то, что вчера действительно показалось: вот человек, которого он хочет видеть. И это – худший выбор из возможных. Проклятая, хитрая ночь. – Не оправдывайся хотя бы тут, – спокойно режет Стив. Слышно, как эта фраза попадает по мужскому упрямству точнее любого удара. Медленно разводит старые швы, не повышая голос. Билли замирает. Все его трюки про «все дерьмо, один я царь горы» в этот момент выглядят спектаклем. По крайней мере в глазах человека напротив. Мысли разлетаются, внутри на секунду становится тихо. Опять молчит. Уже достаточно долго. А потом язык выдаёт то, что точно не стоило выпускать наружу: – Кстати, а заешь, звёзды не сами решают гаснуть, – бурчит он, уже не контролируя интонацию. – У них просто топливо заканчивается. – Хмыкает. – На физике услышал. Звучит лениво, как случайный факт, который прилетел в голову не вовремя. Издёвки в голосе нет. Он наконец поднимает глаза. Взгляд чистый, странно открытый – без привычной злобы, без натянутого высокомерия. В этом на мгновение читается почти благодарность: за то, что его поймали, но не добивают, за право хоть секунду не играть роль. Секунда кончается. – Короче, не забивай голову, Харрингтон, – говорит уже своим обычным тоном. Отталкивается плечом от стены, делает шаг мимо него. – Гуляй пока, – бросает напоследок, не оглядываясь. Не как угрозу и не как заботу. Просто точка. Шаги быстро теряются в общем шуме. Мысль, ради которой он ночью поехал к этому дому, никуда не делась. Просто ушла глубже, туда, где её не видно. И, похоже, дальше будет прятаться всё старательнее. Как маленькие пятки, трясущиеся от лязга ремня. Стив остаётся стоять. Коридор снова наполняется звуками: шаги, смех, хлопки шкафчиков, обрывки разговоров. Всё это идёт мимо, ибо внутри гораздо громче. Ощущение, что его развернули лицом к собственным внутренностям и оставили смотреть. Он ненавидит себя за это. За то, что так легко подставился под чужое точное наблюдение. За то, что часть внутри – самая честная и самая беспомощная – кивнула: да, так и есть. Он идёт к своему шкафчику машинально. Открывает дверцу, почти засовывает туда голову, чтобы отгородиться от коридора хотя бы металлом. Ладонь вцепляется в край. Пальцы дрожат, сжимают металл до белых костяшек. Воздух вдруг становится тяжёлым. Не хватает глубины вдоха. Грудь не болит, её словно стягивает ремнём. Сердце сбивается: удар – пауза – ещё удар. В ушах шумит. Звуки вокруг превращаются в гул, слова расползаются. «Не сейчас. Только не здесь». Он пытается дышать ровнее. Считает вдохи, но каждый следующий получается короче предыдущего. Ладонь скользит по холодному металлу шкафчика. От этого прикосновения его чуть не выворачивает – от осознания, насколько он живой и видимый. – Стив? – голос прорезает этот гул мягко. Он поднимает голову не сразу. Несколько раз моргает, пока картинка не собирается. Нэнси близко стоит напротив. Лицо напряжённое, взгляд цепкий, – тот самый, от которого в хорошие дни было приятно, а сейчас хочется спрятаться. – Ты в порядке? – тише. Он собирается автоматически выдать привычное , но место этого выходит только рваный вдох. Нэнси всё понимает по этому одному звуку. Плечи напрягаются, она делает шаг ближе, почти заслоняя его собой. – Эй… – её пальцы касаются его руки осторожно. – Стив, посмотри на меня. Дыши. Пожалуйста. Это худший вариант: внимание притягивает взгляды. Кто-то замедляет шаг, кто-то останавливается. Шёпот цепляется к затылку, к спине. «С ним что-то», «посмотри». На него. Горло перехватывает сильнее. На секунду он уверен, что сейчас просто усядется на пол. Нэнси встаёт так, чтобы закрыть его от коридора, и это почему-то больнее всего. Забота режет, как зеркало: с этой стороны он выглядит слабым. Отец за такое дал бы по шее и сказал бы собраться. – Пойдём отсюда, – говорит она уже почти шёпотом. – Ладно? Давай хоть до лестницы. Он кивает, медленно. Ноги слушаются плохо, но он позволяет вести себя рядом. Не держать – просто идти бок о бок. Каждый шаг отзывается глухим толчком в груди. Дыхание всё ещё рваное, но с каждым поворотом коридора давление чуть отступает, оставляя за собой пустоту и усталость, как после затяжной болезни. Он не кричит, не падает, не говорит ничего. Будто его вывернули и повесили сушиться на сквозняке. И где-то совсем глубоко, под шумом крови и чужих шагов, он успевает подумать: да, всё. Он действительно уже не тот, и теперь это видно всем. И от этого становится не страшно – мерзко. Как от того, что тебя застукали не за дракой, а за слабостью. Он сжимает пальцы сильнее, чувствует собственные ногти в ладонях, чтобы напомнить себе: тело ещё держится. Пока даёт. И по странной, мелкой, но честной причине не отталкивает Нэнси. Не сейчас. Не в первый момент, когда его накрыло по-настоящему. Потому что если сейчас остаться одному, собрать себя обратно может не хватить сил. Шуршание тетрадей. Томас, как всегда, уже на месте. Длинные волосы, дурацкая улыбка до ушей – машет ему рукой. Билли делает вид, что не замечает. Обходит ряд, не глядя, и плюхается на свободный стул рядом с Джейсоном. По пути всё равно ловит удивлённый взгляд Томаса. – Ты сядешь тут? – спокойно спрашивает Джейсон. Вопрос вроде нейтральный, но слышится как "зачем ты так делаешь?" Веки у Билли тяжёлые, голос выжатый, но тон тот же: – Чего? Проблемы с этим есть? – шмыгает носом, мельком косится на недовольную физиономию учителя у доски. – Не нравится – место дофига, свали. – Нет, чувак. Конечно нет, – тихо смеётся блондин и переводит взгляд на Томаса. – Просто думал, ты как обычно сядешь с ним. Билли дёргает подбородком в сторону темноволосого и почти лениво кидает ему тетрадь. – Пиши, Томми. – И разваливается на стуле, опираясь щекой на кулак. Томас ловит тетрадь, чуть дёргается, но молчит. Начинает записывать, скосив глаза на него так, будто тот только что ему изменил. Билли утыкается взглядом в стену. Мел скрипит по доске, учитель бубнит про параграф, а ему всё равно. Джейсон аккуратно, будто между делом, продолжает заполнять строку за строкой. Почерк ровный, как по линейке. Типичный сын успешной семьи, который почему-то не превратился в полного мудака и умудряется оставаться вменяемым. – Я думаю попробовать себя на капитана "Тигров", – произносит он небрежно, как факт. – Раз уже сезон пошёл. Билли лениво переводит на него глаза, почти сползая с парты. – У нас, вообще-то, уже есть капитан, – закатывает он глаза. Даже тут Харрингтон всплывает. Как будто во всём городе одно имя. Либо это только в его голове. – Неудачник капитан, но всё-таки, – добавляет он следом, не выкидывая из себя этот воротник. Взгляд соскальзывает к окну. На подоконнике – кактус в горшке, весь разрисованный чьими-то каракулями. – Наверное, раньше он был не таким помятым, – бормочет Билли и отворачивается. Джейсон сжимает губы, но всё же кивает: – Да, знаю. Стив был отличным игроком. Но мне начинает казаться, что он потерял интерес. Билли поднимает голову быстрее, чем успевает подумать, и насмешливо фыркает: – Тебе-то откуда знать? В голове у него копался, что ли? – в голосе явная претензия. Джейсон чуть поперхнулся воздухом, отложил ручку. – Эй, полегче. Я просто сказал, что думаю. Билли раздражённо выдыхает, снова падает лбом в ладонь и начинает стучать кроссовкой по линолеуму в одном и том же ритме. – Тупое всё. Тупая школа, тупые капитаны, тупые советы, – бурчит он. – Да брось, – мягко отвечает Карвер. – А ты сам-то не против, если я выдвинусь? – наклоняется чуть ближе, пытаясь поймать взгляд. Билли не дёргается от сокращения дистанции, но и радости в этом нет. – Я тут при чём? Я тебе что, мамка? Делай что хочешь, – отворачивается, надувает щёку, будто просто ждёт, когда этот бесконечный урок уже закончится. – Ну, вдруг ты тоже хотел, – спокойно продолжает Джейсон, глядя на доску. – Я был бы не против посоревноваться. Думаю, ты достойный соперник. Фраза звучит ровно и честно, чтобы вызывать привычное бешенство. Билли только криво усмехается и опускает взгляд на изрисованную парту. Дерево исцарапано, матюки, рожицы, следы от ножа. Тут тоже всё давно бьют. Учитель выходит на минуту в коридор. Класс сразу оживает. Кто-то встаёт, кто-то меняется местами, шёпот, хихиканье. Томас прожигает его взглядом из другого ряда. Джейсон как ни в чём не бывало продолжает: – Мы сегодня собираемся у меня в гараже. Пацаны подтянутся, музыку включим, посидим, – он снова смотрит на него. – Раз уж ты... теперь с нами в команде, приходи. Ребята реально будут рады. – Круто, – зевает Билли, словноразговор вообще не про него. Моргает долго, тяжело. Он не говорит "да", не говорит "нет". Просто сползает чуть ниже, опирается лбом о согнутую руку и вырубается почти сразу. Как будто кто-то выдёрнул шнур. Класс шумит, мир крутится, а Билли спит за партой на чужой тетради, из-за чего Карвер не мог писать дальше. Но и будить его не хотел. Рассматривал кудри. Когда урок заканчивается, класс пустеет. Стулья скрипят, двери хлопают. Джейсон задерживается у парты, нависает над ним и какое-то время просто смотрит, как тот дышит. Ресницы дрожат, губы сжаты, брови сведены так, будто он ругается во сне. Томас подходит ближе, рюкзак на одном плече, смотрит, словно у него из-под носа утащили игрушку и ещё и бросили спать на полу. – Чё с ним? – тихо спрашивает он. – Как видишь, не выспался, – усмехается Джейсон. – Бекка сегодня тоже как зомби, – добавляет он уже с намёком. Томас лениво фыркает, по спине у него тянет: – Стив, кстати, тоже, – отвечает ещё более многозначительно и с пассивной агрессией в тоне. Джейсон мотает головой, срезая улыбку: – Ладно, хватит. – Кладёт ладонь Билли на плечо и слегка трясёт. – Эй. Вставай. Урок кончился. Билли морщится, что-то нечленораздельно бурчит и, не открывая глаз, накрывает ладонью его руку на плече. – Не уходи пока, ты… – срывается тихо, на автомате. Смех у Джейсона вырывается сам. Он уже поднимает глаза на Томаса, собираясь отпустить тупую шутку, но замечает бледное лицо и то, как у того напряглись плечи. – Убери руку, Джей, – спокойно, без угрозы, но очень жёстко говорит Томас и сам оттягивает его пальцы с Билли. Карвер отступает на шаг, прячет руки в карманы, снова рассматривает кудрявого с головы до ног. Билли тем временем уже открывает глаза и таращится на них обоих. – Чего уставились, два урода? – сипло выдает он, голос ещё сонный. Лицо Томаса сразу меняется: злость съезжает, остаётся бесполезная тревога. Он чуть отталкивает Джейсона и наклоняется ближе. – Вот, – суёт ему под нос тетрадь. – Я написал конспект и воду тебе принёс. Билли, тебе правда надо нормально спать... Тот раздражённо рычит, отворачивается: – Фу, Томас, – фыркает он. – Как муха. Липнешь. Джейсон снова усмехается, поднимая руки, словно сдаётся: – Ладно, вставай уже. Троица выходит из класса в коридор. Шум школы наваливается сверху. Время тянется вязко: урок, ещё один, ещё. Всё по кругу. Билли идёт между ними, сунув руки в карманы, и думает только об одном: как бы дожить до конца дня и не взорваться. Стив с ним не пересекается, но тоже думает как дожить и не развалиться. К вечеру во дворе темнеет. Школа выдохнула всех детей и сама хочет спать. Фонарь над боковым выходом мигает, цепляя светом бетон и облупленную краску. Погода холоднее, влажнее, в ней уже пахнет любимым для Билли дождём. Он стоит у привычной стены в курилке. Рядом, чуть в стороне, Джейсон и ещё пара парней из команды. Джейсон держится как всегда, а сигарета в его пальцах выглядит сюрреалистично. – Ты сегодня какой-то тихий, Харгроув, – замечает Патрик, щурясь и глядя на дым. – За собой следи, – бурчит Билли и затягивается глубже, чем собирался. Никотин бьёт в голову тупым облегчением. На секунду становится легче. Он прислоняет затылок к стене, смотрит в сторону стадиона. Дверь школы хлопает. Он не хочет смотреть, но всё равно смотрит. Стив. Идёт по двору, руки в карманах, плечи чуть приподняты, будто всё ещё ждёт удара. Свет цепляет синяк под глазом, вытаскивает его из полумрака. Куртка сидит неровно, воротник снова заломлен, как утром. И Билли, как идиот, первым делом отмечает именно это. Сигарета обжигает пальцы раньше, чем он успевает сообразить. – Чёрт, бл… – шипит он себе под нос, резко встряхивает руку, стирая пепел о джинсы. Джейсон переводит взгляд с сигареты на него, потом по линии его взгляда – на фигуру Харрингтона. – А, – только и говорит. Как будто всё понял. – Отъебись, – отрезает Билли, не отводя глаз. Стив проходит мимо, не замедляя шаг. Не смотрит в их сторону. Или делает вид, что не смотрит. Вены на шее у Билли чуть выступают. Он снова резко затягивается, хотя пальцы до сих пор щиплет. – Слушай, – осторожно начинает Джейсон. – Так ты с нами или?.. – Нет, – отвечает Билли сразу. – Даже не подумал, – фыркает один из парней. – Я подумал, – отзывается Билли, не глядя на него. Джейсон усмехается, без злости: Джейсон замолкает, вглядывается в его лицо. Усталость там читается даже под привычной наглостью. – Окей, – спокойно говорит он. – Не буду тянуть. Если передумаешь – ты знаешь, где мы. Он давит сигарету о бетонную урну. – Ладно. Увидимся завтра. Парни уходят к стоянке, их голоса постепенно растворяются. Билли остаётся докуривать один. Фонарь над головой снова мигает, ветер поднимается резче, гонит по двору сырой воздух. Он тушит окурок подошвой, засовывает руки в карманы и идёт к своей машине. Шум двигателя привычно накрывает мысли. Руль под ладонями шероховатый, чуть затёртый. Дорога домой - красно-жёлтые листья, приглаженные к асфальту чужими шинами. У дома тихо. Соседская собака, которая обычно орёт на любой звук, свернулась клубком на крыльце и даже ухом не дёргает. В окнах темно. Ни машины Нила, ни силуэтов в гостиной. Билли пару секунд сидит в заведённой машине, всматривается в дом. Замок щёлкает, дверь поддаётся с первого раза. Внутри пусто. Ни голосов, ни телевизора, Нил не шарится по кухне. Только тихий холодильник и запах порошка. Билли выдыхает. Долго, без звука, будто наконец скинул с себя лишний вес. – Наконец-то… – пробормотал он в никуда. Куртку не вешает, бросает на спинку стула. Кроссовки скидывает у двери, носком разворачивает в сторону выхода – старая привычка. Где-то вдали глухо грохает – то ли гром, то ли грузовик, но воздух уже явно готовится к дождю. Билли притворяет окно плотнее, оставляет узкую щель. Становится тише, но прохлада всё равно просачивается. Подходит к столу. Секунду просто смотрит на хаос, и двигает пару старых выпусков с полуголыми девицами, скидывает их в сторону. Под ними в ладонь упирается твердость. Бруски. Мелкие, уже подрезанные куски дерева, гладкие от пальцев. Пара готовых фигурок – маленький пистолет, пара машинок, кусок сёрф-доски с грубо вырезанным логотипом. Детский набор, если не знать, сколько часов он в них вписал. Он проводит пальцем по самому первому, покрытому лаком пистолету, который строгал ещё в другом доме, при другой жизни. Скулы чуть сводит. Тогда это казалось нормальным – пацан с ножом и деревяшкой на крыльце. Сейчас – "детская хрень", как сказал бы Нил. И как он сам уже научился думать. Билли хмыкает, откидывает готовые штуки в сторону и выбирает свежий брусок. Чуть тоньше, чем надо для чего-то сложного. И нормально. Сегодня мозгов на сложное всё равно нет. Из нижнего ящика вытаскивает старый охотничий нож. Рукоять в трещинах, лезвие наточено до неприятного блеска. Когда-то Нил таскал его "на рыбалку", теперь нож живёт у Билли под слоями мусора. Он сползает на пол. Спина к стене, ноги вытянуты. Брусок в одной руке, нож в другой. На ковёр падает мягкий свет лампы и полосы света с улицы. Где-то жужжит соседский кондиционер, потом затихает. Дом дышит ровно. Он наконец тоже может. Берёт нож так же, как всегда – уверенно, по-своему аккуратно. Дерево ложится в ладонь, будто само знает, во что должно превратиться. Простая звезда. Пятиконечная. Такие Макс рисовала на кедах. Такие ставят на кепки и эмблемы. Такие он теперь видит на чужой коже и боится считать. Лезвие входит в брусок с привычным скрипом. Щепки сыплются на джинсы, и на пол. Он выводит луч за лучом, выравнивает углы, срезает лишнее. Не спешит. Каждый рез забирает по кусочку лишнего шума из головы. В какой-то момент всё сужается до упрямого желания довести хотя бы что-то до конца. Звезда потихоньку становится настоящей настолько, насколько она может быть в его руках. И в этом есть что-то успокаивающее. Никаких голосов. Никаких капитанов, фотографов, королей. Только он, дерево и нож, который хотя бы сегодня режет не людей, а древесину.