Пока никто не видит

Стив вернулся домой позже обычного. Не крадучись – просто тихо. Дом встретил его тишиной, в которой каждый шаг звучал слишком отчётливо, как в кабинете, куда вызывают без объяснений. В гостиной горел верхний свет: резкий, офисный. От такого кожа кажется бледнее, синяк под глазом темнее, а ты сам чувствуешь себя меньше обычного. Отец стоял у камина. Не сидел, не опирался – уже готов к разговору, в котором для ответов места нет. Ровная спина, пиджак, лицо без выражения. Рабочее состояние человека, который оценивает объект. – Иди сюда, – сказал он. Слово легло тяжело, без вариантов прочтения. Команда. Стив подошёл, остановился в двух шагах. Куртку не снял, оставив на себе как последнюю оболочку. Взгляд отца прошёлся не по лицу. Сначала воротник, потом плечи, руки. Синяк он заметил сразу – Стив понял это по короткой паузе, прежде чем тот поднял глаза. – Что ты себе позволяешь, щенок? – наконец произнёс он ровно. – Ты считаешь, это приемлемый вид? Во рту пересохло. Стив хотел что-то сказать, хотя бы обозначить, что он здесь, но слова не собрались. Отец сделал шаг ближе. Дорогой одеколон, знакомый с детства, всегда означал одно и то же: сейчас будут выравнивать. – Ты выглядишь как дворовый мусор, – голос остался спокойным. – Помятый, побитый, жалкий. Сказано тихо, попало метко. Пощёчина пришла сразу. Не нервный взмах – выверенное движение, как исправление ошибки. Ладонь чётко ударила по щеке, голова дёрнулась, в ушах коротко звякнуло. Стив устоял. Он всегда умел стоять. – Ты вообще понимаешь, что представляешь собой, выходя из этого дома? – голос не поднимался. – Тебя видят, Стив. И что они должны подумать? Что Харрингтон не может удержать собственного сына в руках? Он наклонился ближе. – Ты – лицо семьи. И если позволяешь себе появляться в таком виде, ты выставляешь меня идиотом, – сказал он. – Ещё раз увижу тебя в таком состоянии – разговор будет другим. Я ясно выразился? Стив кивнул медленно, аккуратно, будто за неправильный угол наклона тоже можно получить. Голос отца оставался всё таким же вежливым и липко-учтивым. – И запомни, – добавил он, отходя и беря стакан со столика. – Твоё состояние меня не интересует. Главное – не смей портить мою репутацию своим характером. Он сел в кресло, сделал глоток. Разговор закончился. Всё это время Анна стояла у лестницы. Бокал в руке, взгляд расфокусирован, но направлен туда, где решалось главное. Она не вмешалась, и не потому, что не хотела. Стив поднялся наверх, считая ступени. Комната встретила стерильностью: заправленная кровать, ровные поверхности, ни одного угла, куда можно спрятаться. Он закрыл дверь, швырнул куртку на стул, сел на край кровати, потом лёг, уставившись в потолок. В голове крутилась чужая ярость, в которой хотя бы есть температура, и рядом с ней – чужие взгляды, слухи, удар по самому уязвимому и ненавистному: по его аккуратно собранной репутации. Здесь всё правильное, ровное, замёрзшее. Направилась на него самого – за то, что продолжает стараться соответствовать, уже не понимая, чему именно. Внутренний наблюдатель спокойно констатировал: "Вот Стив Харрингтон. Лежит в аккуратной комнате, с аккуратной травмой, в аккуратной жизни, которая трещит не громко, а почти беззвучно". Короткий тяжёлый сон пришёл ближе к утру. Не отдых, а выключение. Поэтому, когда следующий день, а потом вечер позвали его шумом, алкоголем и хаосом, он согласился. Лучше чувствовать что угодно, чем это густое "ничего". Вечером музыка прыгает по стенам. Дом Патрика дышал спиртом, смехом и десятком голосов, которые перебивали друг друга. Здесь никому не были нужны идеальные углы – только присутствие. Стив вошёл и сразу взял стакан. Первый глоток обжёг горло, разошёлся по груди, заглушая остаток вчерашнего удара и голос отца. Ритм пробрался под кожу, вытесняя стерильную гостиную из памяти. В толпе он заметил знакомые светлые кудри Билли рядом с Джейсоном – раньше, чем успел себя остановить. Отошёл к стене, выбрал место чуть в стороне от центра. Мимо пролетали люди, задевая локтями, кто-то громко смеялся, кто-то уже ничего не различал. Сбоку в него врезалось плечо. – О, чёрт... – голос прозвучал рядом, тёплый, расползающийся. – Бэмби, Стив! Ты настоящий или мне уже мерещится? Патрик Маккини, его волосы растрёпаны, щёки разогреты, глаза блестят. От него тянет пивом и сладостью. Он навалился плечом, не со злобы сделал, просто человек, который плохо держит дистанцию. Стив внутренне дёрнулся от прозвища. Это имя и так сидело не на своём месте, а в чужом рту раздражало вдвойне. Тело напряглось, но он не отстранился. – Настоящий. К сожалению, – сухо ответил он. Патрик хмыкнул, как будто услышал шутку года, и навалился сильнее. – Да брось, – протянул он. – Ты в последнее время такой тихий, дружище. Что не так? Локоть ткнулся Стиву под рёбра. Не больно, но резко. Мышцы отозвались раньше, чем он успел взять себя в руки. – Ты уже пьян, – констатировал Стив. – Слегка, – Патрик поднял палец, промахнулся мимо собственного лица и сам же усмехнулся. – Ну ладно. Не слегка. Музыка гремела, голоса слипались в один гул, а Стив чувствовал, как алкоголь, шум и чужое тяжёлое плечо хотя бы на время перекрывают вылизанный личный кошмар, из которого он пару часов назад вышел. Джейсон прислоняется к стене и смеётся своей идеальной голливудской улыбкой. Билли кивает ему, слушает шутки, но уже наполовину выпадает из разговора. В следующий момент резко переводит взгляд на Патрика, отслеживая, в чью сторону тот пошёл. Джейсон оглядывается туда же и, заметив Стива, лениво машет ему рукой, потом возвращается к своей истории. – Ну и вот, я закидываю удочку… – зелёные глаза медленно уходят в бок. Веки припущены, под ними серые пятна. Голос Джейсона размывается вместе с музыкой, как если бы кто-то убавил громкость только для него, и Билли проваливается обратно во вчерашний эпизод. – Я не могу уснуть, – тихо говорит Макс и сжимает в руках его подушку. Он сидит на полу у кровати, уткнувшись в приставку, и стреляет по уткам. Не ради развлечения, а как пост наблюдения на случай, если Нил решит снова проснуться. Пальцы на кнопках работают на автомате. Он медленно оборачивается к ней. – Такое уже повторялось, когда меня не было дома? – спрашивает он. Утки в экране кряхтят, 8-битная анимация криво дёргается. Макс вздыхает и нащупывает что-то рядом с головой. Мелкая, гладкая опилка. Она рассматривает её под тусклым светом телевизора и бросает на пол. Билли цокает языком и поднимает её, скидывая в мусор. – Отвечай, засранка, – говорит он ровным, сонным голосом. – Было, – резко выстреливает она и хмурится, снова утыкаясь взглядом в стену. – Я ненавижу Нила. Ненавижу. Если бы не он… Билли смотрит на неё несколько секунд молча и вертит пальцем кнопку на джойстике. Потом отводит взгляд в сторону. «Билли. Ненавижу… тебя». – резкий вдох, взгляд в потолок. Томные карие глаза и его влажные губы. – Меня ты тоже ненавидишь, да? – без обиды, без интереса спрашивает он, уже давно зная ответ. Одеяло зашуршало, она оборачивается. – А ты меня? – в её голосе, наоборот, и обида, и искреннее беспокойство, и желание услышать честный ответ, чтобы понимать, как дальше с ним жить. Билли молчит ещё несколько секунд, глядя на её поджатые губы. Он много чего терпел, Макс в том числе, но никогда её не ненавидел. – Отвянь. Макс качает головой, сильнее сжимает губы и резко отворачивается к нему спиной. – Ты идиотка, – говорит он уже почти в полголоса, снова глядя в экран и стреляя по нелепым птицам. – Но не самая тупая в этом доме. Слово «наш» к дому так и не садится на язык. Розовые губы медленно поднимаются в улыбке, хоть он этого уже не видит. – Билли? Ты тут? – повышенный голос Карвера вырывает его из воспоминания. Билли замирает на пару секунд, прежде чем широко улыбнуться и посмотреть на него своим маниакальным, слишком живым взглядом. Казалось, чем сильнее рушится внутри, тем больше хочется разрушения снаружи. – Пошли ещё выпьем, – говорит он и ловит радостный визг. – Билли! Билли! Билли! Толпа горилл. Несколько парней уже без футболок, несколько – в отключке. Билли пьёт пиво прямо из кеги, не останавливаясь, заливает в себя всё подряд. Запрокидывает голову, добивает струю и, ударив себя по груди несколько раз, вытирает рот тыльной стороной ладони. Ткань рубашки намокла, он с безразличием расстёгивает каждую пуговицу, почти срывая. – Учитесь, пока я жив, ублюдки. Томас сидит в самом углу, в кожаном кресле. Слышит этот громкий смех, видит эти лица и медленно дышит, как пресмыкающееся, чья температура тела зависит от движения вокруг. – Билли король пива! Он закуривает сигарету, обходит толпу по дуге и замечает его, сжавшегося в углу. – Томми, – проборматал и пододвигается ближе. В глазах плывёт. Он наклоняется к нему, сделался ближе и тут же вокруг Томаса вырастает кучка из ещё пяти человек. Билли как путеводитель в этой комнате: где он, там центр. Но Томас удерживает зрительный контакт только с ним. С тем, кого могут ненавидеть, но не могут не уважать. – Томми, – повторяет он, будто его имя баскетбольный мяч во рту. – Чего завис? Не липнешь, не таскаешь воду, – говорит скучающе, выдыхая ему дым в лицо. – Разлюбил? На лице Томаса растерянность. Он и раньше получал от него, но не так, не при таком количестве чужих глаз. Джейсон раскинулся на диване, притягивая Стива поближе. Карвер с Патриком сжимают его с двух сторон. Оба то приобнимают, то что-то комментируют, не давая ни шагу в сторону. Билли стоит в нескольких метрах, бросает быстрый взгляд в карие глаза, и губы тянутся ещё выше. Алкоголь как навигатор, которого впустили на одну ночь и выкинут утром как «случайную» интрижку. По стенам горят неоновые ленты с медленно переливающимися оттенками, погружая комнату в… Фиолетовый. Он отражается на его светлых кудрях, и усы растягиваются вместе с верхней губой. – Раньше и не замечал, какой ты тощий. У дивана с депрессивным видом разлёгся портфель Патрика, из бокового кармана растекается паста от ручки, просачивается в ткань. Синий. – Ты тоже думаешь, что он похож на сморчка, а? – толкает он локтем рядом сидящего. Тот отвечает сияющей улыбкой. Сияние как реакция на поведение Билли, и он словно им питается. Держит себя этим в тонусе. Билли бросает взгляд на руку Стива, будто улавливает каждое его микродвижение. Харрингтон поправляет чисто выглаженные джинсы. Голубой. – Я просто сегодня встал не с той ноги, – пытается удержать лицо Томас шуткой, но по итогу только глубже копает себе яму. – Ммм. Классно, Томми, но ты и с правильной ногой умудряешься выглядеть убого – Билли тут же отбивает пять кому-то уже с другой стороны, даже не дослушивая. – Пацаны, пацаны. Может, кто-то ещё в магазин за догоном сгоняет? – несогласованные движения, руки мечутся в кошельке и вытаскивают помятые купюры. Зелёный. Того же цвета глаза продолжают ковырять Томаса, как не зажившую ранку. – Недавно твою сестру, кстати, видел. Сочная такая. Нет, не подумай, – он наклоняется ближе и выглядит почти раскаявшимся. – Я её не хочу… Я в целом воздерживаюсь от жирного. Патрика разрывает. Джейсон смотрит в другую сторону, намеренно игнорируя происходящее. Карвер медленно гладит свои волосы, откашливается и натянуто улыбается Стиву, будто всё нормально. Жёлтый. – Я же говорил, хватит заплетаться. Убого выглядит, – дёргает он Томаса за косичку, и остальные вкидывают смешки. – А это ещё что? Томас крепче стягивает рукава и собирается встать. На кухне лязгают стеклянные стопки. Прозрачное спиртное заливается наполовину. Большой нож с взмахом врезается в брызжущий соком апельсин. Оранжевый. – Да ты же течёшь, когда тебя хоть кто-то трогает. Дай посмотреть уже, – он выдёргивает его руку, тощую, почти как у Макс по обхвату. Патрик падает назад от смеха. Не только из-за шуток Билли, но и из-за хрипоты в горле и дымящегося бонга в руках. Глаза расслабленные, под плёнкой. Красный. Билли молча смотрит на порезы. Некоторые ещё свежие, некоторые живут на этой руке уже несколько лет. Потом поднимает взгляд. Томас дрожит. Взгляд бегает, как будто ищет выход. – Мерзость какая, – бросает он и, длинноволосый, выдёргивает руку и выскакивает на улицу со скоростью пули. Красный. Билли снова бросает взгляд на Стива. Неоднозначный, несущий в себе что-то больше наглого тщеславия и токсичного поведения. Красный. – О чёрт, ковёр испачкан, – Патрик отбрасывает рюкзак и переваливается, пытаясь вытереть синее пятно салфеткой. – Держи, Стив, – всовывают в руки Стиву коктейль с фруктовым запахом и оранжевым оттенком. – Давай я съезжу. Как раз к своей заскочу, – поднимается Джейсон и, бросая последний взгляд на Билли, берёт купюры из пьяных рук и достаёт ключи от машины. Он протискивается через толпу к выходу. Дверь хлопает, и на секунду в комнату врывается холодный ночной воздух. Музыка тут же заглатывает эту прохладу и продолжает давить басом. Билли провожает его взглядом. Патрик уже переключился. Что-то орёт на кухню, машет пустой бутылкой как флагом. Толпа гудит, вспыхивает вспышка полароидной камеры, кто-то включает стробоскоп, и неоновые ленты начинают дробиться на квадраты света. Фиолетовый снова ползёт по стенам и по лицу Билли. Синий мигает на стекле окна. Голубой проходит бликом по браслету на чьей-то руке. Он перестаёт их считать. Стив делает глоток коктейля. Слишком сладко, слишком мягко, но горло принимает. Лёд стукается о стекло. Билли видит, как двигается его кадык, как смещается линия шеи, и отворачивается первым. Берёт новую сигарету, прикуривает от почти догоревшего окурка. В гостиную возвращается гул, как в спортзале перед свистком. Только здесь никто не следит за фолами. Томаса всё ещё нет. Дверь на улицу чуть приоткрыта, оттуда тянет ночной сыростью. Где-то снаружи мелькает свет фар. Дверь на задний двор хлопает. Коридор с неоном остаётся позади, музыка глохнет стенами и оседает тусклым басом под кожей. Патрик вываливается первым, тянет Стива за рукав, как подружку, которую нужно «вывести подышать». Во двор вываливается тёплый пар и запах алкоголя. Их тут же встречает другой воздух: прохладный, влажный, с мокрой землёй, листьями и табаком с чёрного хода. – Подышим, Харрингтон, – бурчит Патрик, не глядя. – А то ты какой-то… – машет рукой и тут же перегибается через перила. Звук рвоты рвёт тишину, но быстро становится фоном. Как и всё, что делает Патрик. Стив замирает в двух шагах. Под ногами бетон, дальше клочок травы, у забора мусорный бак с пустыми банками и чужими окурками. Ночь не совсем чёрная, скорее тёмно-синяя. Фонарь во дворе даёт жёсткий белый свет, почти чистый. Можно просто стоять и дышать. Патрик рядом блюёт. Громко, мерзко, почти демонстративно. Стив его не трогает и не смотрит, будто этого нет. Всё внимание стянуто внутрь, в грудь, где ноет тупо и постоянно. Он фиксирует взгляд на трещине в асфальте, на мокром пятне, на собственных кроссовках – на чём угодно, только не на людях. Руки в карманах, плечи напряжены. Тело деревянное, голова слишком живая. «Посмотри на себя. Ты жалкий.» «Соберись. Харрингтоны так себя не ведут.» «Не смей подрывать мой авторитет.» Ему противно от себя за то, что эти слова всё ещё весят. Что внутри сжимается не из-за вечеринки, а из-за страха разочаровать. Быть не тем. Он сжимает челюсть, скулы ноют. Сбоку смех, кто-то орёт имя Билли. И вот он. Билли выходит из дома, выпадает из света в темноту. Сигарета в зубах, движения ленивые и уверенные. Он здесь органичен, словно шум и хаос созданы под него. Стив чувствует его раньше, чем видит. Взгляд Билли цепляется за него коротко и точно, как крючок. Ощущается физически, как прикосновение к коже. Насмешка привычная, но сегодня цепляет глубже, потому что в ней есть внимание. Стив переводит взгляд медленно, проверяя, реальный ли он здесь. – Ну и мордец у тебя, Бэмби, – говорит Билли, не глядя напрямую. Голос хриплый от сигарет и алкоголя, спокойный. – Отвали, Харгроув, – отвечает Стив негромко. Внутри всё дрожит, как струна. Звучит сухо и оборонительно, как щит, поднятый в последний момент. Билли усмехается, тянется сигаретой, выдыхает дым в сторону. Не уходит, и этим же бесит. Раздражение поднимается остро. На него, на себя, на сердце, которое бьётся быстрее без причины. В этом шуме Билли слишком чёткий. Билли делает пару шагов ближе. Не вплотную, но так, чтобы дым дотянулся. Становится рядом, под углом. Если кто-то выйдет во двор, они выглядят как два парня, вышедших покурить. Если присмотреться – как два человека, стоящих слишком осознанно. – Не отвалю. Остальные тут тупые, – пожимает плечом. – А ты… Он втягивает дым, говорит буднично, хотя грудь колотится от тревоги. Контроль над жизнью он уже не вернёт, поэтому лезет в неприятности. – Вижу, ты больше не убиваешься по своей принцессе. Девок тут полно. Я и для тебя парочку оставлю. Патрик продолжает блевать и цепляется за забор. – Па.. Пацаны. , – вырывается у него и он снова кланяется вниз, как монах. Билли прыскает и вытирает лицо. Смеётся глухо и тихо, не так, как обычно. Утыкается носом в рукав кожаной куртки, прячет влажные глаза. Стиву хочется исчезнуть и одновременно – чтобы Билли перестал смотреть. И одновременно – чтобы смотрел. – Иди поищи себе публику, – добавляет он жёстче. – Здесь тебе ловить нечего. Он отворачивается. Стив стоит на улице среди двух пьяных тел и света фонаря и впервые ловит себя на мысли, что не понимает, кем должен быть, чтобы это прекратилось. Сначала замечает краем глаза, как смещение рядом с Билли. Потом фокус собирается, картинка становится резкой. Девчонка. Симпатичная, кудрявая, трезвая для этого вечера или хорошо делающая вид. Она прилипает к Билли сзади естественно: руки на талии, подбородок почти касается плеча. Смеётся ему в спину, что-то шепчет. Билли не отстраняется, наоборот, слегка наклоняет голову, принимая это как должное. Стив чувствует резкий укол. Скорее раздражение, смешанное с облегчением. «Вот правильная картинка. Нормальность, за которую можно зацепиться». Во двор возвращается Джейсон. Тяжёлые ворота хлопают. Пакеты шуршат, бутылки звякают. Он орёт, и дом отзывается. Пьяная толпа тянется к Карверу и к Билли одновременно, как к двум полюсам одной вечеринки. Всё снова движется и кипит, и Стив понимает, что для него в этом движении места нет. Он делает последний глоток коктейля – сладко и приторно – и больше не может. Пальцы сжимаются на стакане. Лёд звякает. Билли бесстыдно смотрит Стиву в глаза, красные, прямые, будто пытается передать мысли без слов. Он видит, как Стив принимает правила реальности. Не осмысливает, не сопротивляется, просто встраивается. Беседы, искусственный смех, сон в случайных местах дома. Вечеринка давно не событие, а дохлое пространство для пьяных людей. Харрингтон тоже внутри, но руки ещё чистые. Мысли Билли разбегаются. Он хочет остаться здесь, на заднем дворе, в остывающем тлеющем, где пахнет мокрой травой и дымом костра. Где шею обдувает чужое дыхание, а тонкие пальцы держатся за плечи, напоминая: ты здесь, ты есть, тебя хотят. Это должно заставить чувствовать себя живым, красивым и сильным. Чем дольше он дышит этим землистым запахом, тем отчётливее всплывает одно и то же: «Билли, я ж даже… не видел тебя, Билли…» То выражение Стива – ещё без свежих ссадин и позеленевшего синяка – сидит в голове отдельно. Чётче, чем декольте Бекки. Чётче, чем гул толпы. Даже чётче, чем вкус сигарет. «Тогда смотри. Смотри по-настоящему.» Мысль скользит тихо, и он наклоняется к незнакомке. Целует, хватая за щёки грубо и некрасиво. Сегодня Билли демонстрирует порочность напоказ. Она смеётся, цепляется. Через секунды уже висит на нём, как украшение. Вес почти не ощущается. Он привык таскать чужой груз. Вокруг поднимается гул, но не из-за них. У другой стороны дома начинается суета. Люди стягиваются туда, где что-то произошло. Толпа снова становится единым организмом: скука, осуждение, любопытство. Обрывки фраз смешиваются. Билли с незнакомкой остаются в другом слое. На них почти не смотрят. И не надо. Это не для публики не из-за интимности, а из-за грязи. Обыденно, как здесь принято. Сила через грязь и саморазрушение. Ещё у выхода Билли заметил другую. Слишком бледную. Перегоревшую алкоголем. Стеклянные глаза, медленные шаги. Он знал это состояние и чем оно заканчивается. И всё равно прошёл мимо. Оставил это другим. Или никому. – Что с ней? – позже спросит Джейсон. Пока двери хлопают за спиной Билли, а чужие руки шарят по стене, закрывая одну из комнат. Матрас скрипит под весом двух тел. Девушка цепляется как может. Его движение не похоже на касание. Это давление и спешка. Всё должно закончиться быстро. Без остановок и попыток понять, кому тут вообще нормально. Дом делает выдох. Тише, но не легче. Напряжение не исчезает, оно расползается: в молчании Карвера, в глупых шутках Патрика, в сжавшемся Томасе, который спешит домой. Никто не произносит имя, но всё крутится вокруг одного центра. Качели у забора скрипят в такт кровати на втором этаже. – Ну всё, хватит плакать, – шепчет Билли ей в ухо, сжимая запястья над кудрявой головой. Пока одна под массивным телом, другая лежит на влажной траве во дворе. В отключке, но тело подаёт признаки жизни. Щёки в грязи, волосы спутаны, одежда сбилась. Выглядит не трагично, а неправильно, но всё ещё естественно. Людей вокруг становится меньше. Сначала восемь. Потом пять. Потом трое. Остаются те, кто переглядывается и не знает, что делать. Кто-то неловко смеётся. Кто-то вспоминает, что ему срочно надо внутрь. Двери резко открываются, Ребекка вырывается в слезах, убегает, как из пожара. Джейсон выходит следом, смотрит ей вслед с сочувствием, тянется было за ней, но останавливается, заметив девушку на улице. Карвер аккуратно поднимает её, бормоча упрёки тем, кто ушёл. Ставит на ноги скорее силой, чем заботой, и она тут же валится на него всем весом. Джейсон вздыхает и кивает Стиву: – Помоги. Доводят её до гостиной и укладывают на диван. Голова запрокинута, ресницы дрожат, дыхание сбивается. – Патрик, у тебя есть что-то вроде одеяла? – спокойно спрашивает Джейсон, открывает холодную бутылку воды и ставит на кофейный столик. Патрик сам выглядит тем, кого надо накрыть. Валяется на ковре, свернувшись, обнимает рюкзак и что-то бормочет в стену. – Забей, – тихо говорит Карвер, снимает зелёный бомбер и набрасывает на девушку. Разворачивается к Стиву, удерживая ладони на поясе. – Мда. Дом постепенно пустеет. Кто-то уже ушёл, кто-то спит, где упал. Музыка больше не орёт, а просто висит фоном. Джейсон по пути выключает неоновую ленту – свет становится ровным и плоским. Он открывает ставни, впуская прохладу, чтобы хоть чуть-чуть перебить перемешанные запахи. Тяжело выдыхает и садится за кухонный стол. Стол липкий от алкоголя, колы и пива. Вокруг – обломки вечера: пустые кеги, крышки, стаканы с окурками. Дверцы шкафов раскрыты, пачка сухого завтрака вскрыта и брошена. Напротив сидит Стив. Без стакана и без позы. Просто уставший парень с пластырем на носу. От прежнего "короля" остался контур. Пока Билли разжигал всех вокруг, Джейсону хватило одного взгляда на Стива, чтобы под рёбрами прошёл холодок. В кухне неожиданно приятно тихо. Слышны только часы, редкий треск сигареты и далёкая болтовня оставшихся. Он курит медленно, с паузами, будто сам факт сигареты его немного удивляет. – Стив?.. – произносит он. Смотрит на стол, на свои руки, на край, где кто-то прожёг зажигалкой букву. – Я же раньше на тебя равнялся, – говорит Джейсон с короткой улыбкой. – Правда. Косится в сторону гостиной. Девушка на диване уткнулась в его куртку и во сне зовёт чьё-то женское имя. – Я до сих пор считаю тебя сильным. И до сих пор поражает, как ты умудряешься быть... ну, выше всего этого. Стив сидит слишком ровно, почти идеально. Как на собеседовании, как дома. И ненавидит себя за то, что это получается автоматически. Он мог уйти раньше. Может встать и сейчас. Но если уйдёт – это будет выглядеть как признание. В чём именно, он сам не формулирует, но тело уже приняло позицию обвиняемого. Стив не смотрит сразу. Смотрит на стол, на прожог, на трещину в дереве – на любую точку, только не в глаза. – Серьёзно? – голос звучит ровнее, чем он себя чувствует. – Ого... Карвер жестом обводит помещение, этот разгром, ночь, и одного человека, вокруг которого всё и раскрутилось. – Я не помню, чтобы мои друзья так нажирались, – он говорит честно. – И у меня, кажется, нет вопросов, из-за кого сегодня всё поехало. Он замолкает на секунду, решая, дышать дальше или заткнуться. – И всё равно опять он, – Стив откидывается на спинку стула. Пальцы сцепляются в замок, жест автоматический, защитный. – Билли, Билли, Билли, – он устало шевелит рукой. – Как будто больше никого не существует. – Я устал, Джейсон, – наконец говорит он. Просто констатация. – Устал быть частью этого. Он не встаёт. Не идёт к двери. Потому что если сейчас уйдёт – придётся признать, что траекторию ему опять нарисовал Билли. Джейсон тушит окурок в банке, будто ждёт этой реакции. – Не могу тебя винить... – Я же ещё так и не спросил, – нерешительная пауза, – что всё-таки тогда было в ванной? Плечи Стива чуть каменеют. Не от страха – от усталости доказывать, выправлять чужие версии. – Ничего, – говорит он. Слово короткое, сухое. Он знает, что этого мало. Всегда мало. Стив выдыхает и проводит языком по пересохшим губам, чувствуя застывшую сладость алкоголя. – Серьёзно, – добавляет тише. – Ничего такого, что вы себе накрутили. Он не поднимает глаза. Если посмотрит – увидит интерес, желание "быть в теме". Этого уже выше крыши. – Я был пьян, – говорит он медленнее, раскладывая слова как вещи по местам. – Мне было хреново. Нужно было просто отсидеться где-то одному. А Харгроув просто оказался не в том месте и не в то время. Никакого "Билли". Только фамилия, как дистанция. – И всё. Внутри всё равно стягивается узлом. Даже такой ответ кажется уступкой – попыткой оправдаться за то, чего не было. Доказывать, что он не сделал ничего "неправильного", что он "не такой". Это унижает, давит. Скулу тянет от синяка, но он игнорирует. Переводит взгляд на часы, просто чтобы увести глаза. – А ты вообще в порядке? – спрашивает он уже ровнее, буднично. – Не "как хозяин", а сам. Короткая пауза. Он специально даёт теме незаметно сползти. Лишь бы не слышать это имя ещё раз. – Потому что, если честно, выглядишь так, будто тебе самому всё это надоело. Джейсон замирает на полдвижения, сгребая крошки, просто чтобы занять руки. Смотрит не на Стива, а мимо – на липкий край стола, на таящий лёд. – Я... в общих чертах нормально, – говорит он наконец. Его чуть смущает прямой вопрос. – Просто вечер странный вышел. Не такой, как планировалось. Он дёргает плечом, пытаясь стряхнуть увиденное на дворе и в комнатах. Криво усмехается: – Я думал, будет просто тусовка. Без всего этого. Ещё секунда тишины. – Я ничего не имею против отдыха, – добавляет он, слишком быстро. – Алкоголь... – протягивает слово с натянутой улыбкой. – Но смотреть на чей-то передоз, если честно, не совсем удовольствие. Он встаёт, проводит ладонью по столу, собирая в одну кучку крошки, крышки, мусор. – Кстати, пойду гляну, чтоб эта девчонка там не померла, – бросает он уже сухо и уходит к дверному проёму. Стива оставляет в полумраке кухни. Холодильник гудит, из приоткрытого окна тянет прохладой, и на пару секунд в доме стоит та редкая тишина, в которой всё становится яснее. Когда с кудрявой наконец всё кончается, Билли резко выдыхает. Слезает с голого тела и заваливается на бок кровати, уставившись в потолок, который плывёт в глазах. Проводит ладонью по лицу, прислушивается к сердцу - удар за ударом ритм выравнивается. Он не смотрит на неё, но слышит всхлип, замечает краем глаза размазанную тушь на наволочке. Резко сползает с кровати. В комнате стоит тяжёлый запах духов, пота и выдохшегося алкоголя. Девушка что-то бормочет, но он уже не слушает. Нащупывает на полу джинсы, натягивает, одной рукой застёгивает ширинку, другой сгребает с тумбочки сигареты и зажигалку. В зеркало не смотрит - и так знает, что там. Дверь открывает локтем, выходит в коридор, пяткой машинально прикрывает за собой. Резко поправляет куртку, проводит ладонью по волосам, стирая с себя всё лишнее. Лицо ровное. Никаких следов того, что было в комнате, кроме тяжёлой пустоты в выражении, которая появляется всё чаще. В доме заметно тише. В окна тянется утренний свет. Кто-то спит, кто-то уже разошёлся. Билли идёт к выходу, чуть покачиваясь, поправляет ремень. По пути кидает быстрый взгляд в сторону кухни - чистая реакция на свет - и тормозит. В проёме видит Харрингтона за столом, сутулого, без стакана в руках. Карвер в белой футболке как раз проходит в зал, тоже не выглядит довольным жизнью. Он почему-то был уверен, что Стив уже свалил, делает вид, что просто проходит мимо. Щёлкает языком по жвачке, будто его раздражает только то, что кроссовок угодил в липкую лужу. Но голос Джейсона его останавливает: – Билли, - говорит тот, уперев руки в пояс, сдвинув брови. Билли лениво чавкает, поднимает брови, оборачивается, запихивает руки глубже в карманы, плечи тянет к ушам. – Джейсон? - улыбка растягивается. Вроде приветливая, но с подтекстом: "давай быстрее, я не горю желанием на тебя смотреть". – Как ты? - спрашивает Карвер, щурясь и разглядывая его слишком внимательно. В голове крутится прямой вопрос, но собрать его в слова он не может. – Нормально, - разводит руками Билли, качая головой и изображая почти обиженную невинность. - А должно быть нет? У Джейсона на секунду жёстко двигается челюсть. Стив со своего места успевает это заметить по профилю, но Карвер тут же прячет напряжение за улыбкой: – Отлично тогда. Билли хмыкает, и в этот момент девушка на диване резко приподнимается, как оживший труп. Она смотрит на Стива через дверной проём, сминает кулаком нос в веснушках и размазанную грязь на щеке. – Стив, - выдыхает она, щурясь, и тут же заваливается в сторону. Джейсон рефлекторно хватает её за локоть. Билли даже не шевелится. Скучающе наблюдает и снова переводит взгляд на кухню. Их глаза со Стивом снова сталкиваются, Билли чуть покачивается и медленно вскидывает брови. – Эй, эй... Ты в порядке? - спрашивает Джейсон, удерживая её. - Как тебя зовут? С какого ты класса? Он вглядывается в лицо, пытаясь вспомнить, видел ли её раньше. – Робин, - фыркает она и выдёргивает руку. Билли вскидывает брови выше, ухмыляется. – Не надо так пялиться, - бросает она раздражённо Карверу, с трудом поднимается и уходит к выходу. Понюхав собственные волосы, едва сдерживает рвотный спазм и выходит во двор искать свои вещи. – Вот тебе и благодарность, добрячок Джейсон, - смеётся Билли и мысленно жмёт ей руку. Карвер только закатывает глаза и неловко накидывает на себя бомбер. – Ладно. Пока, Папа Римский, – театрально кланяется Билли. Он чуть разворачивается к кухне: – Пока, Бэмби, – мягко хрипит, глядя на Стива. Несколько секунд держит взгляд, проводит глазами по остальному - цел ли, не посмел ли кто-то снова тронуть оленёнка без его участия. Дверь захлопывается окончательно. Билли выходит своей привычной пританцовывающей походкой, заглушая тревогу движением, и косится на Робин, которая копается в траве. – Уже рассвет, – говорит Джейсон, глядя в окно. Он смотрит на Харрингтона пару секунд, словно ждёт от него ещё хоть какой-то реакции. Не дождавшись, легко качает головой и уходит в коридор. Робин Бакли. Это не вспышка, а медленный подъём: сначала ощущение знакомости, потом класс, миссис Клик, скучные даты на доске, темно-русые пряди, которые она заправляла за ухо, когда думала. Потом имя. Уверенное, точное. Он стоит чуть в стороне, не подходя, просто смотрит. И вдруг понимает, что видел её и в доме раньше этой ночи - просто не узнавал. Или не хотел. Робин всегда казалась ему интересной. Не "красивой" в привычном смысле. Странной, умной, живущей немного в стороне от общего потока. Он ловил себя на том, что иногда слушал не учителя, а то, как она шепчет что-то соседке, или как тихо смеётся сама себе. Она выпрямляется, наконец собирая свои вещи, и на секунду их взгляды почти пересекаются. Робин смотрит сквозь него, мимо, как на часть двора, забор, утренний туман. Ни пренебрежения, ни интереса. Чистый ноль. Стив чувствует странное тепло - неловкое, без формы. Не то, к чему он привык. И тут же, против воли, в голове всплывает Билли. Его взгляд, голос, контрольный осмотр на выходе, этот "цел ли". Это бесит. Злит. Потому что Стив не хочет снова туда. Не хочет снова разбирать, почему от одного человека внутри всё сжимается и плывёт, а от других - нет. Почему девушки "должны" нравиться правильно, а по факту нравятся по инструкции. Утро расходится в две стороны. Билли сворачивает с чужого двора в пустоту: заброшенная заправка, перекошенные колонки, тусклый автомат, капот под спиной и серое небо вместо потолка спальни. Он дотягивает сигарету, напевает строчку про watching you и бросает в рассвет короткое «чёрт с вами» – и сам уже не уверен, кого именно посылает: город, девчонку, Стива или себя. Стив едет домой через выцветший город, тянет время на каждом повороте и красном сигнале. Дом встречает вылизанной правильностью, Анна – аккуратной тревогой, отцовская тень присутствует даже в отсутствии машины у подъезда. Пара фраз про «я волновалась» и «просто затянулось», холодная вода в лицо, взгляд в зеркало на «нормальное» лицо с заживающими отметинами – и он снова на улице, в прохладном утре, с чётким ощущением, что Билли уже куда-то ушёл вперёд, а Робин только появилась на линии горизонта. Билли вваливается в комнату, его всё ещё шатает. Под глазами синяки от алкотура и недосыпа. Зеркало в центре он игнорирует. На ходу поднимает журнал из кучи на полу, пролистывает Playboy, не вчитываясь, просто ставя галочку: нормальный, мужик, всё по плану. Журнал летит обратно, задача выполнена. В душе вода сперва кажется тёплой, но кожа её не чувствует. Он медленно подкручивает кран до почти обжигающей, стоит неподвижно, терпит, пока не начинает зудеть. Потом резко врубает ледяную, вздрагивает, выдыхает. В голове глухо звенит похмелье. Чистая одежда. Очки, чтобы спрятать красноту. Двойная жвачка, мятный запах поверх вчерашнего. Макс уже у двери, прижимает к груди рюкзак. В гостиной Нил в халате щёлкает пультом, пока не останавливается на «Клубе „Завтрак“». – Ура, в школу, – тянет Макс, пытаясь поймать на его лице хоть что-то живое. Он просто вытаскивает ключи. Всё. Камаро режет утренний воздух, внутри слишком тихо. Билли смотрит только вперёд, стучит пальцами по рулю в такт песне, которой не слушает. – Как вчера погулял? – не выдерживает Макс. – Тебя это волнует, засранка? – сухо, без привычной насмешки. – Я просто спросила, – огрызается она, утыкаясь взглядом в окно. Он сильнее сжимает руль, шея хрустит, будто что-то окончательно перерезало между ними. – Нил вчера… – начинает она. – Мне плевать, – отрезает он. Слово бьёт по тем редким тёплым мигам, что у них были. – Ладно, – шепчет Макс, сжимая ткань штанов. Он всё-таки косится на неё поверх очков: – И не смотри так на меня. – Как? – теряется она. – Как будто я тебе чем-то обязан. После этого она отворачивается окончательно, каждая веснушка на коже горит от злости. Машина тормозит у школы, Билли вылезает, громко хлопает дверью. Макс, выскакивая следом, показывает ему средний палец и уходит к входу. – Сколько раз я говорил, не хлопай… – бросает он ей в спину, сам уже злой на весь утренний расклад. – Чёрт возьми, – добавляет себе под нос. Двор оживает, школьники стекаются потоком, кто-то орёт в его сторону, кто-то машет, будто они друзья. – Билли! Ты вчера отжёг! – долетает сбоку. Слова пролетают сквозь него. Горло пересыхает. В классе свет бьёт в глаза. Томас у стены, в капюшоне, уткнулся в тетрадь, тонкие пальцы почти ломают карандаш. Проходящие мимо двое кидают: – Сморчок. Смеются в голос. Билли плюхается рядом с Джейсоном, разворачивается корпусом, опирается локтем о парту: – Томми? – буднично, будто никакой ночи не было. Томас не реагирует, карандаш трещит. Учительница у кафедры трёт горшок салфеткой со спиртом, запах режет нос. Билли стонет и падает лбом на парту. – Томас, твою мать. Сгоняй за водой. Джейсон на секунду поднимает взгляд. Часы тикают, отбивая каждую головную боль. Томас встаёт, забирает тетрадь Билли к себе и только потом выходит. Не парень – сервис. – Да что с ним не так? – морщит лоб Билли, бросая вопрос как в пустоту, но летит он к Карверу. – Ходит как забитая псина. – Действительно, почему, – тихо повторяет Джейсон, не поднимая глаз. Билли поворачивается к нему, взгляд тяжёлый: – Хочешь что-то конкретное сказать? Карвер еле заметно пожимает плечами, уголки губ опускаются. Он отсаживается от него на два метра, даже не двигаясь. – Отлично, – бурчит Билли и снова прячет лицо в руках. Бутылка глухо ударяется о парту, когда Томас возвращается и ставит воду перед ним с лишней резкостью. Не глядя, уходит на дальний ряд. День тянется. Каждый урок как наказание. На длинной перемене они с Джейсоном сидят на лавке во дворе. Солнце высоко, свет слишком честный. Билли ненадолго утыкается лбом ему в плечо, потом откидывается назад – просто использует как опору. Где-то рядом шепчутся: – Слышал? Какая-то девка передознулась вчера. Джейсон на это уже не реагирует, но каждое слово царапает. Билли это видит. – Карвер, – поворачивается он. – Ты сам настаивал, чтобы я пришёл. Он внимательно смотрит ему в профиль: – Тебе не понравилось веселье? – спрашивает хрипло, поджигая сигарету и поднося зажигалку. Это максимум тепла, на который он способен. Джейсон молчит с сомнениями, но по итогу ведь всё равно тянется к огню, прикуривает, откидывается: – Не знаю, чувак. Честно? Я разочарован. – Во мне? – усмехается Билли, будто уже давно ждал от него этого признания. – Нет, – спокойно. – Вчера казалось, что все проходят свою проверку на человечность. И все завалили. Билли тихо смеётся, почти беззвучно: – А я так не думаю. Все вели себя как люди. Гнилые и настоящие. Этого достаточно, чтобы понять, насколько по-разному они смотрят на один и тот же вечер. И на жизнь вообще. В глазах Билли на миг мелькает сомнение, пальцы дрогнули. Джейсон встаёт, тушит сигарету об урну и уходит. Билли остаётся. В груди тянет. Где-то внутри он понимает: это был последний разговор, который хоть немного напоминал дружбу. Рядом с Карвером ему было по-человечески не так мерзко. Он вытягивается на лавке, закидывает руку под голову. Птицы орут над стадионом, детский смех разлетается по двору. За закрытыми глазами всплывает другая школа, Калифорния, другое солнце, рыжий паренёк, который за всех заступался и искренне верил в добро. Билли тогда очень хотел войти в эту картинку. – Давай ходить в школу вместе? И они ходили. Пока школа не перестала казаться безопасной. – Билли! – выдёргивает голос. Он открывает глаза. Перед ним Ребекка, руки скрещены, взгляд жёсткий. Сигарета почти догорела, пепел осыпается на рукав. – Вот же… блядство, – бурчит он, стряхивая. – Хорошо вчера провёл время, да? – голос царапает. Когда она вообще нарыла себе право обвинять его? – Лесли была хороша, да? Идиот. Ты же мне… правда понравился. Он замирает на секунду, потом криво усмехается: – За что? Ты же даже не знаешь меня. – Ага, – вспыхивает она. – А Лесли вчера очень хорошо тебя узнала, да? – в голосе больше боли, чем злости. Он тушит бычок, поднимается, подходит ближе, медленно, с ленивой улыбкой, которую она уже видела. Её пальцы врезаются в ремень рюкзака, дыхание сбивается. – Тоже хочешь? – шепчет. – Можешь очередь занять. Она уже готова послать его, но замирает, когда он опускает щёку ей на руку, проводит носом по пальцам, не глядя на неё. Короткое, странно нежное движение, от которого ей становится только хуже. Ему хотелось не в эти руки, но он никак не может понять почему. Звонок рвёт воздух, двор пустеет. Билли тянет время, до парковки добирается последним. Садится в машину, бросает портфель на заднее, какое-то время просто смотрит на своё отражение в стекле. Уже тянется за ключами, когда замечает движение у крыльца. На ступеньке сидит Харрингтон. Один. Без свиты. Рядом – рыжеватая девчонка с косым пробором и руками, исписанными ручкой. Та самая, что утром красиво послала Джейсона. Робин. Они о чём-то разговаривают. Она активно жестикулирует, он коротко отвечает. Слишком спокойно сидит. Слишком тихо. Билли смотрит на них дольше, чем хочет. Пальцы сильнее сжимают ключ. Потом он резко отворачивается и заводит двигатель. Стив в этот день приходит раньше обычного и неожиданно рад этому, как будто выиграл пару лишних минут, в которых никто ничего не требует. Именно тогда он её и замечает. Робин сидит на ступеньках сбоку от входа, с бумажным стаканом кофе, ноги поджаты, плечи расслаблены. Большая куртка, потёртые джинсы, кеды, отстукивающие ритм по бетону. Она тихо что-то напевает себе под нос. Стив на секунду мнётся, потом делает шаг: – Эй, – говорит он, удивляясь собственному хрипу. Робин поднимает глаза, пару секунд сверяет его с памятью, приподнимает брови: – О. Харрингтон. Ты либо очень пунктуальный, либо очень несчастный. Он хмыкает. Бакли чуть сдвигается, освобождая место. Жест простой, но внутри у него что-то расслабляется. Он садится рядом, сохраняя расстояние, но ощущая её присутствие как факт. – Ты часто тут так рано? – спрашивает он. – Когда хочу подумать, – отвечает она, потом морщится. – Или когда не хочу идти домой. Или когда кофе дешевле, потому что бариста ещё не успел возненавидеть жизнь. Она говорит быстро, сбивчиво, но Стив впервые за долгое время чувствует себя спокойно. Мысли о Билли всё равно гудят где-то фоном, как дальний шум, но уже не разрывают изнутри. – Я Стив, – произносит он, хотя это и так понятно. – Официально. – Робин, – так же официально отвечает она, протягивает руку. – Тоже, значит, официально. Их ладони соприкасаются чуть дольше, чем нужно, наконец-то нормальное человеческое тепло. Стив вдруг замечает, что рядом с ней не нужно ничего играть. Не надо быть правильным, удобным, "как должен". Он всё ещё не понимает, что делать с тем, что тянет к Билли и одновременно выворачивает от него. Но рядом с Робин это перестаёт быть единственной осью. Утро только началось, и впервые за долгое время у него появляется ощущение, что он в школе не совсем один.