Пока никто не видит

Дни расползаются. Не делятся на «вчера» и «сегодня», а текут сплошным шумом, как коридор между уроками. Стив всё чаще оказывается рядом с Робин якобы случайно. Сначала потому что свободное место. Потом потому что так проще. Потом потому что иначе уже не хочется. Она падает рядом на стул, швыряет рюкзак под парту, шепчет едкую фигню про учителя. Он ловит себя на том, что плечи опускаются. Рядом с ней не надо держать спину идеально, можно просто сидеть. Школа живёт как всегда: хлопают шкафчики, воняет дезинфектором и старой бумагой, кто-то визжит, кто-то орёт. В этом гулком шуме у него появляется тихая точка. Робин смеётся резко, иногда слишком громко, машет руками так, будто без этого мир развалится. Перескакивает с темы на тему, и Стиву не надо делать вид, что он всё понимает. Он просто слушает. Он выглядит лучше. Синяк почти сошёл, в тени под глазом это уже больше похоже на недосып. Волосы снова лежат как надо, кожа перестаёт быть серой. Родинки на теле будто теплеют, когда он ловит себя на мысли, что ему не так стыдно раздеваться в раздевалке. После уроков они зависают вместе. Сначала потому что выходят в одно время. Потом потому что «ну пойдём, чё». Кружат вокруг школы, до заправки, к автоматам с газировкой. Сидят на бордюрах, пинают камни. – Знаешь, Стив, до встречи с тобой было одиноко, – она щурит один глаз от солнца и поворачивается к нему лицом. – Теперь нет. Именно из-за этой лёгкости его и клинит. Стив начинает думать о ней заранее: «сядет ли сегодня рядом», «успеет ли рассказать ей эту тупую мысль». В какой-то момент он вешает на это удобное слово – «симпатия». Так спокойнее. Так правильно. Так, как от него и ждут. Дома всё по-прежнему на взводе. Фразы обрываются, взгляды скользят мимо. Отец смотрит как на отчёт, мать – как через стекло. В своей комнате плечи опять каменеют. Мысль о Билли всё равно всплывает – кусками: взгляд, голос, чувствo, что кто-то стоит слишком близко. Эти вспышки становятся реже, но от этого раздражают ещё сильнее. Он отталкивает их, цепляясь за более удобное – за Робин, за её смех, за ощущение «нормальности». – Мне с тобой тоже хорошо, – улыбается он и кивает. Столовка гудит, как улей. Подносы стучат о металл, кто-то орёт через весь зал, пахнет пережаренным сыром и сладким соком. Шум обычно давит, лезет в уши, но сегодня Стив его почти не слышит, потому что напротив – она. Робин сидит, закинув ногу на перекладину стула. Куртка великовата, мужская, локти протёрты. Короткие волнистые волосы торчат в разные стороны,а она даже не пыталась их уложить. Голубые глаза живые, ухватистые. Бордовый лак на ногтях облез наполовину. Стив замечает за собой, что слишком долго смотрит на её пальцы. – Стив? Ау, – она машет рукой у него перед лицом. – Ты вообще слышишь, что я говорю? Он моргает и выныривает. – А? – неловко усмехается. – Прости. Да. Ну, почти. Почти. – Шикарно, – фыркает Робин и пинает его носком под столом. – Я тут, значит, приношу логичные доводы и караю школьную пиццу, а меня игнорируют. Он серьёзно кивает на её поднос: – Если долго на это смотреть, можно реально потерять веру в жизнь. Она смеётся коротко, хрипловато. Под рёбрами мягко сжимается, тепло расходится по груди, как от солнца через стекло. Стив думает: вот, наверное, это оно. Так и должно чувствоваться. Робин, ковыряя вилкой картошку, что-то замечает: – Всё нормально? – Да, – отвечает он слишком быстро, чуть приподнимая брови. Она просто кивает. Не лезет глубже. Ещё один пункт в пользу того, что он точно влюблён. И именно в этот момент кто-то внутри дёргает за нитку. Он поднимает взгляд чуть левее – и видит их. Билли, Патрик, Джейсон, Томас. Ещё один рыжий, новый, но с тем же хищным выражением. Стоят у автоматов кучкой, плечом к плечу. Смеются громко, с тем смехом, в котором всегда есть немного крови. Патрик перегибается пополам, потом выпрямляется, замечает Стива и улыбается. Слишком широко. Тычет пальцем в его сторону, что-то говорит. Головы поворачиваются почти синхронно. Взгляд Джейсона – примеряющий. Томас смотрит исподлобья, сжимая ремень рюкзака. Рыжий ухмыляется, будто услышал хороший анекдот. И Билли. Его взгляд цепляется за Стива на долю секунды дольше остальных. Лицо пустое, гладкое. В этой неподвижности есть что-то скользкое. Тепло под рёбрами схлопывается. Живот стягивает, шум столовой возвращается разом и слишком громко. – Эй, – Робин возвращает его голосом. – Ты опять куда-то улетел. Он резко отворачивается от их стола, почти дёргается: – Нет, всё норм. Просто… показалось. – Клянусь, если ты ещё раз так зависнешь, Дастин узнает, куда пропадают его чипсы из рюкзака. Его мамуля, между прочим, каждое утро об этом заботится, – прищуривается она. – Вообще-то я не один замешан в этом таинственном исчезновении, – он улыбается и наклоняется чуть ниже к ней. – Ты была со мной. Робин вопросительно вскидывает брови и смеётся хрипло, после чего шутливо тыкает пальцем ему в нос. – Буп. Похмелье с утра уже стало привычкой, как чистка зубов. Побочный эффект того, что Билли почти каждый день тусуется с верхушкой школы, где он – эпицентр, основной динамик, которого любят за громкость. Выходной, конец октября. Солнечные дни ушли, на смену пришла вязкая пасмурность, серое небо и иссохшие деревья за окном. – Билли, – Макс тычет его пальцем в плечо, сначала осторожно, будто боится услышать крик. Неуверенно сжимается и снова дёргает за крепкую руку. Билли спит с приоткрытым ртом. Волосы спутаны, закрывают половину лица. Нос и щёки порозовели от холодных стен в комнате. – Билли… – тянет она уже почти с отчаянием, но стоит ей отдёрнуть руку, как он резко перехватывает её. У Макс сердце проваливается куда-то в живот. Он всё ещё спит. Крепко удерживает её запястье, большим пальцем машинально проводит по коже, а потом обнимает руку обеими руками, прижимая ближе, что-то невнятно бормоча. – Фу… – морщится девчонка, когда её тянут на край кровати, как кота. – Дерьмо… – выдёргивает руку из хватки и отскакивает назад. Он тоже хмурится во сне и плотнее вжимается лицом в подушку. – Вставай немедленно. Время видел? Хватит спать, бездарь, – командный голос Нила врезается в комнату, как холодный воздух. Он даже не повышает его специально – просто так говорит. Билли дёргается и открывает глаза. Всё те же длинные рыжие пряди в поле зрения, но мозг не успевает догнать. – Я сказал, вставай, – Нил стоит в дверях, перекрывая собой свет из коридора. Макс от этого тона опускает глаза в пол и рефлекторно вцепляется в простыню. Билли приподнимается, вытирает засохшую слюну с уголка губ и, щурясь, поворачивается к отцу одним глазом. – Что… что не так? – тихо спрашивает он, с этим привычным, глухим раздражением. – Всё не так, – Нил окидывает комнату взглядом. – Что у тебя за бардак? Совсем распустился. Только и делаешь, что бухаешь и с какими-то тёлками всю ночь шляешься. Делом займись. Макс в его поле зрения как будто не существует. Билли зевает и отворачивается. Челюсти двигаются, в глаза не смотрит – рефлекс. Макс снова чувствует себя виноватой, хоть ничего не сделала, и тоже уводит взгляд. – Возьми с собой Максин, – голос Нила становится ровнее, но покровительственный тон никуда не девается. – Съезди на ближайшую ферму. – Зачем? – глухо спрашивает он, всё ещё глядя на Макс из-под ресниц. – Затем. Последние мозги пропил? Скоро праздник. Макс надо принести тыкву в школу, – он смотрит на сына сверху вниз так, будто перед ним неисправный прибор. – Привяжу, как собаку, чтобы дома сидеть научился, – бурчит напоследок и захлопывает дверь. Билли, как всегда, вздрагивает от звука, приоткрывает рот, потом зажимает челюсть и проглатывает поток ругани. – Засранка… – поворачивается он к Макс. Та стоит растерянная, на полшага ближе к выходу. – Я сама могу сходить, – быстро выдыхает она. – Друзья проводят. Он протирает глаза тыльной стороной ладони: – Почему Сьюзен не может тебя отвезти? Почему опять я? Я похож на сраную няньку? – спрашивает так, будто тринадцатилетний ребёнок обязан выдать ему логичное объяснение. – Они с Нилом поедут покупать продукты и украшения домой, – отвечает она тише, взгляд съезжает к его подушке. – Отлично. Сучка с депрессией решила, что побрякушки дома чем-то помогут, – циничная ремарка вылетает вслух, и, только услышав себя, он поднимает взгляд на Макс и натыкается на её расширенные, обиженные глаза. – Отца, – исправляется он так же быстро и собирается встать. – Ты назвал Нила сучкой? – скептически спрашивает она и дёргает верхней губой. Билли сглатывает и начинает нащупывать сигареты, которые где-то потерялись в постели. Вчера он пришёл в таком состоянии, что даже не переодевался. Уснул в той же грязной одежде. Макс помогает искать его ядовитый коробок, но нащупывает под подушкой деревянную звезду. Берёт её, вертит в руках: – Что это? Билли замирает, про сигареты на секунду забывает. Коротко думает, как вообще на это реагировать, потом снова вытирает глаза. – Да так… побрякушка. Можешь забрать, – бросает он и почти сразу внутри откликается лёгкое сожаление. Макс улыбается, сама не понимая, как это случилось, – губы сами поднимаются. – Ты сам это сделал? Чума… – она разглядывает каждый скол, каждую неровность. Билли вскидывает бровь, ловя её улыбку краем глаза. Всё-таки иногда она умеет сделать его день чуть тише. Единственная в этой тюрьме с вывеской «дом». – Не против, если я её раскрашу? – спрашивает и постукивает пальцами по деревяшке. Он стоит к ней спиной, роется в шкафу, вытаскивая тёплую олимпийку. – Не против. Только если получится дерьмово – не обижайся. Так и скажу, – бурчит он, зажимая сигарету в зубах. Макс замечает на тумбочке семь пустых пачек. Билли и раньше курил как паровоз, но сейчас это больше похоже не на привычку, а на попытку заткнуть пустоту. Ей давно хотелось заставить его быть теплее, чтобы самой развязать руки для заботы. Но Билли никогда не делал понятных жестов и держал людей на расстоянии в пол-руки. Трубка кроваво-красного цвета в пальцах, дым цепляется за потолок. Он смотрит в окно. Во дворе Нил целует Сьюзен в щёку, они садятся в машину и выезжают со двора, направляясь в центр. Он выдыхает, слышит, как в груди что-то гудит в такт мотору. Спина чешется. Кожа на лопатках в царапинах – кто оставил, уже не вспомнить. Макс, не выдержав, заглядывает ему за спину. Разглядывает красные полосы, морщится. – Алё, Карвер. Не смогу сегодня к вам. Не обессудь, – Билли в коридоре прислоняется плечом к стене, зажимая телефон между ухом и плечом, стряхивает пепел в урну. Джейсон стоит в гостиной у себя, слушает его голос. Он и не ожидал, что тот сам позвонит, от этого ещё и удивлён. – Что? А почему? – он бросает взгляд на Патрика с бонгом и остальных, которые уже успели нажраться к утру выходного, закатывает глаза. – Мне надо съездить за долбанной тыквой, а потом присмотреть за засранкой, – Билли косится на Макс. Та тут же поднимает на него недовольный взгляд и шумно выдыхает. В трубке короткая пауза, потом Джейсон отвечает что-то ровное. Билли хмурится: – А? – переспрашивает, глядя в угол комнаты, будто там спрятан смысл. – Хочешь с нами?.. – он поворачивается к Макс, приподнимая бровь. Вопрос без слов: «Можно ему?» Макс закатывает глаза так, будто мир официально превратился в пытку. Внутри уже успевает пожалеть об этом дне. С таким же успехом она бы лучше пошла с Лукасом. Билли криво щурится: – Да. Мне плевать, можешь подтягиваться, – роняет в трубку и сбрасывает. Через несколько минут Джейсон уже на переднем сиденье, болтает с Билли, вытягивает ноги. Макс сидит сзади, скрестив руки, больше наблюдая, чем участвуя. – Максин, верно? – с лучезарной улыбкой спрашивает Джейсон, склоняясь вперёд. – Макс, – одновременно отвечают и она, и Билли. Девочка удивлённо смотрит на него, но взгляд всё равно держит настороже. Джейсон кивает, запоминая: – Давно не был на фермах, – говорит он, глядя на деревья за окном. – Ты слишком жизнерадостный для этого дерьма, – отмечает Билли, глядя на него из-под очков. – Уже укурился с Патриком? – Нет уж, я не ты, Харгроув, – фыркает Джейсон. – Ты вот, кстати, завязывай, в последнее время… – Что? – вскидывается Макс, поднимая глаза на Билли в зеркало. Он встречается с ней взглядом, но молчит, вжимаясь вниманием в дорогу. Джейсон виновато чешет затылок и откашливается, пытаясь сплюнуть своё неуместное замечание, а может и своё присутствие. В салоне оседает неловкая пауза. За стеклом сгущаются тучи, вдали торчит белое здание лаборатории. По небу бесшумно пробегает молния. Макс завороженно смотрит вверх. Из магнитолы заиграла Кейт Буш. Билли рычит и уже тянется переключить, но Макс вскидывается и хватается за его локоть, будто он собирается нажать красную кнопку запуска ракеты, а не сменить трек. – Оставь. – О господи… – стонет он, но руку убирает, оставляя песню. Усталый взгляд снова возвращается к дороге. Джейсон не может стереть улыбку. Его реально радует, что выходной вдруг перестал быть типичной попойкой и грязной тусовкой и превратился во что-то другое. Более приземлённое, живое. Билли всё ещё удивлён, что рядом с ним сидит не очередная девчонка, не только Макс, а собеседник. Настоящий. Или он пытается так это назвать. – Слушай, – Джейсон хлопает себя по колену. – Скоро в кинотеатре будут крутить ужастики. Может, сгоняем? Я с Крисси, ты с… Беккой? Или Лесли, или Кейт… Макс снова смотрит на Билли так, будто испытала за него испанский стыд. Билли резко сворачивает на обочину, будто дорога сама подала идею. – Не знаю. Не люблю кинотеатры, – бросает он. – Стив вроде собирался сходить с той девочкой, как её… – начинает Джейсон. – Робин, – заканчивает за него Макс. – Да, верно, котёнок, – Джейсон даёт ей пять, она пассивно отвечает, улыбка выходит кривой и дежурной. Билли мягко шлёпает его по ладони: – Завязывай. Ей не пять лет, – и, после короткой паузы, добавляет сквозь зубы: – С чего ты вообще решил заговорить про Харрингтона? Он надеется, что ни Макс, ни Джейсон не заметили, как у него дёрнулся кадык. – Ну, он стал меньше с нами тусоваться, – пожимает плечами Джейсон. – Даже скучаю. У Билли белеют пальцы на руле. Скучает. Серьёзно. Так вообще можно? – Не волнуйся, – «подбодряет» Макс. – Он о тебе даже не вспоминает. Джейсон усмехается: – Хей, она ведь твоя копия. Улыбка с их лиц сползает одновременно. – Нет, – отвечают они в унисон. Джейсон только смеётся и качает головой. Ветер холодный. Веснушки на лице Макс поблекли. Глаза Билли тоже не такие ясные, как раньше. Вдалеке вырастает бордовый амбар, возле него три козы на привязи. – Вонь, – Билли закрывает нос. Джейсон тянет ворот кофты к лицу. Макс, закатив глаза на их брезгливость, идёт вперёд без лишних комментариев, с каменным лицом. Сухие столбы кукурузы шумят по сторонам. Если зайти глубже, кажется, что выхода уже не будет. Юджин Маккорл стоит у входа, опираясь на грабли. Лицо хмурое, как нынешнее небо. – Мистер Маккорл, здравствуйте, – улыбается Джейсон и жмёт ему руку. Билли держится в стороне, оглядывая участок, всё так же закрывая нос. Макс молчит, не зная, с какой реплики вообще заходить в этот разговор. Билли и не планирует играть во взрослого. – Можно купить праздничную тыкву? – берёт всё на себя Джейсон. Его улыбка, как всегда, разглаживает чужие лица. Это его суперспособность. Старик тяжело вздыхает и сильнее наваливается на грабли: – Осталось всего пару целых. Выбора почти нет, – говорит он. Макс недовольно щурится: – Серьёзно? У вас тут три гектара земли и нет тыкв? – Дело не в этом, девочка, – спокойно отвечает он. – Один идиот, Мерилл, отравил весь урожай. Маразм у него. Совсем слетел. Билли ухмыляется, но, увидев серьёзные лица, гасит улыбку и переводит взгляд на небо. – Так что придётся выбирать из того, что есть, – Юджин открывает двери старого сарая, который держится на ржавых петлях и чужих молитвах. Внутри – небольшая кучка румяных голов. Джейсон и Макс заходят, Билли остаётся у порога. Оба оборачиваются к кудрявому, тот недовольно фыркает: – Чё? Я не эксперт по каким-то там тыквам. Карвер пожимает плечами, приседает, проверяет плотность, ищет трещины. Макс выглядит разочарованной. Ветер шатает хилые стены, под ногами влажное сено. День напоминает унылую постановку, в которой единственный довольный участник – Джейсон. Удивительно, как для кого-то провинциальная суета может казаться развлечением. – Вот эта? – Макс показывает Джейсону крупную тыкву. Он вертит её, замечает гнилой угол у основания. Постукивает по мягкому месту пальцем, тыква рычит. – Тут и выбирать не из чего. – Эй. Бери свой дурацкий кабачок и уходим, в другие фермы мы не поедем, – лениво влезает Билли, всё ещё не заходя внутрь. – На других фермах вы бы и не нашли лучше, – добавляет Юджин. – Мерилл напал на всех в округе. В итоге Джейсон вылавливает самую живую из дохлых, показывает Макс. Она всё же улыбается, смирившись. Билли безразлично суёт купюру: – Сдачу оставь себе, старик, – кидает и разворачивается к машине. Обратно они едут в молчании. Джейсон с Макс обсуждают Хэллоуин, декорации, кто в чём пойдёт. Билли слушает вполуха. Капли дождя ползут по стеклу, дворники режут картинку на куски. В груди неприятно сжимается от одного имени, всплывшего раньше. Нашёл себе подружку, ходит довольный, спокойный. Слишком спокойный. Он стискивает зубы, не желая снова думать о нём – о его спине в раздевалке, на которой взгляд цепляется сам по себе. Но образы лезут, пока внешнее безразличие трескается, как кожура спелой тыквы. По приезду домой они с Джейсоном ещё около часа стоят на террасе, прислонившись к перилам. Молча смотрят на дождь, тёмное небо, мигающие фонари. Слова не спешат, разговор тянется чем-то будничным, и это, на удивление, не так уж плохо. – Не дует? Могу ветровку внести. – Бурчит Билли через сигарету в зубах. – Не, нормально. В последнее время они общались только на пьяную голову, разговоры стирались, оставляя мнимые эмоции «дружеского» настроения. Сегодня всё немного не так, но даже так, их общение остаётся удобным. Потом Джейсон уходит. Макс уже в коридоре натягивает дождевик, зажимая тыкву. Почти добежала до двери, как Билли перехватывает её за плечо. – Куда помчалась? Ещё и в такую погоду? Хочешь, чтобы… – автоматически запускает он свою мантру с тем же пустым лицом. – Нет, – перебивает Макс и вытирает нос тыльной стороной ладони. – Не хочу, чтобы тебя наказывали. – Она сжимает тыкву сильнее. – Стив и Робин помогают вырезать тыквы у Уиллеров. Я к ним. Туда и обратно, до ночи успею. Там будут все наши. Формально она ничего не нарушает. Прицепиться не к чему. Но отпускать её ему не хочется уже по инерции. – Харрингтон… – произносит он фамилию, смакуя каждый звук. Фамилия сидит во рту слишком приятно, из-за чего по какой-то больной прихоти хочется повторять её чаще. – Я вроде просил тебя не общаться с ним. – Я и не общаюсь, – сразу защищается Макс. – Он иногда ходит с нами. Я же не буду его выгонять. Она снова использует то, что Билли ненавидит, – логику. – В любом случае. Сиди дома. Там ливень, – отрезает он. Макс стискивает края дождевика, чувствуя, как терпение лезет на край. – Ты опять всё мне портишь, – срывается она. – Ты делаешь это просто чтобы мне было плохо. Билли молчит, прислонившись плечом к стене, смотрит мимо. За окном громыхает, дождь бьёт по стёклам сильнее. – Так и скажи. Ты просто бесишься, что у меня могут быть друзья, или вообще хоть кто-то, потому что я, в отличие от тебя, не пугаю каждого встречного! – поднимает голос. – Бесишь! Свет от молнии режет её лицо, отражаясь в стекле. А на лице Билли ни капли эмоции, будто уже давно ждал этой вспышки. Он отвечает ровно, без привычной насмешки: – Не хочу оставаться тут один. Макс глохнет на полуслове. Брови расслабляются, глаза моргают чаще. Несколько секунд они просто стоят. Потом она спокойно стягивает дождевик и бросает на кресло: – Хорошо. Останусь, – бурчит, как будто делает одолжение, хотя сама облегчённо выдыхает. Они сидят на полу в его комнате. Макс играет в приставку, время от времени глядя на его руки. Охотничий нож двигается плавно, узоры простые, но чёткие. – Ты давно руку набил? – спрашивает она, закидывая в рот горсть попкорна. Билли морщит нос: – Не говори с набитым ртом, – автоматически. Делиться чем-то настолько личным он ещё не готов. Она прыскает, дожёвывает и снова наблюдает, как он держит фокус. Лезвие легко режет дерево, движения спокойные, без обычной резкости. – Ого, – признаёт она. – А я думала, ты только крушить умеешь. Он чуть улыбается краем губ: – Да сам в ахуе, – бурчит, не отрываясь от резьбы. Гроза продолжает орать за окном, истерично, пытаясь достучаться до тех, кто её игнорирует. Барабанит по крыше и стёклам, а в комнате тихо. Напряженно. Дом Уиллеров пахнет овощами, свечным воском и чем-то сладким, наверное карамелью, которую Дастин уже где-то раздобыл. На кухонном столе неровным рядом стоят оранжевые головы, у каждой свой характер, своя будущая гримаса. Ножи блестят под лампой, газеты расстелены кое-как, но всем плевать. Стив сидит на краю стула, рукава свитера закатаны. На запястьях тонкие полосы от недавних синяков, почти сошедших. Выглядит он лучше, чем неделю назад. Не идеально, но живее, как будто рядом с Робин в нём снова щёлкнули выключателем. – Если сделать глаза слишком маленькими, она будет выглядеть, как будто всё время осуждает, – заявляет Робин, прищурившись на свою тыкву. – Как миссис Синклер! – тут же добавляет Дастин, расплываясь в самодовольной улыбке. – Эй! – Лукас фыркает. – Это было грубо. – Не грубо, а честно, – кивает Майк, не поднимая головы от своего шедевра. – Я вообще хочу сделать максимально крипово, чтобы люди боялись подойти к двери и не просили конфет. У нас их и так мало. Уилл сидит рядом со Стивом, аккуратный, сосредоточенный. Вырезает медленно, с почти художнической серьёзностью. Может, просто не хочет порезаться. Стив иногда косится на него с мягкой улыбкой – в этой собранности есть что-то правильное, спокойное. Робин наклоняется ближе, их плечи почти касаются. – Ты чего такой тихий, тыковка Стив? – шепчет она, чтобы дети не услышали. Он моргает, возвращаясь к столу. – Да так. Просто думаю. На самом деле он считает минуты. Ловит каждый звук машины за окном, каждый рывок дождя по стеклу. Макс сказала, что придёт. Сказала легко, как будто это не проблема. Но чем дальше тянется вечер, тем очевиднее – не придёт. Встала в чьей-то коридорной спине и оттуда уже не двинется. – А где Макс? Она не придёт? – осторожно спрашивает Уилл. – Похоже, нет, – мягко отвечает Стив и тут же улыбается, чтобы не повисло. – Ничего страшного. Робин это ловит. Она всегда это ловит. – Хей. Если что, у нас тут всё равно неплохая компания, – кивает она в сторону стола. И она права. Дети спорят, смеются, кто-то проливает сок, Майк возмущается, Дастин делает вид, что это точно не он. В кухне тепло, несмотря на дождь за окнами. – Так, ладно. Я всё-таки проясню, – бурчит Лукас, не отрываясь от тыквы. – Я буду Венкманом. Харизма, юмор, вот это всё. – Ты не Венкман, – резко обрывает его Майк. – Я буквально Венкман, – обижается Лукас. – Посмотрите на меня. – Нет. Венкманом буду я, – упрямо повторяет Майк, скрещивая руки. – У меня уже есть куртка. – Херня, а не куртка, – отрезает Лукас. Стив усмехается, глядя на них. Голоса поднимаются, Майк и Лукас уже перекрикивают друг друга, машут руками, доказывая, кто больше подходит. Город медленно сходит с ума в октябрьском формате. Хоукинс утонул в оранжевом и чёрном. На заборах болтаются бумажные призраки, шлёпаются о доски при каждом порыве ветра. Тыквы на крыльцах ухмыляются вырезанными ртами, паутина тянется между фонарями так густо, что кажется, город вот-вот сам увязнет в декорациях. В витринах манекены в ведьмовских шляпах, по стеклу тянется фальшивая кровь. Даже воздух другой: холоднее, с дымком и сладостью карамели. Остался один день. У Байерсов и у Уиллеров полный хаос. Дети сидят на полу, на столах, на подоконниках. Протонные пушки лежат разобранными, липкая лента липнет к рукавам, кто-то в третий раз потерял гаечный ключ. – Если это отвалится завтра, – бурчит Майк, – я официально объявляю войну этому тупому клею. – Ты просто не умеешь им пользоваться, – сухо отмечает Лукас, подтягивая ремень на своём костюме Уинстона. Всё-таки они с Майком смогли договориться. Уилл молча подшивает шов, язык прикушен от усердия. Дастин примеряет рюкзак с трубками, вертится перед зеркалом, изображая стрельбу по невидимым призракам. – Я шедевр, – объявляет он. – Меня надо охранять. Стив наблюдает со стороны, опершись плечом о дверной косяк. Синяк под глазом окончательно ушёл, волосы уложены чуть аккуратнее, чем обычно, серая куртка сидит как влитая. Робин сидит на полу, скрестив ноги, пальцы в краске, и смеётся громко, что сбивается дыхание. – Если будете взрывать школу – начните с кабинета мистера Дэвиса. Терпеть не могу геометрию, – заявляет она, поднимая на Стива быстрый, тёплый взгляд. В этот момент у него снова глохнет фон. Остаются её глаза и этот глупый смех. Вечером они идут в кино. Тот самый ужастик. Старый, с дурацким названием и обещанием «самого страшного фильма года» на потрёпанной афише. Кинотеатр обвешан гирляндами из пластиковых черепов, у входа автомат с попкорном, облепленный наклейками с летучими мышами. Очередь короткая. Люди смеются, кто-то уже в костюмах, у некоторых грим поплыл ещё до сеанса. – Я всё ещё не понимаю, – говорит Бакли, пока они стоят у кассы. – Зачем люди добровольно платят, чтобы их пугали? – Это терапия, – пожимает плечами Стив. – Страх по расписанию. В зале темно, пахнет карамелью и старой обивкой. Они садятся ближе к середине. Робин сразу закидывает ноги на спинку пустого кресла впереди, устраивается как дома. Фильм стартует без разгона: крики, скрипы, музыка лупит по ушам. Робин комментирует каждую идиотскую сцену шёпотом, иногда так метко, что Стиву приходится закрывать рот рукой, чтобы не расхохотаться. Её плечо задевает его – вроде случайно, но не отодвигается. Контакт небольшой, но устойчивый. Стив моргает, возвращаясь в экран. Из темноты выскакивает монстр, кто-то в зале визжит. Робин тянется ближе, смеётся прямо в ухо, горячее дыхание пробирается под кожу. И на несколько секунд всё, что было раньше, просто выключается. Билли уже подвыпивший. Лениво переступает ногами, запах спирта тянется за ним шлейфом, перебивая даже брутальный аромат духов. Куртка наполовину расстёгнута, он поправляет ворот, цепь на шее глухо стукается о грудь. Они заходят в кинотеатр, фильм идёт уже минут тридцать, но по шёпоту и нервным смешкам у входа видно – тем, кто только входит, на это плевать. Ну, почти всем. Джейсон суетится, оглядывается, пересчитывает билеты, подходя слишком ответственно даже к такому бытовому делу. – Да идём мы, идём, Карвер, – протягивает Билли, растягивая слова, и смотрит на Крисси. – Как ты его вообще терпишь? Крисси улыбается широко, искренне и глуповато, пожимает плечами и только крепче сжимает руку Джейсона. Тот держит её ладонь аккуратно, как стеклянный шар, и смотрит на неё с таким трепетом, что даже не моргает, чтобы она не исчезла из поля зрения ни на секунду. Они садятся впереди, как открытка по пропаганде «правильных» школьных отношений. Билли затягивается коктейлем из красного стаканчика – газировка, лёд и ром. Морщится, но делает ещё один глоток. – М-м. Меня сейчас стошнит, – бормочет он и пихает Томаса в плечо, подгоняя к проходу. Сегодня его «спутница» – не длинноногая брюнетка и не пышногрудая, кучерявая блондинка. Сегодня рядом с ним идёт Томас, с мятым капюшоном и вечно виноватым лицом. Причина такого выбора всё та же: не давать надежд, не брать ответственность, не играть в романтика. Проще притащить того, кого уже можно не считать человеком, а чем-то вроде личного придатка. Они выбирают ряд повыше. Билли плюхается в кресло, закидывает руки за голову, не снимая тёмные очки, всем видом показывая, какое делает одолжение этому залу, что вообще пришёл. Томас наклоняется ближе, прячет голос в общем шуме: – Я, вообще-то, не особо по ужастикам. Мне больше по душе скай-фай. – Да по тебе и видно, Томми, – лениво отвечает Билли, зевая и переводя взгляд на экран. Там в зелёном тумане мелькает коридор котельной. Камера дёргается, по нему бежит девчонка в ночнушке, тяжело дышит, стопы шлёпают по мокрому полу. Из темноты выскакивает фигура с ожогами вместо кожи и в полосатом чёрно-бордовом свитере. Перчатка с лезвиями царапает по трубам, металл визжит дёшево-пугающим звуком. Девушка оборачивается и видит, что выхода нет. Всё пространство сна сжалось до узкого прохода между ним и ей. – Фредди Крюгер, кстати, был сожжён родителями убитых детей, – механически сообщает Томас, прикрывая глаза ладонью и щурясь в щёлку, чтобы не видеть слишком много. – Круто. И что мне это даёт? – отзывается Билли тем голосом, где нет ни интереса, ни явной скуки, одна усталость. Он сильнее оседает в кресло, давая красной ткани проглотить себя. Томас смотрит на его лицо, щурится на спрятанное глубоко в янтарных глазах презрение. – Да просто, чтобы ты знал. У всего есть последствия… – бурчит он. Билли надувает щёки, тихо смеётся, облизнув солёные губы. В серьёз это замечание он не принимает. Внизу, на несколько рядов ближе к экрану, Джейсон и Крисси шепчутся. Он что-то рассказывает ей на ухо, касается носом её носа, она смеётся и прячется в его плечо. Карвер сияет как дискошар, смотрит на свою девочку взглядом преданного щенка, которому больше от жизни уже ничего не надо. Билли смотрит куда угодно, только не туда. Слишком приторно. На аварийный выход – неон цвета воды над дверью. На пыльные динамики под потолком. Но и в экран смотреть душно, там тоже всё слишком нудно. Взгляд соскальзывает, и он, наконец, замечает силуэт, который узнаёт мгновенно. Зрачки расширяются. Чуть правее, ниже по ряду, сидит Стив. Волосы, профиль, посадка плеч – настолько знакомо, что внутри дёргает стоп-кран. Рядом, на соседнем сиденье, Робин. Она наклоняется к нему, шепчет, что-то комментирует, руками показывает жесты, пародируя злодея на экране. Стив иногда кивает, иногда усмехается, иногда просто отводит взгляд, но от неё не отодвигается. У Билли сбивается ритм. Он дёргается, поправляет волосы и резко возвращает взгляд на экран. Уж лучше грёбаный Фредди. Томас тем временем почти свёрнут в комок, прижав колени к спинке впереди. Пальцы на подлокотниках подрагивают, выдавая панику. – Уже обоссался? – шепчет Билли, склоняясь к нему, и уголки губ лениво поднимаются. – Нормально всё, – бурчит Томас, но плечи подтягивает ещё выше. Снизу доносится тихий вскрик Крисси. Джейсон специально щипает её за талию в особо громкий момент, а потом оба начинают хихикать, будто ужастик сняли лично для них, чтобы был повод вжиматься друг в друга и устраивать телячьи нежности. Билли отворачивается, глоток за глотком сливает в себя остатки коктейля, не чувствуя уже ни сладости, ни горечи. Только тепло в груди, которое перетекает в вязкую тошноту. Взгляд снова, по кругу, возвращается к ряду ниже. По лицу Харрингтона бегают вспышки: красные, синие, тёплые оранжевые. Каждый новый кадр режет профиль по-своему – подчёркивает ровный нос, линию скул, густые ресницы... Томас замечает, куда смотрит Билли, и будто невзначай оседает глубже в кресло. На секунду исчезает вся его робкая забитость – взгляд становится колючим, трезвым, изучающим. Но Билли этого не ловит. Слишком занят собственным кошмаром, который никакой экран не показывает. Он прикусывает внутреннюю сторону щеки до боли, пытаясь удержаться в теле. В голове зудит одна мысль: сделать хоть что-то, наконец, или заткнуться и оставить его в покое. Обычная дилемма для труса с репутацией прожжённого ублюдка. На экране девчонка из сна падает на пол, Фредди нависает над ней, раскинув руки, и стены коридора сдвигаются ближе. Бежать некуда. Билли выдыхает носом. В висках пульсирует, градус в крови шепчет: расслабься, завтра всё равно нормально не вспомнишь. – Всё ещё не понимаю, почему вы меня вообще позвали, – тихо говорит Томас, вытягивая руки к спинке впереди, словно ищет хоть какую-то опору. – Потому что… – протягивает Билли, не отрывая взгляда от ряда ниже. Делает ещё пару глотков, даже не морщась. – Все уже привыкли к тебе и к твоей тупой физиономии. – Он хватает горсть попкорна из его коробки, кидает в рот и только потом разворачивается к нему боком. Он сбился со счёта, сколько раз уже посмотрел на Харрингтона. На его плечи, затылок, на то, как тот наклоняется к Робин, как чуть откидывается назад, когда зал вздрагивает от очередного «страшного» момента. Каждый раз, когда Билли обещает себе: «всё, хватит, не пялься», взгляд всё равно срывается ещё раз. В какой-то момент он не выдерживает. Напряжение под грудной клеткой распирает, как воздух в перекачанном шарике. Если не воткнуть иглу, он всё равно лопнет. Проще взорвать сразу, чем дальше мучить себя и тело. Билли резко наклоняется вперёд. Подлокотник больно впивается в рёбра, но он этого даже не замечает. Вытягивает шею, почти касается губами чужого уха. Дым, алкоголь, клубничная жвачка. Экран выстреливает очередной вспышкой, и на секунду его тень падает на затылок Харрингтона. – Привет, Бэмби, – выдыхает тихо, почти мягко, и губы тянутся в знакомую улыбку. Потом откидывается обратно так резко, словно обжёгся. Сердце вместо того, чтобы сбросить обороты, только ускоряется. Пальцы подрагивают, он прячет руки на подлокотнике, сжимая стакан так, что хрустит картон. В зале кто-то снова вскрикивает от очередного монстра. Джейсон давится смехом, прижимая Крисси ближе. Томас натягивает капюшон на глаза, но через ткань всё равно наблюдает за дрожью в его пальцах, за нервным постукиванием ботинком, и тихо, для себя, это фиксирует. Робин что-то говорит Стиву, машет рукой, и тот чуть поворачивает голову. Волна паники поднимается под рёбрами. Всё уже сделано. Слова ушли. И рано или поздно, когда голова протрезвеет, придётся либо делать вид, что ничего не было, либо признать, что этот кошмар он опять включил сам. Ещё секунда – и он бы встал, спустился вниз за добавкой, растворился где-нибудь в фойе среди липкого пола и автоматов с газировкой, лишь бы не сидеть позади и не чувствовать себя забытым, раздражающим отвлечением. Но Стив оборачивается. Не рывком, не вздрогнув от шёпота. Просто поворачивает голову, решил всё-таки проверить, кто именно к нему наклонился. В этот момент всё, что творится вокруг, сдувается. Визг на экране, кровавые лужи, девчонка, бегущая по коридору, хруст попкорна, кашель в углу – Билли уже не следит ни за одним кадром, хотя ещё минуту назад пытался этим забивать скуку. Стив вздрагивает. Голос до боли знакомый. Слишком близкий, тёплый, хрипловатый, с той ленивой насмешкой, от которой раньше хотелось либо врезать, либо не думать, почему под рёбрами странно. Бэмби. Это прозвище не звучало вслух вечность. На секунду ему кажется, что он его придумал. Что память решила сыграть злую шутку под шум фильма и темноту зала. Но нет. Его дыхание всё ещё висит у уха, тёплое, реальное. Он медленно моргает. По позвоночнику пробегает короткая дрожь, сердце сбивается с ритма на удар, и в этой паузе выскакивает мысль, от которой хочется скривиться: «Я ждал его?» Мысль лезет сама, без спроса. Стив тут же отталкивает её. Глупость. Он делает вдох, расправляет плечи, возвращает себе тело. Робин обрывается, замечая, как он напрягся. – Эй, – шепчет она, прищурившись. – Ты чего? Стив поворачивает голову медленно, будто боится, что резкое движение выдаст его сильнее любых слов. Взгляд цепляет ряд выше. Тёмные очки там, где они не нужны. Растрепанные светлые волосы. Знакомая линия рта. Билли Харгроув. Живой, реальный, слишком знакомый. И не один. Рядом – Томас. Стив видит его сразу и тут же чувствует, как внутри всё скручивается в тугую, грязную спираль. – Оо… привет, Стив… – тянет тот. Этот тип всегда вызывал почти физическое отторжение. Не потому что сделал что-то конкретное – просто существованием. «Фу», – автоматически отмечает он и отводит взгляд. Билли выглядит иначе. Будто всё, что раньше выплёскивалось наружу криком, скоростью и драками, осело где-то внутри и от этого стало только опаснее. – Оу, – тянет Робин, прослеживая его взгляд. Уголок губ дёргается. – Это кто? Твой фанатик? Она шутит легко, спасительно. Стив криво усмехается и снова смотрит на Билли. Тот уже откинулся назад, как ни в чём не бывало. Будто не он только что наклонялся так близко, что кожа до сих пор помнит. И всё же Билли смотрит. Не в лоб, а краем. Так, будто проверяет, сработало ли. Стив разворачивается в кресле. Не резко – нарочито спокойно. – Привет, Харгроув, – говорит он ровно, почти лениво. – Не знал, что ты ходишь в кино. Или тебя заставили? Взгляд на долю секунды скользит по Томасу. Достаточно, чтобы смысл дошёл. Тело вспоминает быстрее, чем голова успевает запретить. Свет дёргается по лицу Билли, и Стив видит его таким, каким помнил. Опасным, чужим, слишком притягательным. Улыбка сама растягивается шире, под глазами собираются мелкие морщинки, и на границе света и тени в зрачках вспыхивает тот самый азарт, который у Билли бывает перед дракой, гонкой или ещё чем-то, от чего можно либо разбиться, либо словить лучшую ночь в жизни. Красный свет с экрана выстреливает по залу – и на его лице это выглядит неприлично. Он приоткрывает губы, выдыхает. Медленно стягивает очки чуть ниже, на кончик носа. Понятно, что дело не в них – просто проверяет резкость. Всё ли на местах. Что изменилось. – Заставили, да, – передразнивает он, глядя на перстень на пальце. Смех смешивается с выдохом, он чуть наклоняется вперёд, опираясь локтем о колено. – Брось. Голова уходит набок, взгляд скользит по Робин – кроссовки, куртка, волосы – и так же быстро возвращается к Стиву, будто стало ясно, что сравнивать здесь нечего. Робин скептически морщится, вскидывает бровь. – И я рад тебя видеть, – говорит он тише обычного. Гортань дёргается, голос опускается в низкую хрипотцу. – Надеялся, что ты хотя бы раз пискнешь. Ни за что бы не пропустил такое шоу. Он хмыкает, делает вид, что это всё та же игра. Но глаза не подыгрывают. В них нет привычной издёвки – только бешеное, нервное внимание, как будто каждый миллиметр реакции Стива – это новая деталь, которую нужно утащить с собой. – И да, – добавляет он спустя полсекунды, вспоминая, что образ надо держать. – Никакая сука не заставила бы меня сюда тащиться, если бы я сам не захотел. На пару секунд в нём проясняется что-то трезвое. Челюсть снова напрягается. Томас всё это время висит рядом, как сползший в кресло силуэт. Но смотрит внимательно. Там, где для других – очередная токсичная перепалка на фоне ужастика, он считывает гораздо больше. Потом зал заливает красным. Сначала мягко, потом резрезкими прорубями фильм докатывается до финала, и начинается внезапное шоу в честь грядущего праздника жути: по проходам и из чёрных ходов лезут аниматоры в масках, кто-то в кривом гриме Фредди, кто-то в самодельном костюме маньяка. Они выпрыгивают сбоку, шуршат плащами, щёлкают фальшивыми ножами. В передних рядах дети вскрикивают, взрослые прыскают от смеха, кто-то искренне жмётся к соседям. Билли не реагирует. Для него сейчас живое только одно – пара карих глаз, которые раз в несколько секунд оборачиваются назад. Свет мигает, то выхватывая Стива целиком, то оставляя только фрагменты. От этого мигания собственное сердце прыгает в том же рваном ритме – коротко, быстро, как будто кто-то нажал на перемотку. И это действительно страшно – куда страшнее картонных рож вокруг. Он сидит, почти не моргая, пока внутри поднимается смесь адреналина и мерзкого восторга. На секунду взгляд Стива снова цепляется за его, и Билли сжимается изнутри. Движения резкие, выдают разочарование собственным решением ещё до того, как он его толком сформулировал. Он дёргает куртку с подлокотника, поднимается. Голова плывёт, но походка остаётся той же – расслабленной, наглой, с лёгкой раскачкой. Вид делает, будто уходит, потому что ему скучно, а не потому, что сбегает. Аниматор в маске тянется за чьей-то ногой, но девчонка успевает отпрыгнуть, и тот сворачивает в другую сторону. Билли цокает языком. Надо поставить точку. Проходя мимо их ряда, он позволяет себе один, последний, маленький взрыв, пользуясь тем, что свет месит всех в кашу и выплёвывает кусками. Он останавливается на долю секунды у кресла Харрингтона, кладёт ладонь ему на плечо. Сжимает не сильно, но так, чтобы почувствовать тепло через ткань. Большой палец двигается выше, цепляя кожу у воротника. Едва-едва. Не ласка и не случайность – что-то посередине, от чего у него самого потом будет гореть мозг. Руку убирает. Хотел только проверить, на месте ли та метка, оставленная когда-то в старой раздевалке. Томас следит за этим движением, как охотник за чужими слабостями. Видит, как Стив чуть дёрнулся, как на секунду задержал дыхание. Запоминает, как лежали пальцы Билли на его плече, сколько в этом было притворной лёгкости и настоящей дрожи. Билли не оборачивается. Просто растворяется в проходе, в красных вспышках и гуле голосов. Снизу ещё долго визжат от аниматоров, а наверху остаётся пустое кресло и очень конкретное ощущение, что только что произошло что-то важное. Джейсон обнимает Крисси. Томас жмётся в кресле и выглядит вечной жертвой происходящего, даже если формально его это не касалось. – Благодарим вас, дорогие зрители, это была акция для нашей компании шоколада "Raider". Просим всех подойти за угощениями, – раздаётся из динамиков. Маски сняты, из пакетов достают рекламные батончики. – Шоколад! – Робин отпускает Стива и, забыв про всех, несётся вперёд, обходя людей. Всё снова встаёт на свои места. Мир живёт дальше, а то, что было несколько минут назад, зависает где-то за стеклом. Плечо ноет не от боли, а от памяти: сколько ни дыши, сколько ни убеждай себя, что это просто чья-то рука в толпе. Стив сидит ещё пару секунд, когда Билли уже исчез. Он медленно втягивает воздух, чувствуя, как в груди всё снова сжимается – раздражением, злостью, почти яростью. Не на Билли даже, а на себя.