Пока никто не видит

Он поднимается вместе с потоком людей резко, чуть раньше Робин, не хочет идти рядом. Плечи снова каменные, челюсть сведена. Настроение испорчено окончательно. Робин догоняет его у автомата с газировкой. Смотрит боком, не прямо. Она всегда так делает, когда замечает что-то. – Ну, – тянет она легко, забирая стакан. – Это было насыщенно. Он хмыкает коротко. – Если ты про фильм – средне. – Я вообще не про фильм, – улыбается она и отпивает. – Хотя да, Фредди уже не тот. Холод ударяет в лицо, и Стив благодарен ему за это. Фонари, бумажные гирлянды, оранжевый свет. Хэллоуин здесь. Город будто нарочно не подыхает. Робин идёт рядом, пару шагов молчит, потом как бы между прочим: – Знаешь… когда у людей обычная школьная конкуренция, они так не напрягаются. Их в целом так не трогают. Стив резко останавливается и поворачивается к ней. – Ты о чём вообще? В голосе металл. Он сам это слышит – и бесится ещё сильнее. Робин шуточно поднимает руки в капитуляции и смеётся: – Эй, эй, расслабься, Харрингтон. Я же шучу. Просто ты выглядел так, будто тебе либо врезали, либо… – она делает неопределённый жест рукой. – Либо ты сам не понял, что произошло. Последние слова попадают точно в цель, и у него внутри всё вспыхивает. – Мне плевать, – резко. – Он идиот. И всё. – Угу, – кивает она, всё ещё усмехаясь. Она делает шаг ближе и легко толкает его плечом – не туда, где было прикосновение Билли. Будто специально, чтобы не стереть. Они идут дальше по улице, среди тыкв и огней, и Стив ловит себя на мысли, что впервые за вечер по-настоящему мёрзнет. Они не расходятся сразу. Это было бы слишком резко – разорвать вечер на куски и оставить его с этим осадком один на один. Робин просто кивает в сторону главной улицы, где гирлянды тянутся от фонаря к фонарю, и Стив идёт следом, не задавая вопросов. Город живёт. Витрины залиты оранжевым. Из открытых дверей кафе тянет корицей, карамелью и жареным. Играет старая поп-музыка, вперемешку с детским смехом и визгами. – «We're not gonna take it.» Подростки бегают в костюмах, примеряют маски, пугают друг друга и тут же смеются. Стив идёт рядом с Робин плечом к плечу, не касаясь, но чувствует её присутствие отчётливо. Он дышит ровнее, шаги выравниваются, челюсть наконец перестаёт болеть от напряжения. Стив смеётся. Не громко, но честно, и сам удивляется этому. Смотрит на неё украдкой и встречается с глазами – голубыми, живыми, внимательными. Они смотрят на него, а не сквозь. Стив улыбается, глядя, как она морщит нос от слишком горячего шоколада, и в груди появляется мягкое, почти благодарное тепло. Ему удобно думать, что это любовь. Пока этого достаточно. Стакан с горячим шоколадом падает из рук Робин, – Чёрт. Пока в одном месте на асфальте растекается горячая жидкость, в другом углу, по нему царапают женские каблуки. Бекка прижимается к капоту, он вжимается в неё плотнее, крепче хватает за бёдра, сжимая ткань голубого платья и не целует, а тонет в пухлых губах. Она не успевает за ним, растерянно отшатывается и чуть съезжает вниз, прислоняясь спиной к поверхности машины. Перед глазами – бесконечное, всепоглощающее звёздное небо. Она почти завороженно смотрит вверх, и в этот момент на женские черты лица падает его тень. Он нависает сверху, перекрывает ей обзор, переплетает пальцы с её пальцами. Она не смогла ему отказать. Холодный воздух пробегает по спине, а ему всё ещё жутко. Кажется, что всё вокруг стало пластиковым, обманчивым и злорадствующим. Тело под ним – ненастоящее. Звёзды сверху – как проекция. Даже собственное дыхание сбивается и обманывает лёгкие. Вдали слышен лай собак с окрестностей. Зелёные глаза пробегаются в активном поиске по её ключицам, мягким щекам, тонким и хрупким «чашечкам» плеч. Не нашёл. Бухому Билли вообще плевать, что Томас стоит совсем рядом и за всем наблюдает, с явным дискомфортом на лице. Напротив, Харгроув настолько напорист, как будто хочет что-то доказать и себе, и этому фальшивому городу. С Беккой он пересёкся в общем туалете кинотеатра. Она стояла с подругами и намеренно делала вид, что не видит его. А он наблюдал. Смотрел на неё через отражение в зеркале, движения тяжёлые, несобранные. Мысленно сдвигал отчётливые образы чужого затылка, переводя фокус на Бекку. Тёплый свет, на зеркалах висят силиконовые скелеты, чуть подрагивают от каждого звука. В конечном итоге она всё-таки отвечает на пронзительный взгляд. Любопытство берёт своё, и её подруги, с лицами, которые невозможно прочесть просто потому, что они размыты и неважны, уходят, оставляя её здесь. С ним. Он пытается заставить себя почувствовать хоть что-то, но с тех пор, как он вышел из мигающего зала, ощущает только то, что сильнее тонет в грязи. – Прокатиться не хочешь? – бросает он прямо и сдерживается, чтобы не начать крушить всё вокруг. Она хотела сохранить гордость, скрестить руки и фыркнуть, сказать, чтобы катился к своей Лесли, или к любым другим сукам. В глазах Билли их отличал только цвет волос и тон голоса, всё остальное было таким же шаблоном, на который невозможно смотреть дольше, чем на афишу у школьного входа. Глянцевая, поверхностная повестка о грядущем событии. – Слушай, Билли… – начинает она, собираясь поставить границу. Но стоит ему обернуться и подойти ближе, ломая любые намёки на изгородь: – Внимательно тебя слушаю, – как эта граница тает, и она уже не может отказать. Вспышка. Что-то ярко режет глаза, как наждачная бумага. Последнее, что он ясно помнит, – два удаляющихся силуэта. Рыжеватые, пушистые волосы и энергичные шаги рядом с человеком, идущим тише и собраннее, в сторону яркой, украшенной светом городской улицы. Свет – это больно, надо уезжать. – Билли, может, везти машину в таком состоянии не самая лучшая идея, а? – спрашивает Томас, откинувшись назад и глядя на Бекку, которая каждый раз дёргается, когда машина катит из стороны в сторону, хаотично и криво. – Да пошёл ты, Томми, – сквозь фальшивый смех отвечает он и тормозит где-то на обочине. Резко, как будто увидел оленя посреди дороги. Там всё и начинается. Ёлки под лунным светом кажутся тёмно-синими. Он выходит, смотрит в сторону озера рядом. – Томми. Чё это за лужа? – спрашивает он, сплёвывая либо вкус табака, либо что-то ещё. Навязчивый зуд внутри такой, что хочется сбежать хоть куда-нибудь, и вот он стоит рядом с лесом, где нет даже намёка на яркий свет. – Это… озеро влюблённых, – отвечает Томас и выходит за ним, лениво прислоняясь к окну. Брюнет разглядывает границы водоёма, ничего романтичного в этом не видит. Взгляд плавно переводится в сторону, и он уже видит, как Билли уверенно вертит Бекку в руках, сминает кожу той, кого Томас пылко любил ещё с начальной школы. В горле встаёт единственное чувство – ненависть и собственное бессилие. Тонкая рука крепче сжимает железный браслет, шрамы на запястье противно чешутся, громко напоминая о себе. О слабостях, о том, что всегда найдётся кто-то вроде Стива, или Билли, или идиота с идеальной улыбкой Джейсона. Кто-то сильнее и лучше. Висел лишь один вопрос: почему этот сильный и лучший разглядывал силуэт другого парня так интенсивно, вместо обычного просмотра фильма? Звёзды тают, как воск от свечи. Утро до дрожи холодное, но хотя бы понятное. Утром всё становится стабильнее. Взрослые суетливо бегут на работу. Дети, впервые за долгое время, бегут в школу с улыбками – в ожидании мрачного, но по сути своей инфантильного праздника. – Крутые у нас костюмы, да? – подталкивает Майк локтем Уилла. Тот только шире улыбается и активно кивает. Билли открывает глаза и уже ненавидит всё это говно. Резко поднимает голову, вытирает веки и щурит нос. Белые стены, неуместное изобилие плакатов: «Death», «Ozzy Osbourne», «Slayer». Пространство чужое, одеяло странное. Он смотрит по сторонам с запоздалым осознанием, что это не его комната. Томас сидит на корточках перед ним. По виду понятно, что пришёл он не только что, а уже какое-то время сидел и наблюдал, пока Билли спал. Билли щурится и смотрит на парня, чьи волосы спадают на пол, как тёмные реки. – Томас, что за чёрт? Где я? – В моей комнате, – отвечает тот и улыбается неестественно. Широко. Глаза при этом остаются мёртвыми. – В твоей комнате… – он медленно садится, надеясь, что всё, что произошло вчера, было просто неудачным сном. Кошмаром, который хочется забыть и смыть под горячей водой. На тумбе рядом фотография в рамке. Справа Томас, слева какой-то странный тип, держит два указательных пальца на голове, высунув язык. Посередине Крисси. – А почему я тут? – логичный вопрос. – Потому что у тебя никого не было дома, мы не смогли попасть внутрь, и я отвёз тебя к себе, – говорит он буднично, покручивая в пальцах карандаш. Билли становится не по себе. Некомфортно, будто он попал в яму. – Круто, – единственное, что вылетает из губ. Через пару секунд он вспоминает: – А?.. – А Бекку я тоже отвёз, – сразу отвечает Томас. – Она цела, но, кажется, расстроена, что ты был такой пьяный и… – надувает губы и снова поднимает на него свой трупный взгляд. – Грубый. – А. Понял. Моя машина тут, получается? – спрашивает он, чувствуя, как голова требует опохмелиться. Каждый раз он обещает себе, что это последний раз, и вновь, и вновь просыпается в том же состоянии, только хуже предыдущего. Он встаёт, сразу подбирает с пола куртку и оглядывается на Томаса. – Чего ты… сидишь так? – неловко. Неловко после вчерашнего, после этой ночи, половину которой он забыл. Помнит отчётливо, что столкновение со Стивом было похоже на аварию, после которой снесло крышу от мощного удара. – Ничего, – тот тоже поднимается. На нём нет футболки: бледное, стройное тело, талия почти девчачья. Он подходит ближе и поправляет Билли воротник, задевая кожу на шее. Билли нахмуривается и чуть вздрагивает. Жест знакомый, как шрам от старого ожога. На его лице – растерянность, на лице Томаса – невозмутимость и знание, демонстративный намёк. – Уже пойдёшь домой? – спрашивает он и прислоняется к дверце шкафа, пристально разглядывая линию носа, кошачьи уголки губ и эти длинные, проклятые ресницы, которые томно опущены вниз. Отвратительно идеальный, даже в совокупности всех своих изъянов. – Да. Пойду. Ещё в школу собираться, – откашливается Билли, чувствуя уже как постоянного посетителя своё напряжение, только холоднее и неприятнее. Он резко выходит из комнаты, проходит через гостиную, даже не глядя на родителей Томаса, сидящих на диване с вопросительным выражением лиц. Томас ещё несколько минут смотрит ему вслед, а Билли чувствует этот взгляд даже спиной. На выходе тревожно из-за неуверенности, точно ли его тело принадлежит ему, а не кому-то ещё. В машине разбросаны бутылки, несколько окурков и женская косметичка, сюрреалистично блестящая на фоне всего этого деструктива. Он вздыхает и по инерции жмёт на газ, мысленно желая скорее оказаться дома. Даже неожиданное для него самого желание увидеться с Макс. – Сегодня домой вовремя, – сухо, будто не просьба, а пункт в расписании. – Никакой беготни по улицам. Хэллоуин – детский цирк. Тебе там делать нечего. Стив кивает автоматически. Не потому что согласен – просто сил спорить нет. Слова отца цепляются снаружи, не проваливаются внутрь. Дверь за ним закрывается, и дом сразу становится чужим фоном. Он выглядит обычно. Нормально. Как будто вчерашнего вечера не было. Школа встречает шумом и цветом. Во дворе бегают миниатюрные версии охотников за привидениями, ведьм, вампиров с кривыми клыками. Старшеклассники в основном без нарядов, с этим нарочитым «мы уже выше этого», но всё равно усмехаются, подкидывают кому-то конфеты, обмениваются репликами. Стив идёт медленно, скрестив руки на груди. Плечи подняты, подбородок опущен. Кроссовки шуршат по полу, он не входит в здание, а протискивается через фальшивый праздник. Хэллоуин действительно выглядит детским. Слишком прямолинейным. Слишком простым, чтобы на него отвлекаться, когда в голове до сих пор моргает чьё-то лицо и теплом отдаёт то самое место на плече. Коридор тянется лентой. У шкафчиков толпятся ребята в масках и без, кто-то щёлкает замок, кто-то примеряет пластиковые рога, кто-то орёт через весь проход. Стив пропускает мимо себя отдельные фрагменты. Выискивает глазами не конкретного человека, а скорее пустое место, куда можно было бы встать и исчезнуть. Взгляд скользит и в какой-то момент просто спотыкается. Второй стоит у шкафчиков, вроде здесь и должен быть. Куртка накинута небрежно, ворот сбит, волосы ещё влажные, словно сушил их на бегу. Под глазами тяжёлые тени недосыпа. Лицо жёсткое, собранное - как после драки, которой не было, но которая всё равно прошлась по нему. Стив замечает его раньше, чем успевает это понять. Тело реагирует: в животе неприятно сводит, руки сильнее впиваются в локти, спина выпрямляется. Взгляд цепляется за линию плеч, за знакомый силуэт. Их глаза встречаются на секунду. Этого хватает, чтобы получить разряд. Билли смотрит коротко, прицельно. В этом взгляде нет ни улыбки, ни открытой вражды – просто ощущение, что он видел его вчерашним и прекрасно помнит, где именно лежала его ладонь. Как будто знает, что это прикосновение не растворилось вместе с ночью, а продолжает жить у него под кожей. – О-о, – тянется женский голос, нарочно беззлобно. – Это тот самый? Робин выбивает его из паузы. – Какой ещё «тот самый»? – резко, но без грубости отвечает Харрингтон. Робин приподнимает бровь, но не давит. Пока. – Ладно, ладно, – она делает примирительный жест, как всегда искренне усмехаясь. – Просто подумала, что у тебя появился личный злодей на Хэллоуин. Симпатичный, кстати, если закрыть глаза на всё остальное. Стив фыркает, но внутри всё снова неприятно дёргается. – Он никто, – говорит он жёстче, чем собирался. Девушка молча посмотрела на него пару секунд, после чего всё таки улыбнулась и слегка ударила его кулаком по плечу. Ребята ждали их в фойе, чтобы похвастаться костюмами. Макс стояла с парнями, в обычных джинсах и серой кофте. Не своя – кофта Билли. Она всегда выглядела старше на их фоне. Робин подбегает с ходу. – О боже, – выдыхает она с таким неподдельным восторгом, что это звучит даже по-детски. Её рот открывается в настоящем восхищении. – Это лучшие костюмы, которые я сегодня видела. Уилл улыбается, стеснительно и слегка покачивается. Лукас кивает, довольный, а Майк тут же встревает с самодовольной физиономией: – Круто, что я тут главный охотник за привидениями. – Нет, ты просто горластый, – парирует Лукас, и они сразу начинают спорить, перебивая друг друга. Стив стоит рядом, наблюдает за этим с лёгкой улыбкой. Здесь всё проще, безопаснее. Никаких двусмысленных взглядов, никаких прикосновений, от которых потом хочется злиться на себя. – Выглядите круто, – добавляет он, чуть неловко, но тепло. – Реально постарались. Макс смотрит на них у стены, скрестив руки. Взгляды пересекаются со Стивом – и в них сразу считывается что-то схожее. Разбитое детство и давно снятые розовые очки. Трудно при таком раскладе удерживать праздничный дух, но они стараются хотя бы ради друзей. Билли стоит у окна. Стив – в конце коридора вместе с Робин. Она снова выглядит как самый живой человек в ближайшем пространстве; стало понятно, что этот ходячий реактивный двигатель закрепился как его постоянный компаньон. В груди затягивает узлом стыда. Он на секунду прикрывает глаза, глубоко вдыхает и пытается втащить себя обратно в тело. Ничего же не произошло. Он повторяет это как мантру. Никого не ударил, ничего не разбил, не устроил драку. Просто наклонился и что-то сказал. Джейсон постоянно виснет у него на плече, обнимает, может часами на нём болтаться, когда они торчат на заднем дворе, – и от этого совесть не скребёт. Билли сжимает зубы, щурится от боли в затылке. Голова гудит уже не от второсортного фильма, а от того, что мозг снова крутит сцену в зале. Плевать. Он так себе и говорит. Плевать, выкинь его из головы. – Бу! – две ладони резко падают ему на плечи. Он дёргается, разворачивается с готовностью врезать, но утыкается в знакомую физиономию Джейсона с улыбкой до ушей. – Чё кусаешься? Праздник же, – Карвер опирается спиной о соседний шкафчик, вскидывает брови и с самым тупым энтузиазмом выдаёт дежурную фразу сегодняшнего дня: – Сладость или гадость. Билли раздражённо выдыхает, оглядывается, хватает с ближайшего подоконника пластмассовую ведьму в фиолетовом колпаке. Подержал в руках, примерился и неожиданно резко замахнулся в сторону Джейсона. Тот инстинктивно прикрывается рукой. – Эй, эй, ладно, успокойся, – смеётся Карвер, но чуть отодвигается. Билли ставит ведьму обратно, аккуратно поправляя ей зелёную мини-метлу, с таким лицом, будто ему вообще не до шуток и поправить игрушечный декор – самое ответственное дело здесь. Джейсон одним прыжком запрыгивает на подоконник. На его голове ободок с «ножом», торчащим из черепа. Выглядит несерьёзно, но ему даже бредовые вещи к лицу. Возможно, из-за этого они до сих пор и поддерживают контакт. Он смотрит на Билли с хитрой улыбкой. Билли отвечает искоса, плечи всё ещё напряжены, как будто ждёт удара. Напряжение утренней чужой комнаты никуда не делось, просто сменило декорации. – Как вчера покатались? – небрежно кидает Джейсон. – Нормально, – отрезает Билли слишком быстро, боится, что вопрос продолжится. Ни Бекку, ни Томаса, ни это мерзкое чувство страха вспоминать не хочется. Карвер пару секунд молча изучает его лицо, отмечает, как у того подрагивает линия челюсти, как глаза пассивно блуждают, ни на чём не задерживаясь. Решает не лезть вглубь – вдруг это что-то семейное или со здоровьем. Но совсем проигнорировать не получается. Он роется в кармане куртки. – На, смотреть на тебя больно, – протягивает маленькую шуршащую горсть. Конфеты, леденцы, что-то с орехами. Ладонь тёплая, жест простой. Билли шмыгает носом и отводит взгляд. Слова не находятся, а агрессия спряталась под ненасытным стыдом и отвращением. – Да возьми уже, – выдыхает Джейсон, закатывает глаза, сам берёт его руку и вкладывает туда сладости. – Фу, ну зачем, – пассивно рычит Билли, но не отказывается, безразлично запихивает в карман. Лбом снова упирается в шкафчик, он закрывает глаза на секунду, пытаясь поймать хоть какой-то устойчивый ритм. – Джейсон, – его голос звучит непривычно. Без наглой ухмылки, без привычного тепла – просто срезанный, ровный. Карвер тут же подаётся вперёд. Любопытство из-за этого нового звучания загорается быстрее, чем огонь на спичке. Ободок с «ножом» съезжает набок. Билли смотрит ему в глаза пару секунд, губы поджаты, потом всё-таки выдаёт: – Я не пойду сегодня никуда. Интрига спадает. Джейсон почти неслышно выдыхает носом. Он ожидал чего угодно – от спора до признания. А тут всего лишь Хэллоуин. Всё же что-то внутри подсказывает: это не то, о чём он действительно хотел говорить. Билли перестал замечать, как врёт. – Боже. Я уже подумал, ты решил эту болтовню обсудить. – Выдыхает Джейсон и качает головой Билли хмурится. – Какую ещё болтовню? – Да забей... Херню мусолят. – Махнул рукой, обесценил и обезопасил. – Так почему не пойдешь, то? Опять за Макс следить? – Не. Соплячка будет бегать с остальными малявками по главной улице, – Билли говорит это с привычным презрением, только сегодня без порции яда. На него нет ни энергии, ни желания. – Будешь дома с родителями? – осторожно уточняет Карвер, смотря на потухшие глаза, которые не понимают, куда себя деть и по какому направлению двигаться. Слово «родители» проходит по груди порезами. Губа едва заметно дёргается. Дома оставаться правда не вариант. Смотреть, как Нил играет в идеального главу семейства, а Сьюзен цепляется за мнимый уют, ему физически противно. Это как по своей воле залезть в несмешной анекдот. – Нет. – А где тогда? – не отстаёт Джейсон, закидывая в рот малиновый леденец. Билли чешет затылок. Он правда не знает. Нет места, где было бы не то что хорошо – хотя бы терпимо. Потом снова прячет лицо за руками. – Трезвость – это так отстойно, – перевозит тему тихой жалобой. – Как знаешь. Я давить не буду, – легко сдаётся Карвер и спрыгивает с подоконника. Поднимает взгляд, слегка присвистнув: – Или ты собрался праздновать с той красоткой? – наклоняется ему к уху и кивает в сторону Ребекки, которая растерянно идёт по коридору, явно кого-то выискивая. Билли выпрямляется, взгляд цепляет её силуэт. Мозги сразу кричат: беги. Не от страха – от стойкого омерзения. Он бормочет что-то нечленораздельное, шлёпает Джейсона по плечу. – Мне пора. Если что – ты меня сегодня не видел, – бросает на ходу и уходит, пока она не успела его заметить. Быстро идёт, задевает плечом длинноволосого парня в джинсовке и в кофте, с надписью "Hellfire" – Полегче, громила. Проигнорировал. Холодно. Тело ощущается как обуза, в которой не хочется находиться. Он хрустит шеей и выходит из помещения, резко топая по коридору к выходу, чтобы добраться до машины. Томас стоит у кабинета учителя. Завидев Билли, подбегает, но тот безразлично отталкивает его, не давая даже открыть рот. – Иди гуляй, – бросает, уже доставая ключи. На хуй эту школу и этот праздник. Харгроув делает то, что у него получается лучше всего: сворачивает с маршрута, который от него ждут, и отправляется в сторону, где можно продолжать крушить свою жизнь, не объясняясь. В ночь Хэллоуина ему меньше всего на свете хотелось сидеть рядом с двумя несчастными взрослыми. Настроение паршивое, все эти яркие побрякушки и громкий смех по улицам только нервировали своим довольным прилипчивым счастьем. Раствориться в толпе, где чужое «тепло» звучит как плевок по собственному раздутому достоинству. И утопать в алкоголе с подростками, которые честно верят, что так «делают воспоминания», уже не лезет. Слишком ясно, что это мусор, забивающий лёгкие. Мусора и так полно, а состоять из него целиком губительно. Даже для такого мудака, как Билли. Он недоволен, но и не в полном дне. Лучше всего это состояние описывает тупик. Впереди темно, страх притупился, но где-то глубоко он всё равно ищет голос, который выведет к свету. Старая парковка. Место, к которому он привязался честно. Синий автомобиль тормозит сбоку. Вдали – крики голосов, музыка, чей-то визг. Кто-то уже ссорится из-за добытых по правилам традиции сладостей. Кто-то ловит свой костюм на плёнку Canon. В чьей-то розовой спальне бледные пальцы гладят рыжеватые волосы. Одни шепчут секреты по пустым комнатам, другие эти секреты отжимают. Каждый угол этого города чем-то занят, каждый что-то делает, к чему-то идёт. А Билли сидит. На краю. Хотя всю жизнь пытался пробраться поближе к центру движения. Он запутался где-то между петлями сгнивших тыкв, бретелями женского белья, мигающими неоновыми лентами и старыми кожаными ремнями, пережившими одного и того же хозяина. Вылез из машины, устал тревожить место своим присутствием. Ладонь проводит по ржавым линиям старых конструкций - как по чужим, давно зажившим шрамам. Садится прямо на пол. Испачкаться уже не страшно. Пытаться быть «чистым» и удерживать контроль в руках кажется глупой ошибкой выжившего. Тут нечем отвлечься. Нечем занять руки, не за что уцепиться, чтобы оправдать встроенное желание всё ломать. Тут уже всё переломано без него. Просидел там до самой темноты. Напротив рассыпаны звёзды – мелкие, крупнее, какие угодно. Билли тяжело выдыхает. От самой стыдной мысли он больше не бежит, но вслух её всё ещё не произносит. В этот раз отводить глаза не хочется. Домой приехал рано утром. В тишине дороги, под слабый вздох пасмурного неба. Знал, что к этому времени дома никого нет. Макс в школе, Нил на работе, а Сьюзен… Дверь с тихим скрипом открывается настежь. Женщина, которая с каждым днём становится всё более прозрачной, сидит на ступеньках лестницы с утренней газетой в руках. Страницы шуршат, но взгляд уткнулся в одну точку. Она не читает, просто прячет своё бездействие за рутиной. – Утро, – говорит он, отмечая выгоревшие, цвета коррозии, волосы. – Билли. Привет, – слабая улыбка, рука автоматически прикрывает лоб. Он понимает жест, опускает глаза, по привычке сжимает скулы. – Как… посидели вчера с отцом? – не столько вопрос, сколько проверка: всё ли по-прежнему в режиме «всё нормально». – Всё нормально, – отвечает она. Убедившись, что «стабильно», он кивает и смелее проходит в дом, стягивая куртку. – А ты где был? – звучит уже из-за газеты. Он останавливается. – У друга. Дальше дверь в его комнату захлопывается. Без малейшего желания участвовать в этом фарсе. Главное, что он всё ещё числится живым, а его собственный самообман по-прежнему вписан в семейный интерьер как нечто само собой разумеющееся. — …типа в ванной, серьёзно? — вполголоса, как будто специально для ушей, которые не должны слышать. — Харрингтон и Харгроув. Ага. — Ну так кто сверху? Стив идёт по школьному коридору и слышит смешки. Кто-то уже успел ему сказать за спиной пару шуток. А он не остановился. Даже не повернул голову. Но в затылке зазвенело. Сначала горячо, потом колко. Мышцы под рюкзаком напряглись. — Стив! — Робин выныривает откуда-то сбоку, как всегда резко, будто её с катапульты выстрелило. — Я, э... Ну, в общем. Если это правда — я за тебя. Правда. Билли — не мой типаж, но я не осуждаю. Он оборачивается. Секунду просто смотрит. В первый раз видит её на этом фоне. — Робин. Не надо этого. Голос низкий, спокойный. Пауза между словами, будто каждое взвешено. Робин вжимает плечи, сразу теряет своё привычное напорное. — Прости. Сорвалось. Стив кивает. Один раз. Потом идёт дальше. Робин остаётся на месте, не преследует. И это правильно. Сейчас лучше молчание, чем поддержка не в тему. Слухи продолжают жить где-то в углу. Он не будет их развенчивать. И не даст им место. Но от омерзения дышать тяжеле. Потому что это даже не про него. Это про людей, которые не знают ни его, ни Билли. А уже делят их на верх и низ, как будто других ролей не существует. Он вышел к парковке, ключ уже в руке, тело хотело только машины — быстрее уехать. Но под козырьком у стены — пестрое пятно. Рыжие волосы, будто огонь на фоне серого асфальта. Она стояла, вытянутая, как чужой гость. Смотрела, как расходятся люди. Стив не думал. Подошёл. — Ты ждёшь его? Макс кивнула. Спряталась в воротник олимпийки, от гадкого дождя. — Жду. Пару секунд — только дыхание и щёлканье сигнализаций. Потом он, без слов, положил ей руку на спину. Тепло. Не навязчиво. — Пойдём. В машине — дворники шуршат, радио шипит. Макс смотрит в окно. Стив — в лобовое. Напряжение. День сидел прямо у них на плечах, молча, требуя внимания. — Билли сегодня… — начала она. — Не пришёл, — закончил он. Голос ровный, как дорога. — Да, я заметил. Макс кивает. Дальше молчали. Глаза открываются, словно сна и не было. За окном уже вовсю льёт проливной дождь, а часы показывают давно прошедший школьный день. Билли рывком поднимается с кровати, понимая, что его, должно быть, долго ждали. Крутит ключи в руках, аккуратно потягивается в сторону гаража. И тут сзади слышит гул мотора. Съёживается, заранее ощущая разочарование, уже представляя, как Нил выйдет из машины и снова с пеной у рта начнёт рассказывать, насколько Билли бесполезен и как сразу после школы его отправят в армию. Оборачивается. Макс подбегает, прикрываясь олимпийкой от дождя. Светлые брови, как обычно, в напряжении. Её глаза сверкают, затмевая серость густого неба и нежизнерадостных домов. Мокрая прядь кудрей свисает по его щеке, он чуть наклоняется, чтобы быть с ней на одном уровне. – Привет, – говорит она сразу. Дрожь по телу – от опасения, уже на уровне мышечной памяти. Но на его лице признаков гнева нет: ни раздражения, ни попытки её унизить. Узел беспокойства сначала расслабляется, а потом снова стягивается в плотный комок шерстяных ниток, когда его взгляд неспешно переводится на машину Стива. Секунды растягиваются, и он проклинает этот дождь даже не за его депрессивность, а за то, что он не даёт как следует разглядеть лицо за лобовым стеклом. Он выпрямляется, не отрываясь от этого размытого силуэта. – Билли… – Макс тут же громче лезет объясняться. – Стив подвёз меня, потому что мне было холодно, и я долго тебя ждала. – Замёрзла? – тихо спрашивает он, опуская взгляд. Она боится, но кивает несколько раз. Его ладонь слабо подталкивает её по спине, задевая мягкие мандариновые волны. За страхом сразу поднимается вина, она оборачивается к Стиву, и этот короткий взгляд кричит только об одном – о просьбе простить. Низкая фигура удаляется. Билли медленно подходит к машине, на водителя внутри уже не смотрит и, вяло постучав по боковому окну, говорит: – Выходи, пообщаемся. Дождь капает с черепицы крыши, они стоят между забором и домом, на крайний части ограды. Билли прислоняется к этому же забору и не смотрит на стоящего перед ним. По-прежнему не понимает, от чего в ногах такая слабость, а в крови столько всего, похожего на ужас. Билли редко чего-то боится, и страх сейчас не перед Стивом. Лицо держит строй, но видно, что из последних сил: брови прямые, губы чуть напряжены, потому что нечем занять рот, чтобы не так некомфортно замирать и быть сосредоточенным. И волосы, и куртка пропитались влагой. Взгляд всё так же не касается Стива, гуляет по мокрым тротуарам и избитым тяжёлыми каплями листьям. – Тебя никто не просил этого делать, – говорит он так, будто перед ним незнакомец, но с высоким статусом. Реакции почти нет, но и привычного отвращения или пренебрежения ко всему живому вокруг тоже. Незаметно скользит ладонями по карманам. Забыл дома, от этого ещё сильнее раздражается и переводит пальцы на края куртки, оставляя их там, в вынужденном покое. Молчание повисло, и Билли не торопится его заполнять, чтобы не выплеснуть очередную порцию собственной грязи. Не наезжать, не ругаться, лишь бы не вытаскивать наружу эти новые, терзающие сенсоры. – Ты постоянно появляешься в самый подходящий момент, – говорит он, борется не с Харрингтоном, а с желанием поднять взгляд. Упрямо рассматривает сухие садовые цветы, по-прежнему не чувствуя себя на своём месте. Макс заходит внутрь. Смотрит на маму и растерянно подходит ближе. Холодные ладони женщины с каким-то магическим теплом гладят её спину в объятиях. Уже третья пара рук за день трогает эту зону. Каждая – по-своему. – Замёрзла? Наверное, и проголодалась… – говорит Сьюзен, поджимая губы и выдавливая из себя хоть каплю участия. Макс для всех в этом доме играет роль единственного света. Дети человечнее, а сильные дети чувствуют всё намного тоньше. Она не смотрит на Сьюзен с осуждением, только улыбается и кивает. Когда мягкий аромат вишнёвых духов уходит вместе со стройным телом на кухню, Макс быстро потопала к крайнему окну, не в силах заглушить внутреннее беспокойство за Стива. Она выглядывает еле заметно, из щели между шторой. Видит что-то неоднозначное. Ни намёка на драку, ни привычного презрения. Повисшее молчание и слишком спокойный старший брат, который обычно взрывается при малейшем нажатии. С её одежды капает на пол и на подоконник, но она не замечает липкую влагу ткани. Внешний дискомфорт давно стал вторичным. – Ты будешь чай? – вопрос прозвучал уже второй раз, но громче Сьюзен не может. Она подходит со спины и приобнимает Макс, прилипает губами к мокрой макушке. – Ну хватит, иди переодевайся, заболеешь же. Но замирает на полпути, заметив картину за окном. – Ого. Кто это? Тот самый друг Билли, у которого он вчера ночевал? Макс смотрит скептически, но не отвечает и, как котёнок, занятый своей жизнью, выскальзывает из ласковых рук и уходит к себе в комнату. Стив не двигается сразу. Дождь льет ровно, упрямо. Вода стекает по волосам, по воротнику куртки, холодит ключицы, но он почти не замечает. Всё внимание собирается в одной точке – в спине Билли, в том, как тот опирается на забор, будто это единственное, что держит его вертикально. Ощущение холода вдруг помогает держать лицо. Стив стоит чуть боком, не напротив. Так безопаснее. Так выглядит, будто он действительно просто застрял тут по совпадению. Билли не смотрит, и это почему-то задевает сильнее, чем если бы сверлил ненавистью. Стив перекатывает вес с пятки на носок, проверяет, держит ли земля под ногами. Когда голос наконец выходит наружу, он звучит ровно, лениво – отточенный годами способ не показывать лишнее. – Ты правда думаешь, что я из геройства это сделал? – уголок губ дергается в подобии усмешки, но до глаз она не добирается. Там чистая внимательность, от которой он сам себе пока не разрешает ни слова. – Она замерзла. Я подвез. Пустяк. Он дергает плечом, как будто этим можно свернуть тему в аккуратный сверток и закинуть подальше. Будто не было взгляда Макс. Будто не стоит сейчас вот так, под дождем, перед её старшим братом. Стив опускает глаза. Смотрит куда-то между их ног – на мокрый асфальт, на размазанные подошвами листья. Пауза тянется. Слишком долгая для безразличия, но он держит ее, не давая себе ускориться. Рука уходит в карман. Движение медленное, но не случайное. Достает помятую пачку сигарет, влажную по краям. Большим пальцем приоткрывает крышку и молча протягивает Билли. Не глядя прямо, без лишних комментариев. – Возьми, если хочешь, – бросает он тем же спокойным тоном. – Мне без разницы. Ложь ложится гладко, почти убедительно. Если не смотреть на то, как чуть дрогнули пальцы, удерживающие пачку. Если не чувствовать, как грудь сжалась от одного ожидания ответа. Оборачивается на звук скрипящего картона с сырыми краями, смотрит на него, слегка поджав брови. Нос морщится, будто он вот-вот скажет что-то ядовитое. Но это не Джейсон. И не гадкий Томас. На него падает вся тяжесть этого города в лице одного подростка. Выбора особо нет, он поднимает взгляд и видит Стива вблизи. Мокрые волосы, чистое лицо. Даже царапины не осталось. Мокрая ткань футболки под джинсовой накидкой прилипла к ключицам, и глаза Билли сначала скользят туда, а уже потом - к протянутой пачке сигарет. Критично осматривает, и опять чувствует жжение в пальцах. Стив по-прежнему не смотрит в упор, но боковым зрением отмечает каждую мелочь: напряженную линию плеч, мокрые кудри, эту неподвижность, в которой больше злости и усталости, чем в любом крике. Тихий смешок, чистый, как вода, падающая с неба. Первородный, хриплый звук, и на лице появляется ухмылка. – Можешь сказать правду. Ты просто хочешь, чтобы я быстрее от рака откинулся, Харрингтон – в привычном духе проборматал и наконец-то протянул руку. Не шутка, а мольба вернуть всё назад. Туда, где была ненависть и конкуренция, но не пустота и безразличие. Аккуратно вытаскивает крайнюю, еле касаясь пальцем крышки, и закрывает пачку. И оба слишком ясно понимают: дело не в сигаретах. Никогда не было. – Я не собираюсь тут сцену устраивать, – говорит Стив тише, уже больше себе, чем ему. – И точно не лезу туда, куда меня не звали. – Просто… – слово повисает в горле, дальше начинается лишнее. Он медленно выдыхает, выравнивая дыхание. – Иногда полезно занять руки. Он чувствует отчетливо. Не злость, не привычное раздражение, не желание «поставить на место». А тугое внимание. Тягучее присутствие другого человека рядом. Парня. От этого внутри что-то трещит. С Нэнси всё было аккуратно и понятно. Красивая картинка, безопасный маршрут. С Робин – легко, тепло, без острых углов. Рядом с ней не возникало вопросов к себе: если он молчит, это нормально; если несет чушь, она смеется, а не меряет по линейке. А здесь вопросы лезут сами. Почему ему не всё равно, в каком состоянии Билли? Почему хочется, чтобы тот взял эту чертову сигарету? Почему сердце ведет себя так, будто он стоит слишком близко, хотя расстояние между ними все еще есть? Челюсть сводит. Стив почти злится. За эту нелепую слабость. За странный отклик в теле. За то, что рядом с этим человеком всё ощущается острее, чем положено. Он не дает этому имени. Не сейчас. Может, никогда. Просто загоняет глубже, туда, где и так складировано все, чему не положено вылезать наружу. Поверх кладет аккуратный слой спокойствия, ровный тон. Но где-то в глубине, упорно и неприятно, остается мысль: рядом с Билли он чувствует то, чего не чувствовал ни с кем. Билли подносит фильтр к губам, тыльной стороной ладони вытирает нос от холодных капель. – Не знал, что ты куришь, Бэмби. – говорит приглушённо и наклоняется ближе. – Огонь есть? Слышит его вздох. Лениво прислоняется к стене дома и постепенно отпускает плечи. Всё ещё смотрит на его серьёзное лицо с улыбкой, почти потешной. Как только бледные пальцы щёлкают по кнопке, Билли медленно тянется ближе. Пробегается взглядом по молочной коже и этим точным пальцам. Сначала снова проверяет карие глаза на содержание, и только потом подкуривает. Дым цепляется за волосы и уставшие ресницы. Входит в лёгкие неожиданно мягко. Не режет, не давит. Сегодня дым не злой. Сегодня ложится ровно, как тёплая ладонь на грудь, и это пугает сильнее, чем если бы жёг до боли и крови на языке. Колкость привычнее. Он поднимает взгляд. И уже не может опустить. Усмехается про себя, чувствует, как пульсируют вены, и от этого накрывает бессильный, тихий смех над всем этим бредом последних дней. И рядом Стив - главное бедствие в его повреждённом рассудке, которое засело как раз между трещин. Нет, он сам его туда посадил. От понимания, что Стив, кажется, и не против его присутствия, становится до холода страшно. Потому что Билли внезапно ловит ясную мысль: его уже не бесит это лицо. Не раздражает. Не хочется ударить и размазать по стене. Хочется оставить как есть. И вообще не прикасаться, чтобы лишний раз не вредить себе. Получить шрамы не страшно. Он всегда их зарабатывал намеренно. Страшно - впервые бояться их получить. Это ощущение не имеет названия. Оно не похоже ни на злость, ни на обычное желание что-то доказать. Вообще ни на что. Внутри становится ещё холоднее, а он только шире улыбается - этой поникшей, смиренной улыбкой человека, у которого под ногами рушится половина мира, а ему почему-то смешно. Он искренне надеется, что это скоро пройдёт. Просто нужно пересидеть усталость. Затяжка выходит длинной и неровной. Рука предательски дрожит. – Отвратная погода, – бросает он в сторону неба, прикусывая губу. Просто чтобы услышать собственный голос. Убедиться, что звучит всё ещё по-старому. Сьюзен заходит к Макс в комнату и тихо спрашивает: – Может, позвать мальчиков на чай? Что они там, под дождём… Макс поднимает голову от большого пестрого комикса и вопросительно смотрит: – Они всё ещё там стоят? Мать невольно повторяет её растерянное выражение и кивает: – Всё ещё. – Не нужно… Скоро разойдутся, – с натянутой улыбкой отвечает Макс и неловко прячется за страницами, задумчиво уводя взгляд в сторону. Слова падают между ними и тут же тонут в шуме дождя. Билли ждёт, что сейчас внутри привычный напал поднимется дыбом. Что вернётся раздражение. Сигарета догорает до фильтра, и он сплёвывает в сторону, закидывая окурок в карман. – Правильно, что ты её подвёз, – говорит он монотонно, слегка спотыкаясь о буквы. Не хочет признать поражение, но и «игры» как таковой уже нет. Заканчивая издеваться над собой, он обходит Стива, но цепляется взглядом за профиль. Гладкая линия челюсти, длинная шея. – Джейсон сказал, что скучает по тебе, – выпускает он, как будто между прочим. Так проще снова скинуть всё на кого-то ещё. – Приходи как нибудь потусоваться. Похлопывает по-мужски по плечу, но пальцы задерживаются лишнюю секунду, словно проверяют, насколько он настоящий. Вспоминает, что снова не сможет уснуть от этого прикосновения. И только потом отдергиваются. Стив не сразу отвечает. Чувствует, как ладонь Билли исчезает с его плеча слишком быстро, будто и не было вовсе, и вместе с этим изнутри что-то выдёргивают, оставляя после себя пустоту, холодную и неправильную. Дождь становится заметнее именно в этот момент: капли тяжело стучат по воротнику, по волосам, по коже, и всё вдруг ощущается слишком реальным. – Да, – говорит он наконец, ровно. – Наверное. Голос звучит так, как он и хотел: спокойный, отстранённый, будто это не имеет значения. Билли уходит, не оборачиваясь. Не хочет видеть реакцию. Не хочет чувствовать стыд за собственные неконтролируемые жесты. А тот остаётся стоять на том же месте, ощущая, как внутри всё сопротивляется этому спокойствию. Тело живёт отдельно – ноги не делают шага назад, взгляд не отлипает от широкой спины Билли, пока тот не скрывается за углом дома. И только когда он исчезает, Стив ловит себя на том, что всё это время задерживал дыхание. Это бесит. Сильнее любых слухов. Сильнее тупых взглядов в школе. Сильнее слова «педик», которое он слышит не ушами, а кожей. Злость на себя – самая вязкая. От неё не отмахнёшься. Почему ему не хотелось уйти? Почему хотелось остаться под этим чёртовым дождём? Почему рядом с Билли всё ощущается как стекло под кожей – тонко, остро, опасно? Он резко выдыхает и проводит ладонью по лицу, стирая воду. От себя не соскочишь. Он отталкивает любые слова вроде «влюблённость» или «романтика» – это даже рядом не стоит. Ближе другое: ощущение, что он стоит не на той стороне линии. Что один шаг в неверную сторону – и всё, что он о себе знает, рассыплется. Отец, дом, ожидания, образ «нормального» Стива Харрингтона – всё держится на хрупком внутреннем договоре, и сейчас в этом договоре трещит каждая строчка. Он уезжает только через пару минут. Заводит машину, включает дворники; те скрипят слишком громко и раздражающе. Стив едет, не оглядываясь. Но мысль цепляется за него, как мокрая одежда, которую не снять: он не хотел уходить.