Пока никто не видит

Первые сорняки всегда остаются незамеченными. Билли настолько занят собственными демонами, что даже не догадывается, как по школе уже ползут ядовитые лианы. Макс с утра запрыгивает в машину слишком энергично, с широкой улыбкой до ушей. – Чего морда довольная? – хмурится он, садясь следом. – Да просто. Не выспалась, – отмахивается она и прислоняется к стеклу с каким-то мечтательным взглядом. Он выдыхает через нос: – Пф… сомнительный повод, – тянется в карман за зажигалкой, даже не заводя машину. – Поехали уже, – Макс трясёт его за руку, подначивая выезжать. Кудрявый опешивает и чуть не роняет сигарету изо рта. – Окей, окей, – с тихим рычанием заводит мотор и выезжает на трассу быстрее, чем обычно. Осенние листья гниют под утренней стужей за окнами. Макс кивает в такт песне и всё ещё странно сияет. Билли косится боковым зрением и непонимающе поджимает губы. – А о чём вы вчера так долго разговаривали? – спрашивает Макс и крепче держится за ремень — не от страха разбиться, а по привычке после постоянных поездок с ним. – С кем? С Сьюзи? – лицо остаётся бесстрастным, взгляд приклеен к дороге. Макс невпечатлённо опускает брови. Пару секунд молчит, давая шанс ответить честно. Даже не осознавая, подражает его же манере – Билли считывает жест, едва взглянув. – Боже, я не про маму, – выдыхает она так, будто он совсем тупой и не улавливает очевидного. – Я про Стива. – Стив, – повторяет он имя, перекатывая на языке. – Просто поблагодарил, что отвёз тебя, глупую несамостоятельную засранку, домой. На последних словах Макс морщится, но не даёт его грязному рту испортить ей настроение. Откидывается на спинку, собирается: – Так значит… он больше не тупица и не идиот? – прищуривается, разглядывая его профиль. Щёчная мышца у Билли дёргается. Он усмехается: лучше бы до сих пор так думал, а не задыхался от неизвестной глубины. – Стив мне нравится больше, чем Джейсон, – говорит Макс твёрдо, словно факт. Она скрещивает руки и отворачивается к окну. – Он тут при чём? – вяло отзывается Билли, уже подъезжая к школе. – При том, что друзей ты выбираешь дерьмово, – Кусается. Укол ощутимее, но всё ещё не туда, где болит. Возможно, только потому, что Билли вообще никого за друзей не считает. – А, ну. У меня хотя бы есть возможность выбирать этих друзей, а не прыгать от счастья из-за первых встречных ботанов, – автоматически парирует он. Макс дёргает уголком губ, хлопает дверью чуть громче обычного. – Да, да. Беги, – комментирует он ей в спину и переводит взгляд на школьную курилку. С утра покурить не удалось – ноги сами ведут его туда, из голой потребности в никотине. Небольшая кучка учеников жмётся в беседке. Среди них Томас; он о чём-то тихо рассказывает, остальные так же тихо хихикают. Тихие люди, пугливые. Таких Билли всю жизнь смахивал, как пыль с полки. Но стоит ему прислониться к стене и поднести зажигалку к сигарете, как вся стайка разворачивается и бросает на него общий, оценивающий взгляд. Он опускает руку с зажигалкой. – Чего смотрите, мать вашу? – голос звучит громче, и раздражение на лице даже не пытается спрятаться. Очередное нежелательное внимание бесит. Он держит их взгляд – вроде расслабленный, но всё равно устрашающий. Подростки что-то мнут себе под нос, поспешно расходятся, прощаясь с Томасом: кто машет рукой, кто бормочет короткое «бывай». – Да уж, ну и вещи сейчас творятся... – И не говори. Везде эти больные. Билли сверлит им спины, уже почти не сомневаясь, что эта посредственная болтовня имеет к нему прямое отношение. Томас остаётся, оборачивается к нему со своей привычной будничной улыбкой: – Привет, Билли, – делает шаг вперёд. Линия губ Билли тут же отбрасывает вспыхнувшую было усмешку куда-то в сторону, и он наконец прикуривает долгожданную сигарету. – Томми, по какому поводу такой писк? – спрашивает безразлично, не глядя и щёлкая зажигалкой. – Ай, да ничего. Всё как обычно. Вечеринки, интрижки, – лениво тянет Томас и упирается локтями в перила беседки. – Ну, ты знаешь… Билли снисходительно мычит: – Ага. Детский лепет. Дым сегодня такой же, как всегда: пресный, горький и скучный. Вчера было иначе. – Угу, – кивает Томас, не отрываясь от объекта перед собой. Смотрии пристально и червиво. Вокруг те же коридоры, те же дверные проёмы, те же низкие потолки. Только с людьми что-то не так – сегодня они особенно сальные, как волосы парня с последней парты. Билли невольно замечает: из некоторых групп вылетают смешки, кто-то слишком откровенно его разглядывает. Скрыть взгляды не получается – выходит отвратительно топорно. Он чуть-чуть съёживается. Не настолько, чтобы бросалось в глаза, но достаточно, чтобы Томас заметил. Уголки его губ тут же ползут вверх. – Сегодня бесячее расписание, – шепчет Томас ему на ухо, отвлекая от главного. – Две физики подряд, а в конце ещё и биология. Но я всё за тебя напишу, не парься. – Круто, – отвечает тоном «до лампочки». Он этому научился — особый навык. Уроки тянутся мучительно долго. Билли пытается удержать спокойствие после вчерашней каши внутри, и с пустотой это уже не так трудно. – Ты… вообще в порядке? – спрашивает Джейсон, упершись щекой в ладонь за соседней партой. – Тебя несколько дней не было видно, – добавляет он и наблюдает, как Билли уставился на скрипучую от мела доску. – Всё как обычно, – Билли поворачивается к нему, по-прежнему невозмутимый. – Помойно. Джейсон неловко цокает языком, шипя сквозь зубы. Перебитые мячом пальцы дружески упираются в крепкое плечо. Он наклоняется ближе и говорит тише, чтобы никто не услышал: – Ты не переживай. Сегодня об этом орут, завтра уже забудут. Отстраняется и со вздохом возвращается к конспекту: – Всё всегда проходит. Мысль Билли спотыкается об эти слова, но вкладывает он в них свой смысл и всерьёз не принимает. На длинной перемене Джейсон лениво нависает у него на плече, толкает локтем: – Пойдём в магазин, – почти скулит светловолосый, выдыхая ему в висок. Никак не может разбудить жизнь в потухших зелёных глазах. Билли на прикосновение не реагирует, невозмутимо встаёт, потягивается, расправляя плечи. Затем не грубо, но всё же убирает его руку в сторону. – Пойдём. Магазин рядом со школой – старая лавка с облупленным логотипом и разбитой плиткой у входа. Внутри пахнет картоном, пролитым энергетиком и стойкими женскими духами. Звон колокольчика над дверью звучит слишком бодро для его сегодняшнего состояния – прям как звонкий голос Макс с утра. – Да расслабься ты, ходишь как маньяк. – Джейсон, как всегда, говорит слишком громко и самоуверенно. Засовывает купюру в карман и сразу направляется к кассе за привычным набором. Билли плетётся следом, еле волоча подошвы по грязному полу, по ощущениям тяжесть тела распределена криво. В глазах – распылённое, расфокусированное внимание. Он проходит вдоль холодильников с напитками. Голова чуть наклоняется; зелёные глаза упираются в ряд ярких банок: Dr Pepper, Mountain Dew, Pepsi Max, Root Beer, Arizona… Цветастый, пластиковый, одинаковый ряд, где всё на вкус как жидкое детство. – Ну ты чё встал, как статуя? – Джейсон уже вернулся с двумя банками и горстью батончиков. – Выбирай быстрее, перемена не резиновая. – Ты же не пьёшь вишнёвую колу, – сухо отмечает Билли, усмехнувшись и кивая на одну из банок. Он-то прекрасно знает, для кого она. – Просто… у неё «то самое», понял? – намёк зависает над полками. Билли отводит взгляд, коротко кивает. – Настроение как у твоей тачки зимой – с нуля не заводится, – Карвер, даже кивает, подчёркивая важность особенностей женского организма. Билли только хмыкает и наконец берёт наугад банку с самым кислотным дизайном. Всё равно дрянь, но в таком мире всё должно быть ярким, чтобы не слечь от тоски. Наверное. На кассе – тётка лет тридцати. Не старуха и не девчонка – типичная уставшая продавщица в униформе, с бейджиком и потёкшей тушью. Волосы стянуты в небрежный хвост, в глазах – ноль интереса. Билли делает то, что у него получается автоматически. Кладёт банку на прилавок, опирается локтем о стойку, чуть склоняет голову и прищуривается, ловя её взгляд: – Привет, красавица. Скажи честно… – Голос мягкий, почти мурлыкает. Глаза заинтересованно щуратся, но кажется, что он любуется только своим отражением в её зрачках. – У вас тут всегда так сладко пахнет или это ты? Она расстерялась, а потом по-настоящему засмеялась, прикрывает рот рукой: – Ой, ну ты даёшь… – выдыхает, качая головой. – У тебя паспорт хотя бы то есть? Билли ухмыляется и изнутри прикусывает губу – он так делает, когда сам балдеет от своей наглости. Флирт направлен не на неё, а куда-то в сторону, в очередной импульс. – Паспорт есть. А вот разрешения на такой взгляд у тебя точно не было, – он задерживает на ней глаза чуть дольше, чем положено. – Я, вообще-то, должен быть на уроке. Но теперь думаю остаться и смотреть, как ты коробки разбираешь. Улыбается и наклоняется ближе. – С разных углов. Подмигивает – фирменный штрих. Она смеётся громче, уже не стесняясь. Мужик с пивом в очереди оборачивается – смотрит то ли осуждающе, то ли с завистью. Это заставило опомниться. – Молодой человек, – начинает она уже почти официальным тоном, хотя взгляд выдаёт смущение. – Если вы уже всё купили, не задерживайте очередь… Он слышит её легкое придыхание, ловит искорки в глазах, но внутри — пустота. Скука. Билли медленно моргает: – Только если в комплекте с номером телефона, – тон становится пресным; чьё-то тяжёлое, перегарное дыхание рядом возвращает его в строй. Пауза. Потом – приглушённый смешок. И салфетка. Шершавая, с номером телефона и кривым сердечком сбоку. Джейсон за спиной закатывает глаза, будто вот-вот затылком увидит звёзды. – Она, по-моему, мать кого-то из нашего класса, – говорит он уже по дороге обратно, когда они спускаются с крыльца и выравнивают шаг к школе. Билли фыркает: – Да я знаю чья. Хорошая штучка. Карвер кривится и посмеивается: – И почему я не удивлён. В руке Билли всё ещё зажат кусок салфетки. Он смотрит на него пару секунд: сердечко, номер, имя – то ли Мэл, то ли Мэг. Почерк нервный, корявый. Он останавливается у урны у входа. Складывает салфетку вчетверо. Потом ещё раз. Методично, с каменным лицом и лёгкой улыбкой. И выбрасывает. – Ну ты и… – только и успевает выдохнуть Джейсон, качая головой и догоняя его. Они пересекают холл, сворачивают в главный коридор. И тут Билли слышит не сами слова, а имя. Своё. Будто осколок стекла в висок. Он чуть замедляет шаг. Джейсон тоже тормозит. Впереди, у шкафчиков, стоит старшеклассница с идеальной укладкой. Глазами вцепилась в Харрингтона, как в грязное пятно на белых кедах. Рядом с ней Робин – вся на взводе. Билли не слышит деталей. Только видит жесты, улавливает тон, ощущает напряжение. Стив сначала дня тоже ловил обрывки: смешки, полуслова, намёки. Слухи никуда не делись. Просто стали тише – от этого ещё липче. И всё было бы терпимо, если бы между этими голосами у Стива перед глазами снова не всплывали чужие мокрые волосы, хриплый смех, тяжёлая рука на плече и слишком спокойный взгляд. – Ну надо же, – голос девчонки тянется сладко и неприятно. – Вот уж не думала, что увижу это так скоро. Робин останавливается первой, Стив – следом. Девчонка стоит, привалившись плечом к шкафчикам, аккуратная, как с картинки. Та самая, которая раньше смеялась его шуткам громче всех, ловила каждый взгляд, «случайно» касалась руки. Сейчас на лице у неё открытая насмешка. – Что именно? – спокойно спрашивает Робин, но в голос сразу врезается металл. Девчонка смотрит не на неё, а прямо на Стива: – Да ладно тебе, Харрингтон, – Шипение. – Не строй из себя святошу. Все уже всё знают. У Стива внутри что-то обрывается, но лицом он не выдаёт. Плечи ровные, челюсть сжата. – Ты о чём? – голос ниже обычного. Она улыбается ещё шире: – Вечеринка у Тины, – делает паузу, смакуя липкий, газированный эффект. – Или у тебя там свидание было? Робин резко разворачивается к ней: – Ты вообще нормальная? – голос резкий, защитный. – Следи за языком. В нескольких шагах позади Билли выдыхает: – Что за тёлка? – хрипло вылетает, как от кашля из-за табачного дыма. Джейсон моргает, делает вид, что только сейчас заметил ту сцену: – А. Это что-ли? Вроде с восьмого класса... Мелкая. С Томасом иногда тусуется. Билли не отвечает. Просто смотрит. Сорняки везде, и он только догадывается, откуда тянутся корни. – Ой, расслабься, – бросает девчонка, отмахиваясь от слов Робин. – Я просто удивилась. Раньше у него был вкус. Слово "раньше" режет по живому. – Ничего не было, – отчётливо говорит Стив. – И тебе стоит перестать разносить чушь. Девчонка наклоняет голову, оценивающе, будто рассматривает трещину на стекле: – Да мне плевать, – пожимает плечами. – Просто… мерзко. И жалко даже, если честно. Я думала, ты нормальный. Это уже не шутка. Это приговор. Робин делает шаг вперёд: – Пошла ты, – тихо говорит она, так что девчонку передёргивает. – Серьёзно. Та закатывает глаза и выпрямляется: – Удачи вам, – бросает напоследок с кривой улыбкой. – Обоим. И уходит, нарочно громко стуча каблуками по линолеуму. Они стоят молча несколько секунд. Шум коридора снова накрывает, но теперь он давит сильнее. Стив чувствует, как в груди поднимается тяжесть – это не паника и не слёзы. Злость. Густая, липкая, направленная не наружу, а вглубь жестянной оболочки. – Эй, – Робин касается его локтя, заглядывает сбоку. – Ты в порядке? Он кивает быстро: – Да. Просто… бред какой-то. Врёт. Внутри всё скручено; слово "мерзко" застряло под рёбрами. Хочется одновременно врезать кому-нибудь и исчезнуть. Страшное то – что его это задевает сильнее, чем «должно». Он идёт дальше рядом с Робин, ощущая её присутствие как якорь. Она что-то говорит, возмущается, обещает: «если ещё кто-нибудь полезет…», но до него долетают только обрывки. В голове у Стива снова и снова всплывает вчерашний дождь: мокрая сигарета между пальцами Билли. Напряжение, от которого тогда хотелось не убежать, а остаться. И от этого сейчас по-настоящему плохо. Потому что так «неправильно». Потому что «так нельзя». Потому что если он такой – он разочарует всех. Отца, школу, самого себя. Лицо Билли каменное – научился не подавать виду. А внутри наждаком стирает стыд. Жаркий, давящий, до горящих ушей. Хочется заткнуть их берушами, спрятаться от всего. Наблюдая ту сцену, Джейсон чуть поворачивается к Билли и бормочет: – Им всегда нужно что-то обсудить. Но это же ложь, да?.. – Что ложь? – тихо переспрашивает Билли. По телу проходит волна паники, и он замирает как столб. – Всё, что про вас говорят. Билли дышит тяжелее и всё ещё смотрит в ту же точку, где только что стояла эта язва на каблуках. Стив всё ещё там, у шкафчиков. Выглядит покинутым, даже стоя рядом с Бакли. Большой палец Билли больно вгрызается ногтем в ладонь от этого вида. – И что же они говорят? – наконец он поднимает взгляд на Джейсона. Тот искренне удивлён: – Ты реально не знаешь? А Билли еле держится на ногах. Будто кто-то опять выкачивает из груди воздух. Он втыкает остальные ногти в ладонь, раздирает тонкую полоску кожи на пальце. – Кто-то пустил слух, что вы со Стивом гомики, – наконец выпаливает Джейсон и тут же издаёт неловкий смех. – Бред же, согласись? Сначала Билли сам не понимает, что происходит с его лицом. Грудная клетка дёргается, будто он поперхнулся, а потом звук вырывается сам собой. Смех. Наконец дошёл смысл всей этой плохой шутки, всех улыбочек вокруг. Смех не громкий, не заливистый – рваный, сухой, как будто горло забыли смазать. Он чуть сгибается вперёд, упирается ладонью в бедро, плечи подрагивают. Со стороны выглядит так, будто он действительно смеётся над очередной тупой байкой. Но глаза остаются пустыми, и в этих зеркалах нет веселья. Только напряжение, натянутое в тонкую проволоку, которая режет глазницы изнутри. – Серьёзно? – выдыхает он между короткими смешками. – Вот из-за этого все шепчутся? Он улыбается и нервно прикусывает губу, глядя на растерянное лицо Джейсона. У того улыбка то держится, то сползает – даже вечный миротворец Карвер не понимает, как правильно реагировать. – Я, типа, пропустил момент, – Билли делает неопределённый жест рукой, словно собирает воздух, – где мы устроили показательное шоу? Джейсон мнётся – для него редкое состояние. Кашляет в кулак, отводит взгляд куда-то в сторону, будто на стене внезапно появилось важное объявление. – Ну… тот вечер. В ванной. Давно же было, но… – он пожимает плечами. – Ты же знаешь, как они любят мусолить. А вас так долго не было. И.. потом вас часто рядом видели. – Звучит совершенно не убедительно, когда сам знаешь правду. Казалось, что это чьи-то пережаванные мысли, которые распространились простудой по всему школьному периметру и из-за своей "экзотичности" стали интересными. Смех Билли обрывается. Будто кто-то резко выключил звук. – А, – коротко говорит он. Лицо замирает. Вена на виске проступает резко. Билли смотрит сквозь Джейсона – дальше, по коридору, сквозь ряды шкафчиков, сквозь всех этих людей, которые ходят, дышат, наряжаются и коллективно решают, кем ему быть. Кормят его своими реакциями, напоминая, как сильно он от них зависит – нравится ему это или нет. – Весело, – бормочет он, разглядывая проходящих мимо старшеклассников. Чертополох и бурьян. Бессмысленные растения, которые почему-то получили право тут расти. – И ты в это веришь? – уже ровнее спрашивает он. – Да нет же, – Джейсон поспешно хмурится. – Конечно нет. Это бред. Повод пошутить. Билли медленно кивает: – Вот и я о том же. Бред. Но внутри всё равно что-то скребёт. Не страх. Злость раздражающая именно потому, что причина выглядит мелкой и жалкой, недостойной такого веса. Он привык быть на чужих языках, в чьих-то влажных фантазиях, в центре чужого внимания. Но быть объектом для чьей-то плоской потехи – не это он имел в виду, когда вылезал в центр. Взгляд снова возвращается вперёд. Стив всё ещё там. Уже двигается куда-то, что-то говорит Робин; лицо напряжённое, но собраное. Внутри у Билли становится ещё теснее от того, что даже сейчас он не способен его ненавидеть. Он же сам в тот день не ударил. Не сделал так, как от него ждали. Потому что это бы всё испортило. Стерло то, что он сам до конца не понимает. Зато агрессию, плывущую в собственную сторону, он впускает охотно, до последней капли – лишь бы заполнить себя хоть чем-то. – Пошли, – бросает Билли и срывается с места. Идёт быстро. Подбородок по-прежнему поднят, спина прямая. На внутренней стороне его ладони – красные полумесяцы от ногтей. Томас выглядывает из соседнего коридора. Переводит взгляд то на Стива с Робин, то на удаляющихся Билли и Джейсона. В глазах интерес, который он даже не пытается спрятать. На руках следы клея и канцелярных блёсток. Оставшиеся уроки тянутся неровно. Стив сидит, уткнувшись взглядом в край парты, и изо всех сил старается выглядеть «нормально». Не слишком напряжённым – чтобы окружающие не начали присматриваться. И не слишком расслабленным – чтобы не подумали, будто ему всё равно. Этот баланс выматывает сильнее любого забега на физре. Шея затекла, плечи ноют, под партой сами собой судорожно сжимаются пальцы ног. Мел скрипит по доске. Учитель бубнит что-то про причины, следствия, даты, термины. Стив улавливает отдельные слова, но они не складываются в мысли. Всё проливается мимо, как вода сквозь пальцы. Он уже знает. Конечно знает. Не все подробности, но достаточно, чтобы это фоном сидело у всех в голове – назойливым шумом, от которого не отключиться. Стив упрямо держит плечи ровно, если выглядеть уверенно, половина нападок сама отвалится. Но сегодня ничего не отваливается. Взгляды ощущаются кожей. Не восторженные, не завистливые – оценивающие. Как будто он перестал быть человеком и превратился в историю. В картинку. В слух. В объект обсуждения в третьем лице, даже если стоит в двух шагах. Робин сидит через ряд. Иногда Стив ловит её взгляд, она не улыбается, и это, странным образом, даже успокаивает. Значит, она всё видит. Значит, он не сходит с ума, ему не мерещится. На биологии ничего не записывает. Ручка просто лежит в пальцах; иногда он автоматически царапает ею поля – линии выходят рваными, злыми. В груди копится напряжение, похожее на электричество перед грозой. Он не срывается. Держится. Каждый раз, когда дверь класса открывается и кто-то проходит по коридору, Стив вздрагивает внутренне и напрягается. Рефлекс. Будто ждёт удара, сам не зная, откуда он должен прилететь. Когда наконец звонок на большую перемену, он даже не вздрагивает – просто слишком резко выдыхает. Робин оказывается рядом почти сразу, будто засекла момент: – Пойдём, – говорит она тихо, без лишних комментариев. Стив кивает. Они выходят в коридор, и он почти физически чувствует, как меняется воздух. Людей больше, смех звучит громче, шум жирнее – в нём есть что-то неприятно перекошенное. Сначала он просто чувствует это. Потом видит. Толпа у стенда с объявлениями и фотками школьной команды. Кучкуются старшеклассники. Подозрительно много народу для чего-то обычного. Кто-то смеётся в голос. Кто-то шепчется, прижав ладонь к чужому уху. Кто-то отходит подальше с поморщенным лицом, будто боится испачкаться. Стив замедляет шаг. – Стив… – Робин трогает его за локоть, но он уже идёт вперёд. Проталкивается через плечи, рюкзаки, чужие спины и слышит обрывки: – Видел? – Фу… – Я же говорила… – Жесть. Кто-то демонстративно отступает, освобождая ему обзор. Кто-то, наоборот, остаётся стоять до конца, как на спектакле. И он видит листок. Приклеенный криво, скотчем, который уже местами отклеился – но кто-то явно постарался. Пара размазанных фотографий держатся на клее: их обоих, выдранных откуда-то, причём они даже не рядом на снимках. Между фото – розовые сердечки, приторные до тошноты каракули, блёстки, пара нарисованных членов для особо «остроумного» эффекта. И жирным маркером поперёк: «ДВА ГОМИКА ХАХА». Стив уже не чувствует стыда. Он чувствует ярость. Пальцы чуть дрожат от желания что-нибудь разнести. Робин рядом. Но сейчас даже этого мало. – Так, быстро убрали это! – голос учительницы звучит неуверенно. Она стоит в стороне, не решаясь подойти ближе к самому листку, будто тот и её может заразить. – Кто это повесил? Я спрашиваю!.. Толпа шевелится, но себя не выдаёт. Стив не ждёт, пока взрослые договорятся, кто здесь отвечает за «моральный климат». Он делает шаг вперёд и срывает бумагу с доски одним резким движением. Скотч противно хрустит, лист рвётся. Он сминает его в кулаке. Ни на кого не смотрит: Ни на учительницу, которая уже начала дежурную речь про «уважение» и «недопустимость подобного». Ни на тех, кто поспешно делает вид, что вообще не понял, о чём речь. Ни на тех, кто прячет усмешки в воротнике. Стив разворачивается и уходит прочь. Шаги быстрые, резкие. – Стив! – Робин зовёт сначала тихо, потом громче. – Стив, стой! Он не останавливается. Дверь туалета распахивается от удара. Он заходит внутрь и хлопает ею так, что звук отдаётся по кафельным стенам. Ладони упираются в край раковины. Холодный фаянс, холодное зеркало, мертвенный свет. Он дышит часто, тяжело. Не плачет – до этого далеко. Всё тело натянуто, как струна. Внутри кипит злость и мерзкое ощущение беспомощности: будто его раздели и выставили на посмешище. Он не может ударить слух. Не может выбить из голов этих людей то, что там уже поселилось. Не может доказать, что всё не так – и при этом не солгать самому себе. Кулаки сжимаются ещё сильнее, челюсть ноет от напряжения. За дверью – шаги. Голос Робин. Она что-то говорит, стучит, предлагает выйти, предлагает пойти проветриться или позвонить кому-то. Он молчит. Не потому, что не хочет её слышать, а потому что если сейчас откроет рот – вылетит что-то слишком резкое и честное. Остаётся один в этом холодном, пахнущем хлоркой пространстве, пока в коридоре продолжается учебный день. А вот, коридор рядом с чёрным выходом и школьным бассейном: Там почти никого нет, только слабый гул доносится из спортзала в глубине здания. На полу у стены сидит Билли – развалившись, прислонившись спиной к холодной плитке. На колене дрожит рука с сигаретой. Уже третья, может, четвёртая по счёту. В воздухе едкая хлорка. Он узнал о листке с доски почёта, снова от третьих лиц. Как будто кто-то намеренно устроил саботаж против него. Над Билли сейчас топчутся Джейсон и Патрик – два столба, не знающие, что делать со своей высотой. Их глаза бегают по коридору: к дверям, к тени. Чуть поодаль, у противоположной стены, на корточках сидит Томас, обняв колени. Он выглядит так, будто его тоже прижало сюда обстоятельствами, но влезать в центр круга он не решается. Билли затягивается, выпускает дым через нос и говорит, обращаясь ко всему отравленному зданию сразу: – Половину всех нормальных девчонок Хоукинса трахнул. Половину, Карвер. И это только за лето. – Голос хриплый, уставший, но звучит громко. – И вот теперь по школе ходит сказка, что я педик. Нормальный вообще город, а? Билли усмехается коротко, беззвучно – скорее чтобы челюсть не свело. Джейсон тут же наклоняется, хлопает его по плечу, пытается ладонью сбить пламя: – Всё, всё, чувак. Это временно, – торопится он заверить. Машет куда-то в сторону школы: – Завтра кто-нибудь блеванёт в кафетерии или залетит от препода – и все забудут. Ты же знаешь. Патрик дёргает плечом, переминается с ноги на ногу. Смотрит не на Билли, а куда-то поверх него: – Уже некоторые из команды шепчутся… Верят, что Стив этот. Ну, вы поняли. Жесть, – тихо добавляет он. Слово «жесть» прозвучало неуместно легко, как жвачка, которой пытаются залепить дыру в стене. – С команды? – Джейсон сразу поднимает голову; раздражение утяжеляет его голос. – Серьёзно? А Нэнси Уиллер и та… ну, новая у Стива – для них, просто шутка? Идиотизм. Билли затягивается глубже, пока дым не начинает жечь лёгкие. Внутри от никотина не успокаивает – мутит. Будто адреналин разошёлся по крови и вместо бодрости принёс тошноту. Передозировка любимого вещества. – Я каждому морду разукрашу, если услышу ещё хоть слово, – спокойно говорит он. – Да плевал я и на ваш баскетбол, и на всю эту сраную школу. Томас переводит взгляд с собственных ботинок на лицо Билли. Долго, внимательно смотрит, ждёт, когда тот треснет. Патрик, не почувствовав момента, вдруг брякает: – Эй, а может, это сам Харрингтон слух запустил? Всё возможно. Сигарета в пальцах Билли замирает почти сразу. Пепел осыпается ему на джинсы. Он медленно поднимает глаза. Смотрит пусто. Предупреждающе. Так смотрят за секунду до внезапного удара. Джейсон тоже оборачивается на Патрика – уже без обычной мягкости в лице. – Заткнись, – бросает Билли. – Совсем тупой? Харрингтон тогда в дерьмо пьяный был и еле на ногах стоял. С какого перепуга ему копать себе такую яму? Бред. Просто бред собачий. Его бесит даже не сама фраза Патрика. Бесит, что мысль вообще появилась. Что кто-то решил: «А вдруг это он». Как будто всё, что произошло в ванной, было удобной сценкой для пересказов, а не тем, что до сих пор сидит у него под кожей. Почему он тогда не ударил? Сделал бы так, как от него всегда ждут – или хотя бы бросил Стива посреди зала, в этой бешеной, мерзкой толпе. Но нет. Он совершил самое страшное: потащил Стива в ванную и закрыл дверь от чужих глаз. Именно это люди и увидели. Мысли несутся всё быстрее, сменяя друг друга как слайды: коридор, доска почёта, этот долбаный листок, лица, как у мух, слетевшихся на свежую падаль. Затем – дом. Отец. Его голос. Руки. Взгляд, если кто-то донесёт. Грудь сжимает резко, будто кто-то закрутил вентиль подачи воздуха. – Билли? – Джейсон опускается ниже, почти на один уровень с ним. – Эй, чувак, алло! Пальцы Билли торопливо и нервно шарят в поисках новой сигареты, но пачка пустая. Он её мнёт, сам не замечая. – Если это пойдёт дальше… – вырывается у него вполголоса. Глаза расширяются, от ужаса – до хладнокровной ясности. Вены на шее проступают чётче. Поза, ещё минуту назад расслабленная, собирается в один тугой ком. – Он же меня реально убьёт, – почти спокойно констатирует Билли. – Кто? – встревает Джейсон и смотрит на него искренне обеспокоенно. Томас прекрасно знает, кто. Той ночью на Озере Влюблённых, он слушал пьяные жалобы Билли на ряду с Беккой и понимает, почему сейчас Харгроув трясётся, как пойманный за крыло мотылёк. – Билли! Смотри на меня. Дыши нормально, слышишь? – Джейсон сжимает его запястье до боли. – Все, кто тут болтает, сами зассут повторить это при тебе. Мы их знаем. От хватки Джейсона на своем пульсе Билли дёргается, будто его резко выдернули из собственных мыслей обратно в реальность. Он опускает взгляд на руку, которая держит его крепко, как тиски. Волосы на теле встают дыбом от слишком знакомого способа вернуть его «в себя». Мужские прикосновения не должны заставлять себя так чувствовать. Билли резко отталкивает Джейсона – не в полную силу, скорее рефлекторно. – Я нормально дышу, – хрипло выдыхает он. Правды в этом мало. Патрик смотрит на всё со стороны, как на чужую разборку. Томас не моргает вовсе. – Слышишь, Харгроув, – Джейсон нарочно чётко произносит фамилию, – Ты же не какой-нибудь там… – он спотыкается на слове, – ты же знаешь, кто ты есть. В горле у Билли неприятно нагревает, как от дешёвой текилы. В глазах щиплет, так как сосуды не выдерживают этой смеси злости и стыда. Стыд, как ржавчина, липнет к костям. – Пошли отсюда, – тихо говорит Томас, наконец отклеиваясь от стены. – Вставай, окей? Тут место проходное. В отличие от Патрика и Джейсона, голос у него спокойнее. И, как ни странно, внушает ощущение опоры. Второго повторения не требуется. Билли рывком поднимается. Ноги ватные, но держат. Спина выпрямляется, плечи встают в привычную позу показного контроля. Только пальцы всё ещё подрагивают мелкой дрожью. – Куда ты… – начинает Джейсон. – В туалет, – отрезает Билли. По сторонам не смотрит. Если поймает хоть один взгляд – сорвётся. Дверь мужского туалета скрипит, когда он её распахивает. Томас остаётся снаружи, прислоняясь к стене: – Я подожду. Билли не запирается. Сразу подходит к раковине, включает воду на полную. Ледяную. Подставляет ладони под струю и просто держит их там. Пальцы ноют от холода – это ему сейчас и нужно. Он склоняет голову ниже: вода бьёт по коже, стекает по запястьям. Билли поднимает глаза на зеркало. Сбитые кудри, покрасневшие глаза, агрессия, намешанная с безымянным. – Педик, – произносит он одними губами, беззвучно. Примеряет, как это вообще смотрится на его лице. На его лице это не держится. Не идёт. Смывается, как грязь. Но под кожей всё равно царапает. Он упирается сильнее в край раковины. Костяшки пальцев белеют. «Я всю жизнь всё делал правильно. По инструкции. Пьянки, драки, тачки, девка за девкой, сигареты. Я тот, кого должны бояться, а не обсуждать шёпотом.» Мысли бегут, кусаются, перебивают друг друга. И между ними снова всплывает та ванная. Стив на полу. Тот пьяный взгляд. И как внутри у Билли тогда всё просело, когда стало ясно, что Харрингтон не отбивается до конца. Не ненавидит его так, как должен. Билли шумно выдыхает. Тихо, сквозь зубы, смеётся – больше похоже на рычание. – Никакого «такого», – бормочет он себе под нос. – Я нормальный. Нормальный. С этим словом у него всегда было туго, в любом разделе жизни. Он стоит в этом мрачном туалете, как в заброшенной церкви и вместо молитвы перечисляет собственные заслуги. Проверяет по списку, что ещё держит его по эту сторону черты. Ещё пару секунд сверляется с отражением. Там всё ещё тот самый Харгроув, которого толпа любит и боится? Или уже тот, кого им удобно слепить из слухов? «Пока они только думают. Пока никто не решит проверить это на мне дома.» Томас медленно заходит внутрь и смотрит на Билли. – Мне жаль. – Отъебись. Билли отворачивается, тяжёлые шаги гулко раздаются по кафелю. Он хочет, чтобы тот не видел слабость на его лице. Не понимал, что прятать уже поздно. Томас мягко вздыхает – и всё равно подходит ближе. Ловко, уверенно разворачивает Билли к себе, будто не человека, а вещь: – Вот, возьми. Ты же ещё хотел, – говорит он, протягивая сигарету. Билли замирает. Будто сверху снова включили ливень – только вместо чистой воды на него хлещет кислотный дождь. – Нет, – отрезает неуверенно и прислоняется плечами к стене, скрестив руки. – Чужие не курю. – Вот как, – худое лицо Томаса принимает иронично-восхищённое выражение. Он улыбается чуть шире. – Билли, тут никто не смотрит. Расслабься. Держи голову свободнее. – Он ловко подкуривает сигарету и протягивает опять. – Взгляд у тебя, знаешь, колкий. Некомфортно. Крепкая спина Билли почти вжимается в потрескавшийся кафель. – Не волнуйся. Твой отец не узнает, – тихо смеётся Томас. – Людям его возраста давно плевать на школьные сплетни. Если, конечно, какой-нибудь школьник не решит ему об этом рассказать. Но это уже бред, согласись? – Улыбается он, открывая щёчные коридоры. Запах сигаретного дыма с шоколадом и апельсином. Знакомый, до боли под рёбрами и синяков. В комнате Нила также пахнет. Билли глубоко выдыхает, впервые за день услышал что-то отдалённо рациональное. Что-то, за что можно зацепиться. – Это просто идиотизм. Я… – слова сбиваются в комок, как плесень под раковиной. – Я знаю, Билли, – кивает Томас и смотрит ему прямо в глаза. – Но подумай сам: много ли фотографов в школе? Снимки распечатанны качественные. Откуда взялись неясно. Томас перебирает пальцами тёмные локоны, резко контрастирующие с его побледневшим лицом. Билли хмурится и опускает взгляд. Долго думать не приходится – Томас аккуратно ведёт его одной проторенной дорожкой: – Байерс, – выдыхает Билли. – Байерс, – с готовностью повторяет Томас, склоняя голову набок. – Он же фрик. Конченый извращенец. Помнишь, как набросился на Стива? Больной ведь. Наверное поэтому и решил ему... ну отомстить. Слова гнилые, но ложатся аккуратно – в нужные места, на нужные триггеры. Билли привык искать виноватых во всём, даже в неживом – будь то грязь на вилке или корзина, которая «специально» выбивает мяч обратно. Томас докуривает и бросает бычок в урну рядом. Подходит ближе, на запрещённо малое расстояние. – Я в это не верю, – добавляет он, глядя прямо в глаза Билли. Это «не верю» звучит сладко, чтобы не резать слух. Апельсин с шоколадом у Билли в носу резко сменяется на пот, резину и въевшийся запах спортивного лака. Робин стоит у шкафчиков неподалёку. Замечает Стива, что наконец-то вернулся и выпрямляется, будто ждала именно его появления. – Я уж думала, ты там решил… ну, знаешь, – она делает неопределённый жест рукой и криво улыбается. – Драматично закончить школьную карьеру в туалете. Шутка у неё выходит не злая, а защитная, и Стив это чувствует. Он смотрит на неё внимательнее, чем нужно для поддержания лёгкого тона. – Ты как? Стив лишь пожимает плечами – жест отточенный, автоматический: – Нормально, Робин. Правда. Она явно не верит, но не давит. Только кивает и идёт рядом, пока они движутся по коридору в сторону спортзала. – Если что… – начинает она и тут же запинается. – Ладно. Если что – я рядом. Ты знаешь. – Да, знаю, – коротко отвечает Стив без злости, хотя внутри у него всё кипит. Робин – последний человек, на ком он сорвётся. У дверей спортзала он сворачивает раньше, так и не взглянув ей в глаза: – Увидимся. – Только никого не убей, Харрингтон, – бросает она ему вдогонку. Здесь всё всегда было просто. Здесь уважали без лишних разговоров. Сегодня – нет. Гул голосов. Смех, скрип кроссовок, Никто не тычет пальцем и не шепчется в открытую. Но паузы, которые наступают, когда он проходит мимо, слышнее крика. Билли сидит на лавке у своего шкафчика и не переодевается. Куртка всё ещё на нём, сумка стоит у ног – молния даже не расстёгнута. До начала тренировки ещё минут десять. Половина команды уже вывалила в зал, другая болтается где-то по коридорам. Он знает: Стив почти всегда приходит под конец. Не потому что опаздывает, а потому что ненавидит лишние разговоры. Появляется тогда, когда большая часть уже ушла – чтобы не ловить тупых шуточек и в целом не быть причастным. Билли делает вид, что просто тянет время. Проверяет шнурки. Снимает и снова надевает часы. Проводит ладонью по волосам, закидывая их назад – тут же ловит себя на этом движении и раздражённо хмурится. Каждый звук из коридора цепляет его нервы. Шаги – не те. Голоса – не тот тембр. Дверь хлопает – сердце дёргается и тут же падает обратно, злое и недовольное. Когда петля наконец скрипит в ту самую ноту, он понимает, кто зашёл, ещё до того, как поднимает глаза. Стив тут. Стив проходит мимо спортзала сразу в раздевалку – и замирает на пороге. Билли тут. Он сидит у своего шкафчика. Одетый, куртка всё ещё на плечах, сумка у ног, переодеваться и не думал. Это неправильно. Харгроув обычно первым стаскивает куртку, громыхает, занимает полраздевалки. Стив ничего не говорит. Взгляд сам поднимается – рефлекс, инстинкт, привычка – и натыкается на зелёное. Глаза Билли уже на нём. Не скользят, не оценивают – просто держат. Слишком прямые и ясные для этого тусклого помещения, где пахнет потом и старым лаком. В них нет ухмылки, нет насмешки. Ничего, за что можно было бы уцепиться и отмахнуться: «да он просто издевается». Глаза пустые и трезвые до ужаса. Стив замирает. Обычно светлые, живые карие глаза раскрыты сейчас шире. Он физически чувствует, как зрачки не слушаются, как взгляд застыл, как между ними натягивается тонкая, опасная нить. Секунда. Вторая. Третья. Головой понимает: надо отвести глаза. Механизм напоминает: «не пялься, Харрингтон. Не давай повода. Не будь идиотом». Но тело не слушается. Внутри что-то сжимается, когда в чужой физиономии вдруг отражается то, что ты сам давно стараешься не замечать. Наверное, ради этих трёх секунд Билли и ждал. Убедиться, что он не один слышит этот гул по стенам. Что всё не только в его голове. Не отворачивается. Держит взгляд, пытается через карие глазницы пролезть глубже и проверить, не сломался ли тот окончательно. Пересыхает во рту. Дыхание сбивается на короткое. И только тогда – резко, почти грубо – Разворачивается к своему шкафчику, шаг за шагом уходя в профиль. Стив отводит глаза первым. Проходит к своему шкафчику. Даже со спины видно, как у него сжимается челюсть. Билли смотрит до последнего, даже не делая вид, что занят чем-то своим. Металл звякает, когда Стив дёргает дверцу. Звук режет по нервам. Он почти хватается за эту железку, как за спасительную нормальность. Но даже стоя спиной, уткнувшись взглядом в пустое, холодное нутро шкафа, он всё равно чувствует этот прожигающий зелёный взгляд между лопаток – давление, жар под кожей. И от этого бесится сильнее всего. Взгляд Билли цепляется за его спину, за плечи, за то, как дёргаются мышцы под тканью. Он уже и не помнит, с какого момента просто видеть Стива перед собой стало похоже на тревожное успокоение. Пока Стив держится – значит, мир окончательно не поехал. Значит, Билли тоже ещё не обязан падать первым. А Стив в этот момент думает: ни рядом с Нэнси, ни рядом с Робин, ни с кем ещё у него никогда не было этих трёх секунд пустоты, когда всё вокруг глохнет. Стягивает куртку. Движение обычное, отработанное. Куртка соскальзывает с плеч, открывая футболку и широкую линию спины. Он вешает её на крючок, шуршание ткани глохнет о металл шкафчика. Тело Билли гудит — от разговоров в коридоре, от слов «пидарас» в чужих ртах, от знания, что если отец хоть половину услышит... Голова понимает, что сейчас нужно быть примером маскулинной ярости. А глаза живут своей жизнью. Вроде бы смотрит мимо, но взгляд всё равно цепляется: от линии плеч – вниз, к пояснице, по дуге лопаток. Медленно поднимается обратно, к пальцам, которые уже хватаются за подол футболки. Стив берётся за край, тянет вверх. Пытается выглядеть так, будто это ничего не значит. Просто ещё один день, ещё один раз переодеться перед «своими». Он уже сотню раз стоял так же – боком к чужим взглядам, с голой спиной, голыми плечами. Но сегодня весь день в коридорах шепчутся о «его ориентации», и эта раздевалка внезапно стала напоминать другое, прошлое туманное пространство. Он чуть жмурится, стягивая футболку через голову. Ткань цепляет волосы, электризуется, падает на пол, не долетев до крючка. В уголке рта дёргается мышца. Билли пялится, как маньяк. Без стыда, без прикрытий, с тупым, плотным вниманием. Понимает это и всё равно не отводит взгляд. В груди собирается тяжёлый жар, не тот, от которого драться хочется, другой. Жёстче и чётче. Тело сразу понимает, о чём речь, но до головы не доходит. Стиву это кажется издевательством, потому что сердце и так где-то снаружи, бьётся где-то у ключиц, а этот молчаливый взгляд только сильнее выталкивает его из груди. Он глотает, делает вид, что ему плевать, — сгибается к шкафчику за формой. Спина открыта полностью. Не в первый раз – но сегодня по-другому. Влажная кожа, перекатывающиеся под ней мышцы. Родинки – целая карта, россыпью от лопаток до ниже, по линии позвоночника, по бокам. Ямка под шеей, полутень от лампы в углу, рёбра, которые почему-то часто поднимаются и опускаются. Билли это всё знает наизусть. Видел на поле, в душевой. Каждый раз реагирует одинаково, и сейчас реакция только сильнее. Тело горячее от злости, усталости и противных шуток. Он понимает, что так смотреть нельзя. Понимает, что это подставляет обоих. Понимает, что если кто-то сейчас зайдёт – им обоим потом мало не покажется. И продолжает пялиться. На родинки. На ямку под лопаткой. На то, как напрягаются мышцы, когда Стив тянется за шортами. Стив растёгивает ремень. Щёлкает пряжка – коротко, сухо. Для Билли этот звук подлый. Давно знакомый и ненавистный. На секунду холод проходит по спине, как от привычного окрика, но тут же сменяется тем же тянущим жаром. Ремень свисает, Стив стягивает джинсы, остаётся в боксёрах. Это тоже не впервые. Но впервые – вот так: пустая раздевалка, двое, и Билли, который явно остался не потому, что забыл обувь. Он ничего не делает, не шевелится, даже не пытается замаскировать взгляд. Просто сидит, чуть сдвинувшись вперёд на скамье, локти на коленях, глаза – туда, где заканчивается спина и начинаются бёдра. Откровенно разглядывает чужую анатомию. Стив это чувствует всем телом. Боковым зрением ловит, как на него смотрят, и внутри всё стягивается. Вискам становится жарко. Он прикусывает губу, чтобы не выругаться вслух. Нахмурился, бросает форму и натягивает шорты быстрым, торопливым темпом. Это мерзко не потому, что на него смотрит Билли. Мерзко от того, во что это может превратиться в чужих ртах. Ещё одна легенда для коридоров. Ещё один повод. Он не поднимает взгляда. Переодевшись, захлопывает шкафчик и на секунду задерживает руку на дверце, будто та может его удержать. Билли всё ещё там. Стив выпрямляется, челюсть напряжена. Разворачивается к выходу, проходит мимо – не сказав ни слова. Но когда идёт мимо, уверен: взгляд всё равно сверлит ему спину, даже если Билли и склонил голову. Где-то под слоем ярости, стыда и злости на весь мир шевелится что-то опасное – слишком живое для такого дня. Стив ненавидит это чувство, и именно поэтому оно пускает корни ещё крепче. Дверь за ним захлопывается, и только тогда Билли позволяет своим плечам хотя бы на пару миллиметров опуститься. Самый странный парадокс в том, что эти несколько минут тишины вдвоём с тем, кого он обязан ненавидеть, становятся самым нормальным куском дня. Ещё немного сидит на лавке. Ровно столько, чтобы собрать остатки спокойствия в один ком. Потом рывком стягивает куртку. Форма давно лежит в сумке. Майка, шорты – всё по схеме. Тело само знает, что делать, когда голова занята другим. Шнурки затягивает до лёгкой боли – хоть где-то должна быть понятная, осязаемая причина, почему внутри тянет. Ладонью шлёпает себя по щеке. Этих клоунов он не боится. Настоящая опасность сидит за кухонным столом дома, прячась за газетой. В зал Билли выходит как всегда входил в любое место: будто это его территория. Подбородок высоко, шаг уверенный, спина прямая. Только в животе закручивает до лёгкой тошноты. Мистер Пигден стоит у линии, мяч зажат под локтем, свисток на груди. Он что-то помечает в блокноте, отмечая явку. Взгляд цепляет Стива, задерживается – лёгкий кивок: «на месте». Потом переводится на Билли – ещё один короткий кивок. Никаких кривых усмешек, никаких «я всё слышал». Школьный мусор Пигдена не интересует, он считает только людей в форме. Парни уже разминаются. Кто-то тянет ноги у стены, кто-то бросает в кольцо, сменяясь по очереди. И, конечно, кто-то орёт шуточку через ползала. Обычная картинка, если не слушать внимательно. Но стоит Билли переступить линию, пространство заметно меняет форму. Без слов понятно: его ждали. Пара взглядов задерживается. Смех в дальнем углу. Джейсон подзывает его ближе, улыбаясь слишком широко – примеряя на себя маску «ничего особенного, обычный день». – Живой? – шепчет он, стуча кулаком по плечу Билли. – Вроде, – бросает Билли, даже не пытаясь изобразить бодрость. Голос ровный, глаза тяжёлые. Патрик крутит мяч, косясь на лавку, где кучкуются запасные: – Я же говорил, – цокает он. – Стоило одному придурку открыть рот – как остальные с цепи слетели. Это их версия поддержки. Кривая, зато своя. Хотя-бы дышать можно легче. Свисток Пигдена режет зал. – Ладно, ребята, – тренер выходит ближе к центру. – Круговая, потом передачи, потом связки. Работаем! Я здесь не цирк оплачиваю, а команду. «Не цирк». Если бы он слышал, что творится в школьных коридорах, понял бы, насколько поздно. Первые круги по залу Билли отбегает на автомате. Чем сильнее стучит сердце от нагрузки, тем тише чужие голоса у него в голове. Передачи тоже даются легче: мяч летит в руки, отскакивает от паркета, уходит в кольцо. Порядок – в отличие от всего остального в жизни. Настоящее начинается, когда Пигден переходит к связкам. – Два на два по периметру, три на три – в центре, – проводит он пальцем по списку и даже не подозревает, под какую мину закладывает фитиль. – Харрингтон с Харгроувом. Вам уже давно пора чувствовать движения друг друга с полувзгляда! Кто-то хмыкает. Не громко, но с нужным оттенком. Где-то сбоку вторят второй смешок и пересмешки. Все уже видели эту бумажку или слышали о ней. Остальное додумали сами. Мяч в руках Билли тяжелеет, а ладони от этого чешутся. На глубоких уровнях хочется врезать кому-нибудь в лицо. Сбоку доносится голос одного из запасных, худого, с клювом вместо носа. Билли выбирает именно его, среди других «смельчаков» – Ну да, эти двое и так везде парой, – фыркает он, словно говорит не о людях, а о предмете из комплекта. – Пигден только закрепляет. Ещё один, чуть дальше, подхватывает: – Они уже отлично друг друга изучили… Смех прокатывается по этому углу. Недолго, но достаточно. – Билли, не ведись, – шепчет Джейсон сквозь зубы, почти не шевеля губами. – Не воспринимай в серьёз. Он как раз это и делает – не воспринимает. Билли выдыхает через нос с усмешкой. Ничего не отвечает. Просто разворачивается и идёт. Не рывком, не наскоком – вальяжно, с улыбкой, в которой на деле нет ничего приятного. – Блядь… – только и выдыхает Джейсон, устремляясь следом. Мяч перекочёвывает из руки Билли под локоть. Шаг за шагом он направляется к стене, у которой разминался этот остроумец. Парень ещё не понял, что земля у него под ногами уже начинает гореть. Стоит расслабленно, плечи расправлены. Но как только поднимает глаза и видит, что Харгроув идёт прямо на него, уверенность сдувается. Билли останавливается вплотную. Не нависает, однако встаёт так, чтобы у того всё поле зрения заполнил один человек. Он разглядывает туповатое лицо и узнаёт этого типа: не раз видел, как он торчит у магазина в ожидании мамки, когда та дорабатывает смену на кассе. – Повтори, – спокойно говорит Билли. Он мягко упирает мяч ему в грудь, прижимая к холодной стене. – Чего?.. – ухмылка ещё дрожит в голосе пацана, но живёт уже на остатках смелости. Билли чуть наклоняет голову, будто переспрашивает: – Про пару. Там что-то было про то, как мы читаем друг друга… – уголок губ у него поднимается. – Мне понравилось. Давай ещё раз. Громко. Шутник мечется взглядом по сторонам. Полкоманды усиленно делает вид, что занято растяжкой. Но у всех уши торчат. Билли чуть сильнее подаётся корпусом вперёд. Стена за спиной парня глухо скрипит. Тот упирается ладонями ему в грудь, но толчка не выходит – просто держится, как за край. – Отвали, Харгроув, – выдавливает он. – Чё ты… – Давай, – Билли смотрит прямо, даже лениво. – Говори, что хотел. Или ты только за спиной смелый? Внутри у Билли странно спокойно. Всё равно ведь не этот пацан с его дешевыми репликами самый страшный. Настоящая боль в том, что каждое брошенное «гомики» прилипло не только к бумажке – оно въелось ему под кожу. И после слов Томаса ещё страшнее, что чей-то язык однажды дотянется до ушей Нила. Парень морщит нос, глаза мечутся. Слова застряли. – Да пошёл ты… – начинает он, набирая воздух, почти отваживается договорить до конца. Взгляд Билли на этом звуке становится стальным. Чистое предупреждение: «если ты закончишь это слово – я разберу тебя здесь же». Улыбка Билли расширяется, обнажая зубы: – Слушай, – тихо произносит он, но каждая буква звенит. – Это ведь твоя мамка в продуктовом за углом работает, да? Та, что мне сегодня номерок свой на салфетке написала. Ничего такая. Следующие слова, произносит ближе к уху. – Я бы не рисковал так шутить, пока у тебя дома такой мягкий тыл. Мало ли… как-нибудь зайду. По лицу парня видно – попал Билли точно. Брови того дергаются, губы дрожат. – Откуда ты… – он даже бросается чуть вперёд. Билли чуть сильнее прижимает мяч, удерживая: – Глаза, – пожимает он плечом, говорит грубее и громче. – Сисек я у неё ещё не рассмотрел, а вот глаза – сразу видно. – Улыбка режет шире. – Ты тут про пары заливаешь, пока твоя мамка мне сердечки рисует. – Заткнись, ты… – голос срывается на полуслове. – Да ладно, – Билли наклоняется ещё ближе, лбом почти касаясь его лба. – Договаривай это слово. Я давно руки не марал. Зал затихает. Последние удары мячей по паркету глохнут, звук уходит, как вода из слива. – Харгроув! – голос Пигдена звучит от линии. Не крик, но тон такой, что не ослушаешься. – Мячом по делу – сейчас же. Джейсон уже рядом. Рука ложится Билли на плечо, напоминая, что вокруг много свидетелей. – Хватит, брат, – быстро шепчет он. – Он и так всё понял. Билли ещё секунду прожигает пацана взглядом. Внутри он с удовлетворением отмечает мелкую дрожь в чужих руках и пустые глаза. В лицо это слово так никто и не рискнул произнести. Он отдёргивает мяч, для профилактики даёт обидчику лёгкий подзатыльник – не со всей силы, просто чтобы зафиксировать урок. – Если ещё раз откроешь пасть – колени назад выверну, – говорит он устало. Парень молчит. Только кивает, глядя мимо, – гордость его, видимо, упала куда-то на уровень шнурков. – Что тут происходит? – Пигден всё-таки подходит ближе. – У нас игра, а не разговорный кружок. Спорим о чём-то? – Всё нормально, мистер Пигден, – успевает влезть Джейсон раньше, чем Билли откроет рот. – Просто кое-кто переборщил с шуткой. Мы уже уладили. Тренер смотрит поверх очков: сначала на побледневшего шутника, потом на напряжённого Билли. Видит красное пятно на шее одного, замечает зажатые кулаки у другого, но вопросов не задаёт. – Мне не важно, кто там что « переборщил, – Начало ровное. – На площадке у вас одна задача. Хотите меряться – делайте это счётом, а не через стены. Понятно? Одного случая уже хватило. – Он бросает короткий взгляд в сторону Стива. Билли ловит этот взгляд и тоже машинально оборачивается. У него опять поднимается то самое чувство, которое он терпеть не может – вина, навязанная чьи-то глазами. Он сжимает зубы, отворачивается обратно к своей зоне. – Да, сэр, – отзываются сразу несколько голосов. Пигден уже собирается вернуться к боковой линии, когда Джейсон делает шаг вперёд: – Мистер Пигден! Тот оборачивается. – Можно, Харрингтон будет в паре со мной? – говорит Карвер чересчур спокойно. – Мы с ним связки давно отрабатывали, так будет логичнее. – А Харгроув тогда с кем? – С Патриком, – тут же выдаёт Джейсон. – Он тоже в основе, комбинации не развалятся. Нам же важно, чтобы игра шла. Тренер шумно выдыхает. Взгляд снова падает на Билли – оценивает, на какой отметке у него сейчас шкала. – Ладно, – наконец соглашается он. – Делайте, как считаете, только чтобы я видел баскетбол, а не театр. Харгроув с Патриком, Харрингтон с Карвером. Вперёд, на позиции – тренировка идёт. Он уходит к боковой, уже выкрикивая новые указания. Патрик подходит ближе, стукает Билли кулаком по плечу: – Ну ты и псих, – произносит так, будто ставит ему плюс. – Зато этот носатый теперь трижды подумает. – И глухо завершает комплимент смешком в кулак. – Да мне похуй на него, – буркает Билли, подбрасывая мяч в ладони. Голос сухой. – Пусть поплачет там. Что-то внутри Харрингтона удовлетворённо щёлкнуло: Билли делает то, что сам Стив больше всего хотел бы сделать. Грудь заполняет редкое состояние – почти спокойствие, пусть и всего на пару минут. Они становятся в свою зону. Напротив выстраиваются Джейсон с Стивом. У Стива лицо собранное, закрытое. Ни намёка на то, что он что-то видел или слышал. Но Билли всё равно чувствует: за этой аккуратной дисциплиной сидит тот же ком стыда и злости, что и у него самого. Свисток снова режет воздух. Только теперь каждый шаг по паркету даётся с наклоном. Команда официально «разобралась», тренер «разрулил», все вроде заняты делом. А у Билли под кожей зудит мысль, от которой он с удовольствием сбежал бы обратно – под ледяную воду в школьном туалете: Со всеми этими придурками он справится. Настоящая проблема в другом – в том, что уже третий раз ловит себя на том, что точно знает, где сейчас на площадке Стив и как он двигается, даже не оглядываясь. Харрингтон стоит чуть поодаль, руки сунуты в карманы, плечи нарочито прямые, а взгляд сам собой ищет Билли. Каждый раз, когда их глаза цепляются друг за друга через площадку, под рёбрами у Стива сжимается и поднимается маленькая, почти незаметная буря. Начинается тренировка, пары выстраиваются. Паркет холодит подошвы, мяч скользит между ладонями, движения превращаются в ритуал. Взгляд Стива всё равно то и дело возвращается к Билли – к тому, как двигаются его плечи, как расширяется грудная клетка, как пальцы цепко держат мяч. Раздражение накатывает волной: почему взгляд его не слушается? Почему сердце реагирует сильнее, чем надо? Джейсон бросает мяч – и тот с глухим хлопком врезается в ладони Стива. – Эй, Харрингтон, ты как вообще? – спрашивает Карвер, криво улыбаясь. – Школа, слухи… Я всё слышал, но не верю. Чушь же. Мышцы напрягаются. Он отвечает спокойно: – Всё в порядке. Джейсон коротко кивает, морщится. Видно, что он и правда считает это бредом, но сам факт обсуждения вызывает у него такое же отвращение, как у Стива – просто говорит он мягче. – А то, что ты всё равно смотришь на него, – я вижу, – почти шёпотом добавляет Джейсон, осторожно кивая в сторону Билли. Незаметно улыбается, он не вкладывал в это зла. – Ты же… ну, точно не из этих? – А после, показал вульгарный жест, заводя язык за щеку. Стив резко поворачивает к нему голову. Взгляд становится грубым, тяжёлым, с привкусом разочарования. Пальцы на мяче сжимаются, что едва не хрустят. – Серьёзно? Я, по-твоему, на педика похож? Он даже не повышает тон, просто делает слова чуть тяжелее. – Ты слишком низкого мнения обо мне, Джейсон. Пас Стив отдаёт резко, как выстрел. Мяч летит слишком быстро, но Карвер всё же ловит его кончиками пальцев, едва не получив удар в живот. Джейсон морщит нос, чуть отступает, криво усмехается – скорее от неожиданности, чем от обиды. Он не привык, что Стив так отвечает. – Ладно, ладно. Шучу я, – сдаётся он, отводя глаза. Стив чувствует, как его взгляд снова норовит потянуться к Билли. И на секунду внутри поднимается болезненное напряжение: хочется ещё раз проверить, заметил ли тот эту сцену. Уловить, как дёрнулись его плечи или как перекатилась мышца под майкой. Стив делает глубокий вдох, намеренно отворачивается, цепляя глазами мяч, разметку, потёртый паркет – всё что угодно, лишь бы не возвращаться к нему. Держать себя в руках физически – просто: вовремя пасовать, вовремя смещаться, перекрывать игрока. Гораздо сложнее – не дать внутренней дрожи разрастись. Она всё равно остаётся фоном: тонкая, раздражающая, как зуд под гипсом. Стив знает: стоит позволить себе смотреть на Билли слишком долго – он проиграет. И проиграет даже не в игре. Пасы Стива становятся жёстче. Мяч летит на полтона быстрее, чем нужно. С каждым движением он пытается загнать напряжение в технику: сила броска вместо слов, резкость вместо признаний. Джейсон замечает это довольно быстро – ловит очередной пас, оценивает его силу, морщится. – Эй, Стив, – осторожно тянет он, но в голосе уже пробивается любопытство. – Ты чего? Стив на секунду задерживает взгляд на мяче, потом снова смотрит на Джейсона. Отвечает ровно: – Прости. Джейсон кивает и, переходя на нейтральную тему, бросает: – На этой неделе вечеринка, знаешь, узкий круг… Может, зайдёшь? Вопрос звучит буднично, но тянет за собой возможность ещё одной комнаты, ещё одного вечера, где Билли будет не в толпе. Он на миг позволяет себе подумать, почти склоняется в эту сторону – и тут же отталкивает от себя это желание. – Возможно. Карвер удовлетворённо кивает, убирает мяч под локоть, разворачивается к центру площадки. Но Стив уже знает: этот разговор будет висеть у него где-то в затылке до конца дня. Каждый новый пас больше похож на способ удержаться в рамках, чем на тренировку. Соперник перед глазами есть, но настоящий противник где-то левее, на другом краю площадки, в темноватой зелени глаз. Речь Джейсона про расписание, чужие шутки, выкрики с лавки пролетают. Тело входит в привычный режим: ноги отрабатывают схемы, пальцы ловят мяч, суставы попадают в нужные углы. Внутри при этом всё время стоит блок: любая мысль, которая ползёт в сторону Билли, отрезается, но лезет снова. Билли двигается по дуге и Стива каждый раз чуть уводит в ту же сторону. Не телом – центром тяжести, который теперь где-то между ними. Любое движение Билли отмечается не глазами, а нервами. Рывок – отзывается под рёбрами. Разворот – оттягивает внимание туда же. Всплывают вещи, которые вообще не должны всплывать в спортзале. Дыхание сбивается. Грудь стягивает, он ловит воздух ртом, но вдох получается коротким. – Стив? – голос Джейсона пробивает гул, как по задержке. – Ты в порядке? Стив дёргается, будто его вытащили за шкирку со дна. Резко выдыхает, перехватывает мяч. Бросает снова – уже слишком сильно, с тем весом, который накопился за день. Джейсон не успевает. Мяч врезается ему в корпус, воздух с тихим матом вылетает сквозь зубы. Удар был действительно сильным и болючим. – Ауч, – Карвер сгибается, но мяч всё-таки удерживает. Стив смотрит на него – и возвращается туда, где находится тело. – Прости. Ещё раз, – выдыхает коротко. Без объяснений, без попытки разрулить, пока в пальцах мелькает дрожь. Голос ровный не до конца, концовка фразы ломается на воздухе. Дальше он снова бежит, снова прыгает, ставит заслон, отходит на линию. Каждое движение по паркету – как попытка зацепиться за что-то простое: счёт, команду, схему. Голова всё равно тянется туда, откуда её приходится оттаскивать по кругу. Билли на том конце площадки всё равно двигается. Руки забирают мяч, плечи работают, футболка тянется по спине. Вся аккуратно собранная «нормальность», которой Стив закрывался годами, трескается именно в ту сторону, и никакой идеальный бросок этого не чинит.