Пока никто не видит

Тренировка заканчивается не свистком, а тем, что внутри просто выключается звук от очередного зрительного пересечения. Снаружи ещё что-то орёт Пигден, держит кого-то за локоть и строго отчитывает, как многодетный отец, вечно мечтающий о пенсии. Джейсон даёт Патрику поджопник и сваливает с хохотом, а Патрик матерится и мчится за ним - изображение нормальной школьной жизни. Билли шёл прямо, не оглядываясь. Лицо спокойное, спина ровная. У выхода из зала кто-то всё ещё не понял намёк. Сын продавщицы попадается на пути, как некрасиво и неуместно поставленная стойка. Так и тянет швырнуть подальше. Плечо Билли делает своё дело, не сбавляя хода. Дверной проём в раздевалку проглатывает обоих, но только один из них летит в сторону. В раздевалке не смеются. В таком возрасте это уже показатель уровня паники. Люди двигаются, переодеваются, шуршат пакетами - и при этом каждый взгляд держит язык за зубами. Хотя думать громко никому не запрещали, и этой возможностью пользуются бесстыдно. Шкафчик открывается одним рывком. Обычно дальше всё просто: вещь, за ней сумка, закрыть или не закрыть - не принципиально. Мир и так опасен, какая разница, открыт ли кусок металла. Но сегодня внутри лежит чужое творчество. Неровные обрывки тетрадных листов поверх формы. Чёрный фломастер, быстрые линии, две фигурки, сердечко, стрелки. Подписи можно не читать: комбинация давно уже крутится по школе в устной версии. Он смотрит ровно секунду. Потом ещё одну - в гладкий металлический верх шкафа. Делает вдох. Не тот, что лечит, а тот, который помогает не сломать дверцу. Хлопок получается орущим для маленькой комнаты. Дверца впервые закрывается до конца, будто это вообще что-то решает. Куртка с лавки закидывается на плечи без лишних движений. Форма остаётся внутри, вместе с бумажками. Билли не переодевается. Просто вылетает наружу быстрым, прагматичным шагом. Его день закончился, испытание - нет. За его спиной Джейсон и Патрик автоматически встречаются взглядами. Мысль у обоих одинаковая и неприятная. Они молчат. Зато другие находят в себе смелость поднять обрывки с пола. Пара смешков. Пара бессмысленных ироничных комментариев - и готово, поданное развлечение перед уходом домой. Карвер, уловив интонации, закатывает глаза. Захлопывает свой шкафчик, забрасывает сумку на плечо и выходит. У него есть планы получше, чем быть массовкой в чужой неадекватности. План простой. Горячий душ, чёрная сумка, дорога к его маленькой, идеальной Крисси у Starcourt. Свет витрин, её смущённая улыбка, ощущение «как в первый раз» каждый раз. Всё было по-человечески просто, пока в фойе не возникает маленький рыжий дорожный знак. Макс стоит ровно по центру прохода. Ноги на ширине плеч, руки скрещены, брови в одну линию. Она не выглядит как ребёнок с нелепыми намерениями. Никогда так не выглядела, даже смеясь во всё горло. Солдат. – Ух ты, Макс. Привет, – Джейсон автоматически сгибается чуть ниже, выдаёт фирменную тёплую улыбку, которая обычно открывает двери и сердца. На её лице - бетон. – Где Билли? – спрашивает она, сэкономив минуты на вступления. – Эм… Не знаю. Ушёл уже. А что? Потеряла? – он наклоняет голову, всё ещё пытаясь протащить разговор в привычный для себя тон. Макс выдыхает резко, как будто поговорила с десятью такими до него. – Это ты всё это начал, да? Она не кричит, но держит лезвие на готове. Джейсон на секунду зависает. Оглядывается, будто ищет подсказку. – Всё это?.. Нет. Конечно нет, – привычная лёгкость даёт трещину. Он больше не звучит как ведущий праздника. – А кто тогда? – она смотрит прямо, не мигая. – Это вообще ни хера не смешно. Последние слова она прожимает через зубы и, пихнув его плечом, уходит, не оборачиваясь. У Джейсона остаётся только её диагноз и своё отражение в стекле ближайшей двери. Он смотрит ей вслед пару секунд, потом пытается вернуть маску: – А мне казалось, дети от меня в восторге, – бормочет, репетирует шутку, которую сегодня никто не купит. После уроков школа становится декорацией. Свет погашен, стены сереют. Макс идёт по коридору, как по тоннелю. Слушает, как звук кед отскакивает от плитки. – Билли? – зовёт в пустоту. Голос впитывается в стены, чуть отзывается эхом. Никто не отвечает. Она идёт дальше, к чёрному выходу, туда, где школа стыкуется с улицей через узкий, неосвещённый кусок пространства. Перед самой дверью слышит голоса. Один знакомый - тёплый и бесящий одновременно. Второй - нет. Она ускоряется и замирает за углом. Билли стоит лицом к выходу. Рядом с ним вытянутый в тени силуэт. Тёмные волосы, бледная кожа. Максимально неуместный здесь. – Главное, что ты убедился, что они тебя боятся, – говорит тот. Фраза звучит как комментарий к аварии, а не попытка помочь пострадавшему. – Заедь к Нэнси. Проверь всё. У них то район тише. Фраза формально поддерживающая, но подача - как комментарий к чужой аварии, а не попытка вытащить пострадавшего. Макс нутром чувствует в этом что-то неправильное. В нём звучит не сочувствие, а кривозубый интерес. Билли первым замечает её. Поворачивает голову и вопросительно двигает макушкой. – Макс? Ты ещё не дома? – тон слегка пошатанный, но на редкость спокойный. – Тебя ждала, – отвечает она, оставаясь наполовину в тени. – Пойдём уже. Второй тоже двигается. Выглядывает из-за плеча Билли и широко улыбается. Улыбка длинная, почти слишком ровная. Глаза при этом смотрят как нарисованные - без тепла, без настоящего фокуса. Манекенные, застывшие, как восковые голубые яблоки. Макс автоматически вздёргивает подбородок. Не здоровается. Просто обходит так, чтобы идти рядом с Билли, а не с ним. Шаг ускоряется сам собой. – Кто это такой? – спрашивает она, когда двери школы уже позади. – Томас. Одноклассник, – сухо отвечает Билли, шаря в кармане за ключами. На этом Томас для неё фиксируется: странный, подозрительный и явно не тот, с кем безопасно оставлять чью-то голову. Дождь тоже устроил свою тренировку. К тому моменту, как они выходят на парковку, небо уже льёт по полной. Фонари размножаются в лужах, машины покрыты блестящей кожей воды. Двери хлопают, салон наполняется испарением влажной ткани. Дождь отбивает по крыше ритм, в который легко провалиться как в гипноз, если молчать слишком долго. Окно с водительской стороны чуть приоткрыто. Холодный воздух режет остатки дневного жара. Сквозняк подцепляет волосы Макс, шевелит их по щеке. Они едут молча. Школа снова отдаляется, превращаясь в силуэт с редкими окнами. Макс смотрит в боковое стекло. Там - размазанные огни. Внутри вопрос, который не хочется произносить. Остаётся грызть нижнюю губу, а пальцам бессознательно найти запястье и провести по нему успокаивающие узоры. Билли первым стреляет в тишину, не отрывая глаз от дороги: – Ты сегодня куда-то спешила. Куда? Слова плывут ровно. – А… Да просто, неважно, – она отмахивается, не глядя. Рука всё ещё на запястье: сегодня она натёрла кожу до внешних признаков. Красные полосы. Он замечает это движение боковым зрением. Потом переводит взгляд на её лицо. Фонари по очереди пытаются попасть в салон. Тоже хотят спокойствия. – Эй, – говорит он. Кладёт одну руку на руль, второй слегка убирает обороты. – Разрешаю тебе говорить, вообще-то. Он делает петлю по району: вместо короткого пути домой тянет машину по длинной дуге. Колёса шуршат по мокрым листьям, под одним из поворотов что-то хрустит - ветка или мусор. Дом, к их общему сожалению, не убегает, и можно не торопиться. Макс усмехается незаметно. Сам факт, что он предлагает ей право на слова, кажется настолько естественным. Оттого и смешно. – Сегодня был трудный день, – наконец выдаёт она. Без подробностей, без «я слышала» и «они сказали». Слишком много голосов уже пытались объяснить это за неё. Билли кивает. Плечи чуть опускаются. – Ещё какой, – ответ короткий. Тишина возвращается, но с другим статусом. Теперь это не вакуум, а понимание. Макс смотрит вперёд, на дорогу. Брови всё ещё сведены, но губы уже расслаблены. Она убирает пальцы от запястья и кладёт руку на бардачок, склоняя подбородок, чтобы на него опереться. – Поиграем в карты дома? Билли хмыкает. Несколько секунд не тревожит тишину, позволяя высказаться и пустоте тоже, и просто сохраняет улыбку под редкими усами. – Ладно. Машина режет дождь дальше. Впереди - дом, свет в окне. Билли мысленно вспоминает, где оставил карты в комнате, параллельно размышляя о засевших в разуме словах. «А много ли у нас фотографов в школе?.. Снимки качественные». – А как зовут того зомби-мальчика, который в вашей шайке? – спрашивает он, не выходя из головы полностью. – Уилл, – скептично отвечает Макс, негласно спрашивая: «Он-то что тебе сделал?» – А его старший брат тоже с вами гуляет, или это только у Стива такая привычка? – говорит он, улыбаясь шире на последнем имени. Макс задерживает на нём порицательный взгляд и цокает. – Нет. Джонатан с нами не ходит. – Понятно, – он облизывает губы и тормозит рядом с гаражом. – Выходи, засранка. Готовься проигрывать и реветь. – Ага, мечтай, – огрызается она и забегает в дом. Двор тёмный, влажный после дождя. Бассейн - чёрное зеркало, в котором не хочется видеть отражение. Фонари по периметру горят лениво. Стив садится на край, стягивает кеды, носки и опускает ноги в воду. Холод режет сразу. Острый, честный. Он выдыхает сквозь зубы. Здесь не надо думать, как правильно реагировать. Здесь просто холодно. Сигарета щёлкает в пальцах. Он редко позволяет себе это, особенно когда родители дома. Но сегодня внутри сломалось достаточно, чтобы стало всё равно. Огонёк вспыхивает, освещая ладонь и линию подбородка на секунду - потом снова темно. Дым ложится в лёгкие. Мысли не выстраиваются в предложения. Они идут обрывками: Билли, зал, взгляды. То, как он не смог не смотреть. То, как это бесит. То, как это пугает. Он злится на себя больше, чем на тех идиотов в школе. Злится за то, что тело реагирует раньше головы. За то, что рядом с Билли внутри что-то скручивается и царапает, а органам тесно в собственных местах. Тут всё неправильно, грязно, опасно. Он представляет, как это слово - то самое - ложится ему на плечи, и становится физически тяжело дышать. Как будто воздух вдруг требует объяснений. Стив затягивается глубже. Вода тихо плещется от его движения, и он смотрит, как по поверхности расходятся круги. Ни один не доходит до края идеально - все ломаются, сталкиваются, исчезают. На мгновение где-то сбоку, за деревьями, мелькает свет. Короткая вспышка, будто кто-то моргнул фонариком. Стив поднимает голову, хмурится. Кто-то рядом. Кто-то следит. Ничего. Темнота стоит на месте, как декорация. Он списывает это на усталость, на сигарету, на день, который никак не хочет заканчиваться, и снова опускает взгляд в воду. – Бред, – выдыхает он тихо, не адресуясь ни к кому. Рация в портфеле разрезает тишину. Он вздрагивает, будто его окликнули по имени в пустом помещении. – Харрингтон! – голос Робин в трубке громкий, сбитый, дыхание рваное. – Если ты сейчас занят спасением мира или типа того, отложи. У меня тут авантюрка нарисовалась. Ну, ты знаешь. Стив фыркает раньше, чем успевает подумать. – Ты пробежала марафон? – говорит он, вытаскивая ноги из воды. Холод цепляется за кожу напоследок. – Где ты? – У Старкорта, возле дурацкой вывески, – пауза, потом тише, через комок в горле. – Домой мне сейчас нельзя. Совсем. Он уже знает ответ ещё до того, как произносит. – Стой там. Сейчас буду. – Жду. – Робин шмыгает носом, глубже засовывает руку в карман, второй держит рацию с усиками. Темнота, а Старкорт горит как застывший салют. Охранник её потерял в толпе других старшеклассников, внутри куртки спрятано справедливо отобранное. Со спины слышит смех. Мягкий, аккуратный. Кто-то изо всех сил старается выглядеть прилично. Робин обернулась, и уже совсем рядом проходит Джейсон, а рядом она. Крисси Каннингем. Черлидерша заметила знакомое лицо, улыбнулась. Румяные щеки, отражение бликов в глазах. Бакли не заметила, как уголки губ поднялись выше и проводила её взглядом. Смотрит ей в спину и медленно подводит динамик к уху. – Ты ещё тут, Харрингтон? Машина выезжает тихо, фары режут темноту аккуратно, будто извиняясь – Тут. Робин в трубке не замолкает ни на секунду: рассказывает, как охранник был «настоящим идиотом», как она споткнулась о собственный шнурок. Стив улыбается. Напряжение в плечах ослабевает. – Ты вообще понимаешь, что тебя однажды посадят за мелкие кражи? – спрашивает он. – Да, – она хмыкает. – Но не сегодня. Сегодня у меня есть ты - супергерой Стив Харрингтон. – Тон голоса явно подражал кокетливому образу Мэрлин Монро. А потом снова привычный смех с хрипотцой. Он ловит себя на том, что от этой фразы внутри становится теплее. Она ждёт под навесом, подпрыгивает на месте, когда он подъезжает, и залетает в машину с победным видом. – Миссия выполнена! – объявляет Бакли, вытаскивая пакет. Обратно они едут уже спокойнее. Темы как обычно меняются без ровной конструкции. Робин было трудно заставить молчать, но одна фраза споткнулась: – После выпускного мы должны стать круче. Обязаны. Найдём себе красивых девчонок. – Откидывается она назад с улыбкой. Стив вскинул бровь, оглядывая, её выражение лица было таким уверенным, что он снова списал всё на шутку. – А ещё мне нужно найти подработку на лето. – Говорит уже без улыбки. – Мама против, чтобы я сидела без дела, типа... – Машет рукой перед собой и вновь сбивается на неловкий смех. – Ладно. Неважно. – Найдём вместе. – Ровно добавляет он и бросает один взгляд, после снова смотрит на дорогу. Домой он входит первым. Заходит внутрь, чувствуя, как снова собирается в кулак. – Отец, – зовёт он. Он смотрит вопросительно, оценивает - взгляд скользит мимо Робин, потом возвращается. – Это Робин, – Стив держит голос ровным. – Можно она останется на ночь? Поздно уже. Пауза тянется дольше, чем хотелось бы. Отец смотрит на них обоих, словно решает задачу с подвохом. Потом медленно кивает. – Хорошо. Не шумите только. Стив кивает, и они поднимаются наверх. На втором этаже тише и спокойнее. Мужчина не спускал глаз с уходящих. Белое одеяло падает на пол. – Ты на кровати, – говорит он. – Я тут. – Оу, джентльмен, – усмехается Робин, прикусив палец. – Ты сегодня прям образцовый мальчик. Она разваливается на кровати, шуршит фантиками и протягивает ему пачку Skittles. – Угощайся, бедный христианин, Робин "Гуд" украла эту дрянь из углеводов и красителей у злых корпоративных капиталистов. – Красноречиво протораторила она, упираясь спиной к стене и разглядывая слишком минималистичное пространство. Он берёт. Садится рядом на пол, прислоняясь к кровати. Робин следит за движениями, за его напряженной челюстью. Подползает на руках и коленках ближе к его уху. – Эй, – говорит мягче. – Где ты? Он молчит секунду, потом пожимает плечами. – Что за вопрос? Я тут... – Нет – она перекатывается на бок, свешивая руку вниз и искренне улыбаясь. – Ты не здесь. Я не допрашиваю, но... Просто не забывай, что я всё ещё тут. С тобой. Она улыбается криво, морщит нос в смешке. Стив чувствует, как внутри что-то отпускает окончательно. Не ломаясь - просто позволяя себе быть. – Спасибо, – говорит он тихо, и уголки губ дёргаются в слабой улыбке впервые за эти два дня. Она фыркает. – Фу, не благодари. И они действительно общались пол ночи. – Играем на твои мерзкие усы. Проиграешь - сбреешь. – Сама ты мерзкая. Смешки тихие. Шалбаны не до боли, просто чтобы подразнить. Билли азартный человек, никогда не опускает руки до последнего, ещё и мухлюет в наглую. – Может тогда поиграем на твои тупые бумажки в комнате? – Спрашивает он, отбивая карту. Макс нахохлилась и резко покачала головой. – Нет. К сумеркам карты легли в ровную стопку. Билли большим пальцем подровнял их и сунул колоду на нижнюю полку. Оборачивается - Макс вырубилась на его кровати. Лежит поперёк, кроссовки всё ещё на ногах, рыжие волосы разъехались по подушке, одна рука свисает вниз, почти достаёт до пола. Рот открыт. Он смотрит пару секунд. Угол губ сам собой дёргается. – Засранка, – фыркает шёпотом. Со скрипом поднимается с пола, тянется к пульту, гасит телевизор. Комната провисает. На свободной полке - его коллекция пустых банок. Яркие логотипы, кислотные цвета, стеклянный блеск алюминия. Сегодня от этих пёстрых пятен воротит. Школьных «шедевров» хватило на год вперёд. Он выходит в коридор, и свет с кухни бьёт по глазам так резко, что он щурится и на секунду пятится. Нил, как всегда, свалился спать и даже не догадался выключить за собой лампу. Вечный проповедник контроля может часами говорить про дисциплину и порядок, но сам рушится по мелочам, как и его жизнь вокруг. Билли одним пальцем щёлкает по выключателю. Кухня тонет в темноте, коридор сразу становится длиннее. В зал он сворачивает автоматически и падает на диван. Ложится, раскинувшись, и упирается взглядом в потолок. Асбестовая шкура - шероховатая, с пятнами и стыками. Если долго смотреть, можно найти в этих неровностях континенты, зверей, силуэты людей. Или просто смотреть, чтобы ни о чём не думать. Холод в доме, что организм не понимает, мёрзнуть или нет. Со стороны кухни тянется гул холодильника. Вода из крана иногда срывается в раковину отдельными тяжёлыми каплями. Пальцы Билли шарят по краю подлокотника, нащупывают сгиб. Он ведёт по ткани линию, соединяя микроскопические зацепки и швы. Ничего особенного - просто путь от одного угла к другому. Хоть какая-то траектория. От точки к точке. Замедляется, делает круги, будто гуляет руками по чей-то длинной спине. На этой мысли губы нервно дёргаются. Он разворачивается к спинке и прижимается лицом к жёсткой обивке. Внутри всё гудит от тревоги, поселившейся там с самого утра и ни разу не моргнувшей. Он узнает. Конечно, узнает. Сейчас этот ублюдок, вероятно, лежит в постели, обняв Сьюзен, но школа - не тот организм, где секреты живут долго. Мысль висит, как капля на кране. Толстеет, тянется, падает, за ней ещё одна и следующая следом. Рассвет приходит с улицы. Через щели штор, через стекло и через серое небо, которое к утру даже не удосужилось стать светлее. Небу плевать. Билли не спал вообще. Веко тяжёлое, мышцы ватные, но состояние больше похоже на затянувшийся перегрев, чем на усталость. В главном зале он достаёт сигарету прямо там, где стоять «не положено». Его уже мало волнует, куда здесь можно, а куда нельзя. Этот дом и так пропитан табаком, злостью и криками. Ещё одна сигарета погоды не сделает. Он зажимает её губами, тянется за зажигалкой. Сигарета исчезает из пальцев резко и без предупреждения. Ноги встают намертво. Он даже не дёргается. Взгляд упирается Нилу куда-то в грудь и не поднимается выше. – Почему тут разлёгся? – Нил звучит также, как когда говорит о тарелке в раковине. – Своей комнаты мало? За окном уже вовсю подают голоса собак, звенят цепи, по дороге пролетает велосипед с газетами, колокольчик истерично звякает. Город делает вид, что у него обычное утро. – Засиделся, – отвечает Билли кратко. Глаза уходят в сторону, на край ковра. – Смотри в глаза. Пару секунд они молчат. Капли из крана продолжают отмерять расстояние между вопросом и ответом. – Билли… Он выдыхает, как перед прыжком в ледяную воду, и поднимает взгляд. Страх внутри есть, но не на витрине. Снаружи - знакомые слои: презрение, злость, холод такой плотности, что любой градусник бы сдался. Нил чуть расслабляется, откидывается назад, упираясь рукой в спинку кресла. – Нас с Сьюзен не будет неделю, – говорит ровно. – Ты понимаешь, к чему я это? Билли кивает медленно. – Да. Следить за Макс. За домом. Не лезть в проблемы. Нил смотрит на него давлением во взгляде, где нет ни тени сомнений. Только жёсткая уверенность и отражение собственного провала. Несчастное прошлое прямо перед ним. Билли знает, кого он ему напоминает, и именно поэтому взгляд снова уходит вниз. Это не страх удара. Это раздражение от того, что он снова принимает на себя чужие ярлыки. В другой стороне шуршит дверь. Макс просыпается от тёплых рук Сьюзен. Та садится на край кровати, поправляет одеяло, наклоняется ближе. – Почему ты уснула тут? – мягко спрашивает она. – На учёбе всё хорошо? Билли слышит только интонации. Слова проходят мимо. Он сидит и терпит, будто этот взгляд Нила - наказание за то, чего он ещё даже не успел сделать. Через минуту хлопает входная дверь. Каблуки Сьюзен стучат по крыльцу, машина заводится, выезжает. – Ничего не забыл? Билли в порядке?.. – Взрослый уже. Разберётся. Голоса исчезают. Остаются только капли. В дверном проёме появляется Макс. Прислоняется плечом к косяку, волосы чуть слиплись после сна, глаза всё ещё тяжёлые. Она расслабленно смотрит. – Чего ты уставилась? – вылетает у него грубо. Макс вздрагивает, как от холодной воды или пощёчины. В груди что-то сжимается. Она не даёт себе времени подумать - разворачивается и уходит. Дверь её комнаты хлопает громко. Звук цепляется в голове лишней деталью, которую Нил никогда не упускает. От этого внутри становится только теснее. Школа, светлые коридоры и те же рожи. Солнцезащитные очки он не снимает даже в помещении. Который год уже. Это не про тщеславие - это про броню. Главное не дать никому увидеть, где именно этот картон продавливается. Бекка проходит мимо, замедляется, взгляд цепляется за него. Подружки сбиваются в кучку, наклоняются друг к другу, шепчутся, дёргают плечами от сдержанного смеха. Те самые девочки, которые ещё недавно пищали от одного его взгляда. В голове вспыхивает темнота. Указательный палец в этой полутьме идёт по натянутой ткани, медленно, будто трогает то, что ломать нельзя. Тепло под кожей, движение дыхания, эти долбаные линии вымышленных созвездий, которые он до сих пор невыносимо хочет ощутить на ощупь. Он отбрасывает картинку усилием воли, потому что в тот же момент видит Стива. Стив стоит в коридоре рядом с Робин. Она вечно как на пружине: смеётся, толкает его в плечо, хватает за рукав. – Так часто его трогает. Больная, что ли? – Пробурчал он под нос, глядя хмуро. Стив улыбается в ответ, но иногда слишком резко выпрямляет спину или бросает быстрые, внимательные взгляды на тех, кто проходит мимо. Помнит, что за ним смотрят. Билли замирает в тени, прислоняется к стене и наблюдает. Даже не думает, что может выглядеть жутко. Он ловит себя на мысли, насколько они разные, если смотреть со стороны. И разные, и схожие. И тянет, и блевать от него хочется. Что же за человек то такой. Робин, видимо, что-то подмечает, кивает подбородком в его сторону. У Билли внутри что-то проваливается. Стив разворачивает голову. Каштановые волосы рассыпаются по лбу. Билли не ждёт, когда взгляды пересекутся. Резко уводит глаза, отталкивается от стены и идёт прочь. Шаг не ускоряет, но каждый сантиметр тела знает: это бегство. На перемене между третьим и четвёртым Стив снова возле спортзала. Робин то лезет на него, то изображает бросок, то делает вид, что собирается укусить за руку. Он отмахивается, защищается, но сдаётся и позволяет оставить след. – Вампирша. – Это мой язык любви. К ним подбирается третья фигура. Томас. Он становится рядом, будто его туда поставили в последнюю секунду, и ловит странный, непонимающий взгляд. – Стив. Привет, – он чешет ладонь, взгляд уходит в сторону. Голос будто заранее просит прощения. Дрожит в унисон расстроенному пианино из кабинета музыки. Робин делает шаг назад, прислоняется к стене. Не уходит - просто меняет роль. Теперь она не участник, а свидетель. – Тут такое дело, думаю ты должен знать, – Томас откашливается. Волосы аккуратно уложены, плечи чуть подняты, рот сжат. – Билли собирается сегодня заехать к Нэнси. Вечером. Пауза. – Не знаю зачем, но… обычно просто так Билли к девочкам не ездит. Он поправляет прядь, прикусывает губу, изображая, как ему тяжело это говорить. – Я переживаю за Нэнси, – добавляет тихо. – Услышал, как он это обсуждал с Патриком и Джейсоном. Делает нервный вдох, выдыхает так, будто только что подписал чей-то приговор. – Лучше бы не слышал. Мерзость. Смех Патрика слышно даже отсюда. Они с Джейсоном проходят неподалёку, перекидываются шуткой - громко, легко, ни о чём. Томас дёргается, косится на них, как на источник радиации, потом снова смотрит на Стива. – Но если что, я тебе ничего не говорил. Хорошо?.. Он говорит это тоном человека, искренне уверенного, что поступает правильно. Слова доходят не сразу. Сначала они просто звук. Потом смысл догоняет - и в животе у Стива что-то резко проваливается, будто лифт сорвался на этаж ниже. Нэнси мысленно перед глазами: сосредоточенная, упрямая, с этим взглядом, который не терпит давления. Он давно не чувствует к ней того, что должен был бы, но уважение никуда не делось. Она не заслуживает таких визитов. Не от Билли. – Ты уверен? – наконец спрашивает он. – Да, – Томас кивает. – Я бы не стал… – запинается. – Врать. Робин косится на Стива. Быстро, но внимательно. – Ладно, – говорит Стив ровно. – Спасибо. Томас кивает, будто с него сняли груз, и уходит. Робин ждёт пару секунд, потом поворачивается к Стиву. – Ты в порядке? – спрашивает уже тише. Он пожимает плечами. – Да. Просто… – замолкает, не находя слов. – Странно. С чего бы ему ехать к Нэнси? – Странно - это когда в столовой снова подают ту серую кашу, – фыркает она. – А это жутко. Тем временем Билли сидит на заднем дворе. Под ногами размазанные лужи со вчерашнего дождя, грязь собрана в кучки вдоль бордюров. В воздухе сырость и лёгкий запах химозы от бутылок садовника, планирующего свой отпуск. «Скоро декабрь», – мелькает мысль. Когда всё это застынет льдом, хотя бы перестанет шевелиться и передохнёт. Патрик плюхается рядом на скамейку, выгибает спину, потягивается как избалованный кот и косится на него с привычной улыбкой. – Ну говори уже, – лениво кидает Билли, не отводя взгляда от лужи. – Не просто же так сюда приперся. – Джейсон с Крисси, – без пафоса отвечает Патрик. – А мне скучно. Билли хмыкает, поворачивается к нему. Патрик - один из немногих, кого он не вписывает в свои расистские взгляды. Баскетбол, хип-хоп, травка, лёгкий юмор - слишком удобно ложится в ту форму, которую белые сами придумали для таких, как он. Карикатурная, безобидная фигура другой расы. Рядом голое дерево жалобно машет ветками. Ветер треплет их по кругу. – Ну и как ему не надоедает, – вслух бурчит Билли, наклоняясь вперёд и упираясь локтями в колени. Выплёвывает слюну на асфальт демонстративно, как точку в конце фразы. – Не надоедает что? – Патрик смотрит на него. – Крисси, – губы у Билли дёргаются. – Одно и то же каждый день. То же лицо, то же тело. Я никогда не ограничивал себя одной девчонкой. Люблю побольше. Иногда постарше. Брови приподнимаются. Он следит за тем, как меняется выражение лица у МакКинни. Не слова важны - то, что промелькнёт в глазах. Не разделённое мнение, и Билли ухмыляется. Любит свою язвительность больше, чем ночные катания по городу. Патрик морщит лоб. Слушает, но не соглашается. – Ну, чувак… – он хмыкает. – Так и бывает. Когда только одно лицо и только одно тело заставляет тебя чувствовать. И, типа… хотеть быть рядом. Слова попадают в нужное место. У Билли внутри что-то коротко выключается. Или перемыкает. Улыбки нет, взгляд уходит в сторону. Сердце будто ветрено спотыкается - неуклюже, нелепо. Пальцы сжимаются в кулак и тут же разжимаются. Глубокий вдох. – Это тупо, – бросает он. – Наивно, сопливо и тупо. – Я рад за Джейсона, – не отступает Патрик. – Он долго сомневался, не решался подойти. Сейчас… видно, что он счастлив. Билли закатывает глаза. Нога начинает дёргаться, пятка стучит по бетону нервным ритмом. Даже не хочет сопоставлять это с тем же человеком, что поселился в мыслях и не оплатил аренду. Патрик вдруг толкает его плечом и кивает куда-то вперёд. По дорожке к выходу идёт Нэнси. В длинном сером пальто, поверх наряда в бежевых цветах. Каблуки цокают по плитке. Волосы не вычурные, как у половины девушек тут. Необычные, небрежные, но чертовски хорошо сидят на её лице. В этом грязном бэкъярде она выглядит как чужой кадр. Билли оборачивается, задерживает на ней взгляд. Запоминает движение рук, наклон головы, длину шага. Подсознание тут же раскладывает это по полочкам - ему ещё вечером в этот дом ехать. Потом взгляд переезжает дальше. Из дверей школы выходит Стив. Делает пару шагов, втягивает воздух, смотрит вокруг, словно кого-то ищет. Или как минимум делает вид, что ему есть кого ждать. Может хочет подышать, может покурить. Билли успевает перебрать в голове варианты - и ловит себя на том, что вообще об этом думает. Нос морщится. Он откидывается на спинку, поднимает взгляд на небо. Пальцы зарываются в волосы, сжимают голову так, будто он может выдавить из себя эти лишние мысли физически. – Я всё-таки думаю, что это Стив начал пускать слухи, – небрежно кидает Патрик, как будничную шутку, и улыбается шире, наблюдая за стоящем крыльце Харрингтоном. – Патрик, – тихо говорит Билли, закрывая глаза. – Заткнись. Тон даже не злой. Уставшая просьба. Вечером дом звучит иначе. Нет хлопанья Ниловых шагов, нет шёпота Сьюзен, нет тяжёлого дыхания откуда-то снизу. В этой тишине появляется странное чувство - как будто стены на пару сантиметров отодвинули. На столе лежит сигарета, которую утром вырвал Нил. Рука с перстнем поднимает её, подкидывает в воздух. Поймал. Фильтр оказывается между зубами. – Макс, я уехал, – бросает он в сторону её комнаты, уже стоя в прихожей. Ответа нет. Ни «угу», ни «куда». Просто тишина. Он тянется к ручке входной двери. Пауза. Тишина за его спиной язвительно провоцирует подойти ближе. Он откидывает голову назад, будто тяжесть за день прибавилась, лениво разворачивается, возвращается в коридор и открывает дверь в комнату Макс. Она сидит на кровати, уши в наушниках, комикс в руках. Спина согнута, колени поджаты. Делает вид, что настолько погружена в картинки, что не услышала его. – Ты оглохла, что ли? – выстреливает он сразу, без разгона. Макс не отрывает глаз от страниц. Переворачивает ещё одну. Как будто его в комнате нет. Зелёный фонарь или Женщина-кошка. Какая-то очередная яркая оболочка. Он смотрит на неё секунду. Внутри поднимается жар от живота к груди. Наушники слетают одним резким движением. Комикс он отбрасывает подальше. Присаживается на корточки, чтобы их лица были примерно на одном уровне, и переплетает пальцы в замок. Смотрит пока ещё терпеливо. – Какого хера ты меня игнорируешь? Макс смотрит в ответ. Взгляд колется, но быстро гаснет. – Не игнорирую, – бросает она. Она устала. От этих его циклов. От дней, когда он вдруг становится почти нормальным, и в голове появляется «а вдруг». И от того, как всё это неизбежно ломается, потому что он снова ведёт себя как последний мудак. – Я похож на идиота? – голос у него рычит низко. – Да, – говорит она сразу, без сомнений, не поднимая глаз, и невозмутимо подбирает комикс обратно. Тишина встаёт между ними, как бетонная плита. Он явно не этого ждал. Обычно на этом месте начинаются оправдания, паузы, попытки свернуть тему. Сейчас - голый ответ. Она показала зубы. В голове вспыхивают все сегодняшние «засиделся», «смотри в глаза», хлопки дверей, включённый свет. Капли долбаного крана. Ощущение, что всё вываливается из рук, достигает предела. Он наклоняется, так сильно хватает глянцевые страницы, что не намеренно, но рвёт переплёт по частям, и отбрасывает на пол. Цветные куски летят, разъезжаются, шуршат под кроссовками. Глаза в этот момент пустые, движения точные. Он давно отдал управление чему-то иному. Макс подскакивает. Сердце сразу забивает бешеный темп. Ей всегда страшно рядом с ним, но когда дом ещё и без Сьюзен, всё кажется слишком огромным и пугающим. Он опирается ладонью о стену над её плечом, нависая, перекрывая путь. Корпус ближе, чем нужно. Дыхание рваное, как те же страницы. – Повторяй. – Билли… – у неё почти шёпот. Она рефлекторно пятится, но упирается спиной в стену. Ногти впиваются в собственные колени. Он хлопает ладонью по стене ещё раз, ближе к её лицу. Звук сухой, тяжёлый. – Как ты меня только что назвала, мелкая дрянь? – зубы сжаты. Голос чуть громче, но всё ещё сдержанный. Руки горят от желания снести что-нибудь. Или кого-нибудь. У неё перехватывает дыхание. Глаза блестят, слёзы подступают быстро. В груди тошнотворный комок. Он не разрастается - давит. Не даёт ни сделать, ни сказать ничего лишнего. – Извини. Я не хотела, – выдыхает она. Он смотрит ещё пару секунд. На дрожащие пальцы, на глоток воздуха, застрявший у неё в горле. И где-то под всем этим поднимается знакомая, тяжёлая ненависть к самому себе. Плечи выпрямляются, скула дёргается. Он делает шаг назад, разворачивается и выходит. Дверь хлопает так, что стены дрожат. Во дворе через пару секунд яростно рычит мотор. Машина срывается, будто ей тоже не терпится сбежать с этого участка, с этого дня, из этой кожи. В голове висит одна мысль - неприятная, отчаянная и честная: Если повезёт, у Нэнси будет гостить её дружок-фрик. Ему нужен кто-то, по кому можно ударить, не сдерживаясь, чтобы хоть на время выжечь всё, что накопилось внутри. Машину паркуется через дом. Не у самого крыльца, а в стороне. Даже не выходит – просто сидит, руки на руле, мотор заглушен. Чувствует, как в салоне пахнет пылью и кожей, как холод медленно пробирается под одежду. Стив ждёт. Пять минут. Десять. Ничего. Дом тихий, свет горит только на первом этаже. – Идиот, – шепчет он себе под нос. – Повёлся. На пятнадцатой минуте он почти решает уехать. Злиться – на Томаса, на себя, на этот дурацкий порыв «сторожить», будто он вообще имеет на это право. И именно тогда воздух разрывает звук. Низкий, грубый, знакомый до неприятного спазма в груди. Рёв мотора. Стив выпрямляется мгновенно. Билли. Это не ради веселья. Всё, что Билли делал последний месяц, мало похоже на грешность ради утех – скорее на затянувшуюся предсмертную агонию. Резко тормозит у низкого забора. Это место врезалось в память слишком чётко, оттого снова поднимается та самая тупая, знакомая тревога. Почему он вообще запомнил эту улицу, если тогда был в хлам пьян? Лицо испуганной Макс, слишком маленькой для его злости, вспыхивает перед глазами. Ярко, с мерзкой ясностью – как прорисованные узлы на порванных листах. Самое мерзкое здесь то, что он сам надрессировал этот страх. Сам научил её понимать, когда именно нужно его бояться. Он отпускает руль. Под таким хватом тот и правда мог бы задохнуться, будь он живым. Этого мало. Он выходит. Дверь хлопает. Прямиком на цель. На то, что снова должно его спасти. Томас не тот, кому можно верить. Совсем. Он – жирное пятно на кофте, которое не станет оттирать только идиот или окончательный похуист. Но Билли не относится ни к первым, ни ко вторым. Он хватается за пережёванные слова и обвинения, как за протянутую руку. Признать, что отвратительную натуру в нём породил и годами выращивал Нил, слишком тяжело. Куда легче сбросить всё это на какого-то левого, странного типа. Когда-то он так же думал и про Стива. Смешно вспоминать, как считал его очередной удобной мишенью для своей маниакальной части. Стив узнаёт его не по лицу – по походке. По тому, как он выходит из машины, как захлопывает дверь, как плечи напряжены, будто он готов к драке даже с воздухом. Билли идёт к дому уверенно, почти агрессивно. Что-то внутри Стива щёлкает. Первый открывает дверь машины и выходит. Холод бьёт в лицо, но это немного помогает расслабиться. Второй сжимает скулы, идёт к двери дома, но ноги встают колом, как только за спиной звучит короткое: – Эй. Голос звучит громче, чем он рассчитывал. Резче. Билли закрывает глаза, даёт себе секунду. На передышку. И на слабую надежду, что послышалось. В конце концов, этот голос и так слишком часто крутится в голове, чтобы не начать слышать его как реальный. Но нет. Шорох подошвы по асфальту обрубает сомнения. Это не галлюцинация. Остаётся только кусать щёки изнутри, перекатывать их, чтобы не сорваться первым. Он поднимает взгляд на кривую крышу, деревья позади дома, на небо. Молча спрашивает бездушных зрителей: «Довольны?» Потому что он – нет. Он хотел пройти дальше. Дойти до того, зачем приехал, и не отвлекаться на Харрингтона. Сделать собственный, наконец, правильный выбор. Уйти. Не реагировать. Не тащиться на поводу встроенного интереса к тому, что намного опаснее привычной жестокости. Он нормальный. Он раздражённо выдыхает в сторону и всё-таки оборачивается. Несколько секунд просто смотрит. Настоящий Стив. Не картинка из школы, не чужие разговоры, не обрывки слухов. Фонарный свет подсвечивает лицо, и этого достаточно, чтобы Билли увидел всё, что ему надо. Линию рта. Напряжение в челюсти. Сосредоточенность, в которой нет желания нравиться. Он идёт к нему ровно, прямо. Сердце Стива бьётся тяжело, но он держится. – Бэмби, – наконец выдаёт он. Сухо. Без улыбки. Без привычного азарта. Адреналин уже неделю работает против него, а не на него. – Что ты тут делаешь? – спрашивает Стив, останавливаясь в паре шагов. Плечо дёргается – тело напоминает, зачем Билли сюда приехал. Но он всё равно делает шаг ближе. Почти против воли. Этот человек заслуживает стоять ближе. – По делам приехал, – коротко, без оправданий, бросает он, разглядывая лицо вблизи. Слишком внимательно для «просто так». Всё ещё не знает, их насильно сплело общество или эта болезненная зависимость начала формироваться раньше пустых слухов. В любом случае Билли снова чувствует, как Стив одним взглядом умудряется пнуть по самому мёртвому участку его головы. По совести. Он резко кусает губу и отводит взгляд. На секунду. Не больше. – Вижу, ты не теряешь надежд на неё. Возвращает взгляд. Веки чуть прикрыты, дыхание ровнее, чем минуту назад. Стив по прежнему напряжен. Это не про ревность. Не про прошлое. Это про границу. Про то, что есть люди, которых нельзя трогать просто потому, что тебе плохо и ты ищешь, куда бы выплеснуть свою злость. Стив смотрит. В этом взгляде нет ненависти. Там готовность. – Не ной. Я не к ней. – Он смотрит прямо в глаза, в это мнимое чувство контроля. Билли весь на взводе именно из-за этого слова – контроль. – Слишком тощая для меня, это в твоём вкусе всякие чудачки. – бросает намеренно, как уголь из печки, и не собирается за ним наклоняться. – Тогда... Зачем? Молчание растягивается. Он мог бы развернуться. Уйти. Но что-то внутри держит. Подталкивает пользоваться этим моментом, где можно понять, что между ними происходит, не через слухи и удары, а напрямую. С каждой секундой взгляд понемногу смягчается. Неосознанно. Как будто тело медленно сдаётся холоду. Как будто он метеоритом влетел в прорубь – сначала жжёт, потом отпускает, и остаётся только тяжёлое, честное ощущение собственного веса. Он смотрит на лицо Стива дольше, чем стоило бы. Замечает мелочи, которые обычно пропускает: как тот дышит, как держит плечи, как не отступает, но и не лезет. И именно в этот момент Билли признаётся себе в самой неприятной, стыдной вещи: Стив его видит. Насквозь. Поэтому, совсем не по-своему, Билли позволяет себе расслабиться. Плечи едва заметно опускаются. Челюсть разжимается. Он вдруг думает, что, может, не стоило нестись сюда как сорвавшийся с цепи пёс. Можно было просто поговорить с Макс. Забить на Нила. Не пытаться рушить всё вокруг, когда разваливается он сам. – Стив… я. Редкая штука. То, что Джейсон ловил только намёками, а Макс чувствовала по дыханию. Искренность. Самая дорогая валюта от Харгроува. Та, что заводит его от других людей, но сам никому не смеет отдавать. Она читается по губам, по лицу, по интонации – слишком открыто, чтобы спрятать. Стив стоял, будто врос в асфальт. Не отступал, но и не делал шага вперёд – держался на каком-то тонком, выверенном равновесии. Дыхание сбивалось, приходилось ловить его усилием, глубже, чем хотелось, чтобы грудь не выдала, как сильно всё внутри колотится. Губы дёргались едва заметно, он с трудом сдерживал сразу несколько слов, которые нельзя было сказать ни при каких обстоятельствах. И именно в этот момент за спиной открывается дверь. – Эй. Это снова вы? Может, в другом месте будете решать свои... Отношения. Глаза Билли меняются мгновенно. Напрягаются. Пустеют. Возвращаются в старый режим сокрушения. От того, что было секунду назад, не остаётся ничего, кроме маски. Он смотрит ещё пару секунд на Стива. Мол, вот, смотри. Снова кто-то лезет. Снова делает вид, что приводит свою жизнь в порядок. Ложь. Губы растягиваются в по злобному ироничную улыбку и он оборачивается уже к другому лицу.