Пока никто не видит

– Хорошие снимки. Реально. Просто глаз не оторвать, – протягивает он, дожидаясь, пока Джонатан подойдёт. А тот подойдёт: Нэнси за спиной, взглядом просит не лезть, а он полезет. Уверен, что сейчас всё уладит, разрулит. Даже не знает, что его роль тут – просто контейнер. Билли улыбается шире, когда Байерс сокращает дистанцию. Теперь смотрит только на него. Джонатан, как положено, переводит взгляд на Стива, ищет объяснения. – Смотри на меня, а не на него, – Билли делает шаг ближе. Он гниёт весь последний месяц. И сейчас проще сыграть маньяка, чем разбираться, что именно его доконало. – Что ты несёшь? – срывается у Джонатана. Голос дрожит, но цепкий. – Я слышал, что ты склонен истерить, но не думал, что настолько. Глупо так говорить, когда Билли достаточно одной спички. Попал с первого раза. Слухи, страхи, детская память – всё вспыхивает разом. Рука выстреливает. Первый удар – короткий, в скулу. Глухой, мясной звук, Байерс отшатывается, еле удерживается на ногах. Второй прилетает сразу, в челюсть, уже с настоящей злостью – вспышкой вспоминается, как тот тогда отрывался на Харрингтоне у парковки. Стыд, который только что поднимался, сгорает и превращается в злость на всех сразу. Теперь Джонатана ничего не держит. Он падает на спину, локтем сдирает кожу об асфальт, воздух вылетает из груди уродливо честным звуком. Глаза открыты, но пустые, он пытается вдохнуть и не успевает. Билли не кружит. Просто подходит. Ставит подошву на плечо – сначала носком, почти легко, потом переносит вес. Ровно настолько, чтобы мышца под ботинком напряглась и из горла сорвался хрип. Зачем контролировать мелочи, когда можно контролировать чужое тело. – Нравилось фоткать, да? – тон ровный. – Вот тебе кадр. Ближе не будет. Он смотрит вниз – на лицо, на краснеющую кожу под воротом, на кровь на зубах. Внутри довольно шевелится ощущение собственной опасности. Стив понимает всё не по первому удару, а по паузе между ними. По тому, как у Билли меняется спина, как в нём щёлкает тумблер, и мир сужается до одной цели. Это знакомо до тошноты: он уже видел это лицо, был по ту сторону. Поэтому сначала не двигается. Скрещивает руки на груди, прислоняется к столбу и просто смотрит. Когда Байерс падает, в груди Стива не поднимается героический порыв. Вместо этого приходит тихое, мерзко честное удовлетворение: пусть хоть на секунду почувствует, каково это – лежать, пока тебя ломают при свидетелях. Пока ты не человек, а удобная мишень. Он ловит себя на том, что дышит слишком ровно. Пока не видит Нэнси. Она бросается к Билли, хватается за рукав, толкает в плечо. – Хватит, пожалуйста! Оставь его! – голос срывается. Потом смотрит на Стива. Не зло – умоляюще. И у него внутри что-то дёргается, выталкивая из этой тёплой, но неправильной тишины. Он отталкивается от столба и подходит не спеша, будто даёт Билли шанс остановиться самому. – Билли, – спокойно. Тот не реагирует, всё ещё вцепившись вниманием вниз. – Хватит, – уже жёстче. Рука ложится ему на плечо, тянет назад. Контакт резкий, настоящий. – Смысла нет. Ты уже всё сказал. Билли отступает. Нога соскальзывает, давление исчезает. Джонатан остаётся лежать, пару секунд не веря, что можно дышать. Потом пытается подняться, оседает обратно, хватает воздух ртом. Нэнси сразу падает рядом на колени. – Эй, эй... слышишь меня? – ладонь на грудь, на щёку, она стирает кровь с подбородка, пачкаясь сама. Говорит быстро, лишь бы удержать его здесь, с собой. Стив смотрит и впервые за вечер чувствует настоящий укол. Не ревность, а тупую, детскую зависть: за него так на асфальт никто не садился. Никто не держал за лицо и не спрашивал «ты как?» так, будто ответ важен. Он отмахивается от этого. Не сейчас. Переводит взгляд на Билли: тот стоит чуть в стороне, плечи каменные, челюсть сжата, в глазах буря без адреса. И вдруг становится ясно, что они не соперники, они по одну сторону. Двоих просто перемололи слухи и чужие языки. Стив делает шаг назад. – Если больше нечего сказать, я пойду, – ровно, устало. Он разворачивается и идёт к машине. За спиной остаются чужие голоса и хриплое дыхание. Мотор заводится, и только тогда он позволяет себе короткий, неровный вдох. Иногда уйти – единственный способ не стать чудовищем. Билли вытирает уголки губ ладонями и дёргает головой в недобром смешке. Тело всё ещё кипит, он не чувствовал, как Стив оттянул его назад. Глаза по инерции прикованы к растерянному лицу Джонатана. Картинка сначала режет глаз, потом, по мере того как дыхание выравнивается, тускнеет. Поддерживать огонь остаётся только табаком. Он закуривает, косо смотрит на Стива, ловит его взгляд в сторону Нэнси и беззвучно ухмыляется, рассматривая всё как старый, зачитанный анекдот. Отмечает и то, как тихо Харрингтон уходит. Нэнси смотрит на него как на чудовище. Голубые глаза успевают проклясть его вдоль и поперёк, даже без слов. – Доброго вечера, Уиллер, – с театральным поклоном и приятным чувством чужой ненависти он садится в машину и уезжает. У дома он долго сомневается, заходить ли. Пустой взгляд, одинокая лампа в гараже ясно даёт понять, что и здесь кудрявой голове не особенно рады. А он ведь почти раскололся. Под этими чертовыми оленьими глазами едва не рассыпался и не вывалил то, что даже себе не доверяет формулировать. Голова падает на руль. Пальцы впиваются в подлокотник так, что белеют костяшки. Пара глухих ударов лбом по рулю, тяжёлый выдох. В комнате Макс горит свет. Его шаги прорезают тишину. Вода не шумит, холодильник молчит. Такой дом должен бы давать облегчение, но давление в груди только растёт. Рука замирает на ручке её двери, несколько секунд он стоит, потом пальцы возвращаются в карман. – Ложись спать, засранка. Тебе завтра в школу, – голос хриплый, тихий. Понятно, что ответа не будет. Он и сам бы на такое дерьмо не ответил. Надо просто пережить ещё одну ночь. *** Солнце пробивается сквозь тучи. Услышь кто, что Билли запоминает любимые вещи и привычки конкретных людей, – не поверит. А оно так и есть: на тарелке уже стоят тосты с малиновым джемом и кофе без молока и сахара. Он её не зовёт, не желает доброго утра и, тем более, не извиняется. Не из гордости – просто это ничего не исправит. Макс выходит, опешив, увидев его за диваном. Лицо тут же хмурится, она уже идёт в ванную, но останавливается на кухне. Смотрит на тарелку, на кофе. Лёгкое смягчение мелькает, но она тут же собирается. Это уже было десятки раз, и в этот раз она не хочет снова терять бдительность. Дорога проходит в молчании. Туман стелется под колёсами, машина идёт ровно. Он замечает её покрасневшие глаза, привычку растирать их ладонями, словно обиду можно стереть силой. Туго заплетённые косички, где пальцы сжимали с напором, а не с заботой. Лучше бы не смотреть, чтобы не корить себя лишний раз, но он всё равно бросает взгляды, будто наказывая сам себя. У школы она не хлопает дверью, не показывает средний палец. Просто уходит, растворяясь в сером воздухе у ворот. Он идёт медленнее, крутит ключи на пальцах. Люди по-прежнему расходятся перед ним. История про избитого Байерса только ждёт утра, чтобы расползтись по чужим ртам. И это даже удобно. Пусть считают его опасным чудовищем, а не… кем-то ещё. – Стив! – наполовину беззубый пацан несётся с идиотской улыбкой. Настоящий слепой цыплёнок, бегущий к тому, кому доверяет. Билли морщится: одного имени хватает, чтобы резко сменить направление и уйти в другую сторону. Он редко приходил на первый урок вовремя. Сегодня пришёл. Учительница приятно удивлена, он отвечает натянутой усмешкой. Джейсон жмёт ему руку и вглядывается в профиль: – Ты что, пил вчера? – Нет. А похоже? – лениво отзывается Билли. Тетрадь всё ещё лежит на их парте. Джейсон хмурится, успев привыкнуть, что её тут быть не должно, поднимает и перекидывает Томасу через плечо. Люди запоминают привычки тех, к кому привязываются. – Ну, так я подумал, что на трезвую ты бы не стал кого-то избивать, – Карвер разворачивает его к себе, будто ему не хватает и самого Билли, и этой бесполезной болтовни. – Джейсон? – М? – тот наклоняется ближе. – Ты торчишь на чём-то? – лениво спрашивает Билли, разглядывая миниатюрную учительницу с огромными очками. – Какого хера ты постоянно такой счастливый? – А ты прям мечтаешь мне настроение испортить? – хмыкает Карвер. Билли прыскает в ладонь. На перемене коридор забит чрезмерно довольными людьми: кому-то хватает оценки, кому-то флирта, кто-то ржёт над тупой шуткой про чужую мать. Конечно, это же белобрысый рядом. Патрик что-то энергично рассказывает, размахивая руками. Билли идёт между ними размеренно, ловит каждый взгляд проходящих, будто вычитывает по лицам приговор. В ответ – смущение, страх. Следующие уроки проходят в библиотеке: подготовка к экзаменам. Просторное помещение, кофейные стены, жёлтый свет, круглые столы. Джейсон сразу видит Стива с Робин и садится к ним. Патрик плюхается напротив. Билли уже собрался пройти мимо, сесть к случайным доходягам и шугать их за лишние движения, но Карвер успевает вцепиться в локоть. – Да ты чего? Садись сюда. Забей уже на сплетни. Патрик широко, по-детски глупо улыбается Стиву, не замечая прищур Робин. Билли цокает языком. Надо бы пройти – вчера не смог проигнорировать Стива, значит, хотя бы сегодня доказать, что ему всё равно. Он обводит круг взглядом. Патрик – хлопает, когда слишком смешно, и к вечеру прячется в капюшон. Джейсон – тактильный миротворец, мягкий, но крепкий. Робин – ему не знакома, но не раздражает, с ней Стиву легко, этого достаточно. А сам Стив… Слишком много деталей, которые он уже запомнил. Всё начиналось с техники в игре, а теперь он знает, как держится причёска, в какие дни темнеют тени под глазами и как меняется интонация даже в разговорах не с ним. Люди запоминают привычки, когда им не всё равно. Билли садится как ни в чём не бывало. Сразу бросает на него взгляд, будто это пустяк. – Бэмби, – почти как приветствие, попытка удержать спокойствие и себе, и ему. Стив сжал челюсти глядя в ответ. – Бэмби! Точно! – Патрик ржёт, лупит по столу. Робин смотрит на него как на отморозка. Джейсон пару раз шлёпает Патрика по плечу, сам едва сдерживая смех – даже не от прозвища, а по привычке. Шуршат страницы, мистер Кларк что-то читает с листа, придерживая кружку. Обычно нудное место сегодня дышит живее, особенно на фоне серого неба. Джейсон клюёт носом, опираясь спиной о Билли. Тот мягко отодвигает его, давая улечься на стол, и сам поднимается. – Йо, ты куда? У нас ещё два урока тут, – Патрик тут же оборачивается, в голосе лишняя тревога. Билли не удерживается от чистого, тёплого смеха: – Я не твой отец. Скоро вернусь. Шутка доходит не сразу, потом снова грохочет его смех, на который Кларк только фыркает. В коридоре он идёт к выходу, руки в карманах. Курить надо всегда. Не ритуал – вросшая привычка, которая не бросит его до конца дней. И он её тоже. Возле холла замечает тех, кто сидит на диване. Джонатан. Что-то тихо рассказывает зомбимальчику, прижимая его к себе. Мелкий уткнулся в грудь, как в единственное безопасное место, несмотря на синяк на лице брата. В глазах пацана – честное доверие. От этого хочется врезать Байерсу старшему ещё раз, но уже за это. Патрик распаляется, машет руками: – И тогда я сказал: «Не трогай мой рюкзак, иначе получишь по шее», – хлопает по столу, учебники подпрыгивают. – «Улетит в воздух», – передразнивает Робин, хмыкая. – Ты реально так со всеми говоришь? Он краснеет, смеётся ещё громче, Джейсон ухмыляется. Стив тихо улыбается, чувствуя, как напряжение от ночи чуть сходит. Дверь тихо открывается, Билли возвращается. Воздух вокруг опять сжимается, но уже не так душно. Он кидает взгляд на всех сразу, задерживая его на Стиве. – Билли, – подаётся вперёд Джейсон. – Послезавтра тусовка у меня, в узком кругу. Придёшь? Тот морщит лоб, взгляд скользит по столу, по лицам, снова цепляется за Харрингтона. – Стив, – Карвер наклоняется к нему. – А ты что думаешь? На занятии ты молчал. Харрингтон чувствует на себе взгляд Билли, чуть шевелит губами: – Я пока не знаю. – Можешь прихватить с собой… – Джейсон косяком смотрит на Робин. – Робин, – ровно подсказывает Стив. – Да, точно. Робин, – Карвер щёлкает пальцами. – Огромное спасибо за приглашение, – сухо отвечает она, и Патрик снова прыскает. Стив замолкает, позволяя потоку слов и смеха идти мимо, как воде мимо камня. Он фиксирует детали: свет на лице Робин, пальцы Патрика, стук страниц, то, как Билли почти без энтузиазма реагирует на каждую фразу, всё равно краем внимания цепляя именно его. День тянется дальше, вязкий и густой, а они все за одним столом – будто кто-то упрямо пытается собрать воедино то, что по идее давно должно разойтись по разным сторонам. – Послезавтра? – переспрашивает он, привалившись к Джейсону, но смотрит не на него. – Ага, именно, – кивает тот. Билли хлопает его по плечу: – Да, я приду. Мистер Кларк раздаёт бланки: – Проведите выходные с пользой, – задерживает взгляд на Робин и уходит. Воздух в библиотеке тяжёлый, кофе из автомата горчит где-то сзади, лампы гудят, стулья скрипят. Всё вместе зудит под кожей и тянет выйти в коридор просто ради смены картинки. – Под вечер снова уйдёшь с Крисси? – обиженно спрашивает Патрик, когда они выходят. Джейсон притормаживает, разворачивается: – Эй, Билли. – Ждёт, пока тот поравняется. – Бекка тоже там будет. Ну, так, к слову, – подмигивает и уходит дальше. Билли морщится, но мысль цепляется: проще притащить какую-нибудь девчонку и дать всем отстать. Хлопок дверью машины отрезает школьный шум. Ремень на водительском сиденье почти порос пылью из-за ненадобности. В салоне его привычный дух: пластик, бензин, вчерашний дым. Врубает Shout at the Devil, жмёт на газ, дорога знакомо разворачивается под фары, пока вывеска книжного не вырастает впереди. Логово задротов и гиков. Вывеска дёргается на ветру, за стеклом белый свет, тонкая музыка из динамиков у кассы. Воздух на входе отдаёт свежей краской, глянцем с полок, холодком от холодильника с газировкой. Билли щурится. Место всё равно кажется ему позорным, но он всё-таки заходит. Окидывает зал быстрым взглядом: полки с журналами, фигурки из непонятных вселенных, пара подростков в толстовках спорит вполголоса у стенда. Он лениво тыкает пальцем по голове пластиковую фигурку Халка и подходит к стойке с комиксами. Выбор огромный для того, кто обычно читает максимум Playboy и брошюрки про набор массы. – Проклятие, – бормочет он себе под нос и замечает в стороне того самого беззубого. Тот в кепке, с серьёзной миной изучает переплёт, пальцами проверяет жёсткость корки. Билли шмыгает носом и, чуть повысив голос, бросает: – Ты. Слышишь? Дастин вздрагивает, поднимает голову, видит Билли – глаза тут же расширяются. Взгляд начинает метаться по залу, вынюхивая путь к отступлению. Билли понимает это за секунду и закатывает глаза: – Да не ссы ты. Иди сюда. Дастин по-прежнему стоит на месте, смотрит на него настороженно. Высокий, мрачный, с этой его мордой – всё ещё выглядит как плохая идея. – Лучше не приближайся, – шипит он, делая маленький шаг назад и сжимая кулаки. Билли смотрит на эту позу, невпечатлённо выдыхает, опуская плечи: – Боже, ненавижу детей, – и, не меняя выражения лица, сам подходит, берёт того за шкирку и подтаскивает к стойке. Мальчишка коротко пискнул и тут же попытался взять себя в руки. – Выбирай, – кивает Билли на стеллаж и ставит руки на пояс. – Что? Выбирать… что? – он хлопает глазами и поднимает взгляд на лицо Билли, то цепляясь за усы, то за серьгу в ухе. Билли сжимает переносицу, будто от головной боли: – Выбери что-нибудь из этого шлака. То, что любит Макс. Вот тут у Дастина, наоборот, всё становится понятно. Улыбка, поднятые брови. Он щёлкает суставами пальцев для важности и ныряет в полку. – Это она уже читала. Это старьё… это вообще не скай-фай, – комментирует он вслух, перелистывая обложки. Билли прижимается спиной к стеллажу и терпеливо ждёт. Оборачивается на шум и замечает пару девчонок из средних классов, которые явно его разглядывают и перешёптываются. – Как с рекламы... – Да, красавчик. Старшеклассник наверное.. Он скептически жмёт губы и возвращает взгляд к пацану. Тот уже стоит перед ним и держит яркую обложку двумя руками. – Чудо-женщина, – торжественно объявляет он и для эффекта постукивает пальцами по корке. – И что это за хрень? – Билли смотрит сверху вниз без малейшего впечатления. Дастин секунду молчит, затем опускает журнал: – Ты вообще не шаришь, да? – Ага. У меня есть что-то типа личной жизни. Наплевав на этот ответ, он всё равно разгоняется: – Это принцесса амазонок Диана, дочь Зевса и Ипполиты. Она, чёрт возьми, просто чумовая. У неё скорость, сила, её невозможно пробить, она летает, у неё свой невидимый самолёт. Ты вообще понимаешь, насколько это круто? Билли смотрит на него пустым взглядом, потом так же спокойно выдёргивает комикс из рук и идёт к кассе. Где-то позади звенит сдача, кассир лениво жует жвачку, из радио тянется старый рок, который он уже слышал в машине. Дастин вскидывается и бежит за ним: – А мне причитается за помощь? – Да. Видишь, даю тебе возможность уйти целым и невредимым. Твоя чудо-баба так умеет? – лениво спрашивает Билли. – Не баба, а Чудо-женщина, – выдыхает Дастин, выбегая перед ним и скрещивая руки, уставившись в пол. – Это несправедливо… чёрт возьми. Билли уже открывает рот, чтобы осадить, но перед глазами всплывает утренний кадр: этот же мальчик, который несётся к Стиву, Байерс, сжимавший младшего брата, пока тот прятался в его куртке и рыжие косички, которые с утра были затянуты до острой боли в корнях. Нерв внутри снова дёргает. – Ладно, засранец. Говори, что хочешь, – бросает он, и видит, как тот сразу оживает, расползаясь в улыбке на все редкие зубы. – Три штуки "Три мушкетёра"! – Это ещё чё? – спрашивает он сухо, чувствуя, как мозг медленно плавится от этой вылазки. – Чувак, у тебя вообще детства не было? – Дастин смотрит снизу вверх, подсвеченный белой лампой над кассой. Билли на пару секунд отводит взгляд, подбирая ответ, и в итоге оставляет фразу без продолжения. – Неважно, – вздыхает Дастин, он уже смирился с чужой безнадёжностью. Через несколько минут Билли сидит на лавке у парковки. Асфальт под подошвами отдаёт холодом, по краю стоянки тянется ряд машин, откуда-то сбоку тянет жареной картошкой из фургона. Всё вместе создаёт ощущение позднего послеобеденного города, который ещё не успел стемнеть, но уже вымотал. Рядом – жующий пацан с комиксом на коленях и шоколадным батончиком в руке. – Эй. Размажешь шоколад по страницам – я тобой асфальт тут перемажу, понял? – строго бросает Билли. Дастин замирает, перестаёт жевать, ловит его взгляд. Медленно закрывает журнал, аккуратно откладывает его чуть в сторону, как священный предмет. – Попробуй. Это вкусно. Тут много нуги, – не сдаётся он, протягивая батончик. Билли вертит его в пальцах, косится на уже пустые обёртки рядом. Похоже, для этого ребёнка "Три мушкетёра" – почти религия. – На. Не буду, – бросает он батончик ему на ногу и отворачивается, упираясь локтями в колени. Дастин только шире улыбается: – Странно. А Макс говорила, что ты говнюк. Билли тут же хмурится и резко поворачивается: – Стой. Она сказала что… – Кстати, – в очередной раз перехватывает он, – а Макс понравится, если я сделаю вот так? И не успевает Билли даже толком возмутиться, как его накрывает волной вселенского испанского стыда. Этот ребёнок начинает рычать. Серьёзно. Сидя на лавке. С выражением лица, как будто это самый крутой трюк в его арсенале. Тишина провисает. Билли не утруждает себя тем, чтобы скрывать гримасу отвращения. – Скажи честно, этому тебя Стив научил? – спрашивает он с ухмылкой, не успев вовремя отпихнуть картинку в голове, где Харингтон делает то же самое. – Неа. Моя фишка, и… – Дастин уже готов развернуть лекцию, но замирает, заметив Лукаса с рацией. – Дастин. Ты серьёзно? Я тебя повсюду ищу. И… о боже… – он обрывается, увидев, рядом с кем тот сидит. Билли щурит глаза. На Лукаса он смотрит уже косо, с запасённой заранее неприязнью. – Пока. Спасибо за шоколад, – Дастин вскакивает, хватает его за руку и жмёт. Билли сразу же начинает вытирать ладонь об скамейку – липкость прям физически бесит. – Меня, кстати, зовут Дастин. – И на кой чёрт мне нужна будет эта информация? – чуть громче бросает он уже в спины убегающим детям. *** Дом. Длинный коридор, громкие собственные шаги. На кухне никого. Макс, похоже, тоже ушла. Сигарета сбоку рта, серьга дрожит в ухе, когда он наклоняется над столом. На тарелке – засохшие тосты, нетронутые из гордости. Он замирает, потом одним движением сгребает их в мусорку. Комикс кладёт на стол чуть резче. Уходит в комнату, свет в гостиной оставляет включённым. Дверь хлопает снова, уже ближе к вечеру. В дом заходит улица, прохладный воздух, выхлопы. Влетает Макс – тащит рюкзак, кеды слетают с пяток. Телевизор выключен, тишина. На столе – яркий прямоугольник. Она притормаживает, щурится. На обложке – Чудо-женщина в полный рост. Краска блестит в жёлтом свете, корешок девственно целый. Рядом – пустая тарелка с крошками. Макс осторожно берёт комикс, листает пару страниц. Резкие линии, громкие кадры – ровно то, что она обычно добывала украдкой. – Серьёзно?.. – выдыхает она. Где-то в коридоре тихо скрипит пол. Он есть. Двигается. Но остаётся в тени. Она оглядывается, ждёт привычное «свали» или «ты поздно, засранка». Ничего. Только этот странный дом. Макс аккуратно кладёт журнал обратно, пальцы задерживаются на обложке. Лицо на секунду мягче, потом упрямство возвращается. Берёт комикс под мышку, шепчет себе под нос: – Говнюк, блин… И уходит к себе, хлопнув дверью бедром. В комнате Билли слышит этот глухой удар. Лежит, смотрит в потолок в темноте. Вытаскивает сигарету изо рта, тушит её в переполненной пепельнице и замирает, прислушиваясь. Никаких слов, никаких «спасибо». Только закрытая дверь и шуршание страниц. Дышать становится легче. Он отворачивается к стене, засовывает руку под голову, хрипло усмехается в подушку: – Хоть кто-то, блять, оценит Зевса с бабами… За стеной шуршат страницы. Под этот звук уснуть проще. Суббота тянется одним хмурым днём без перемотки. Билли никуда не едет, бродит по дому в старой футболке, пьёт пиво из горла, то зависает у окна, то кидает дротики. Банки выстраиваются рядком, дротики глухо врезаются в центр. Макс существует параллельно: проходит мимо, хлопает дверью, роется в шкафчике, не глядя на него. Не здоровается, не язвит. Тишина расползается по дому и становится отдельным жильцом. Он делает вид, что его это не трогает, смотрит сквозь новости. Но каждый её шаг слышит лучше, чем стук металла по пластик. Дротик попадает точно в сердце мишени. Мысль сама вылезает: пойдёт ли Стив завтра? Воскресенье дышит легче. Школьные разговоры где-то далеко. Днём он качает бицепсы, дымя сигаретой между подходами. Ближе к вечеру стоит уже у шкафа. Чёрная кожаная куртка, правильные джинсы, что обтягивают нужное место, ремень, цепочка, кольца. Волосы приглажены ладонью. В мутном зеркале привычный Харгроув. Он тянется к ручке двери, и тут за спиной впервые за три дня её голос, что по телу прошлась незнакомая волна: – Куда ты? Он останавливается, поворачивает голову. Макс стоит босиком, в футболке и шортах, с приподнятой бровью. Взгляд настороженный, но прямой. – Прогуляться, – спокойно отвечает он. Будто эти три дня молчания никому не давили на горло, хотя, стыдно себе признаться. Он рад снова её слышать. Она пару секунд всматривается, потом: – А мне можно тоже к своим друзьям? Он отворачивается к двери. Внутри идёт короткий, злой торг. «Скажи нет». «Да какая разница». «Она ребёнок». «Она тебя ненавидит». Пальцы сильнее сжимают ручку. Он выдыхает, разворачивается, криво усмехается: – Ну смотри, засранка. Меня дома не будет. – Делает паузу для точного намёка. – А когда вернусь, буду пьяным. Тон лёгкий, почти насмешливый. Смысл понятен: официально он против, по факту – «делай, что хочешь, ловить не буду». Макс моргает, губы дёргаются, и вместо фырканья появляется настоящая улыбка. Она кивает: – Окей. Услышала. И уже бегом несётся к себе собираться. Рюкзак, кеды, смех. Этой одной улыбки хватает, чтобы у него внутри что-то отпустило. Плечи опали, челюсть расслабилась. – Только попробуй мне потом ещё раз дверью хлопнуть, – бросает он уже вполголоса. В пустоту. Вечер тёплый, облака низко висят над крышами. Дорога до дома Джейсона сокращается под музыку. В пригороде дома крупнее, газоны ровнее. Дом Карвера светится с двух этажей, во дворе пара машин, изнутри – смех, гул, музыка. Он захлопывает дверцу, идёт к крыльцу. Привычная роль надевается, как куртка. – Билли! – Джейсон уже пьян, вваливается ему в объятия и тащит внутрь. – Чёрт, ты же сказал, что… – Оборвавшись, он кивает куда-то в сторону. Стив стоит у стены рядом с окном. Не в центре, не во главе стола. Просто прислонён плечом к простенку, держит стакан двумя руками и лениво сминает пластик. В комнате шумно, но он как будто на полтона тише всех. Вены на кистях проступают, когда он подносит стакан к губам. Под глазами следы затянувшегося стресса, спрятанного под привычную улыбку, которая не поднимает уголки до конца. Билли на секунду зависает, но быстро делает вид, что ничего не заметил: – Отлипни, Карвер. Ты мне рубашку слюнями забрызгаешь. – Не ной, – Джейсон смеётся, хлопает по груди. – Пошли. Мы тебя ждали. Музыка с винила хрипит, пахнет алкоголем, чипсами и травкой. Свет ломает тени. Джейсон соврал. Круг людей далеко не узкий. Билли успевает обменяться парой фраз с Крисси, пока на фоне играл Black Sabbath. – Я, даже и не думала, что Оззи Осборн на том концерте реально съел летучую мышь, я... – Её затошнило. Либо от подробностей, либо от переизбытка спиртного в организме. Билли отодвинулся, чтобы случайно не попасть под раздачу. Она суёт ему в руку стакан и убегает в ванную. Златовласый в ответ на её побег хмыкнул и пожав плечом, решил попробовать чем она тут травилась весь вечер. Но взгляд всё равно неизбежно возвращается туда, к стене. Сколько ни отворачивайся, как йо-йо. Улыбка на лице Стива появляется редко, но когда появляется – теплеют глаза. Большой палец стучит по краю стакана, когда он задумывается. Билли даже перестаёт искать оправдания своему вниманию, просто фиксирует факт. Патрик орёт в ухо про какой-то новый сорт, показывает пакет зелёного в руках, Билли смеётся в ответ на автомате, всё время отслеживая, как Харрингтон меняет руку, трёт переносицу, чуть отводит плечо от слишком навязчивых девчонок. Движения экономные, улыбки короткие. От прежнего короля осталось ощущение, что тот ещё держится, но уже не для всех. Алкоголь размягчает тело, язык становится свободнее, музыка громче. Ведро с пивом появляется на столе. – Чего ты тут в стену врос? – Джейсон выныривает сбоку. – Шевелись, Бекка на тебя смотрит, как на грёбанного Иисуса. И правда смотрит. Из угла, из кресла. Взгляд постоянно возвращается к нему. Каждый раз, когда он открывает рот, она будто ждёт, что это звучит для неё. Билли делает ещё глоток. Уже достаточно пьян, чтобы не думать, но ещё трезв, чтобы не впускать влюблённую брюнетку ближе. Ловит первую попавшуюся: – Слышь, – улыбается криво, тянет руку. – Иди сюда, а то сгниёшь там одна. Она встаёт, подходит. Он усаживает её к себе на колени, обнимает за талию. Тепло, запах лака, ладонь на его груди. – Пей! Пей! – орёт толпа, Джейсон еле стоит. Картинка идеальная: уверенный парень, девчонка на коленях, шум, веселье. Спина расслаблена, рука лежит на бедре. Только глаза всё равно уезжают к окну. К тому же силуэту. Он шипит себе под нос, стискивает её ногу крепче и отворачивается. – Ты меня вообще слушаешь? – доносится у уха. Она наклоняется ближе, волосы щекочут шею. – Да не, можешь и не говорить, – лениво усмехается он. – Я тебе говорю, – Робин размахивает стаканом, в котором больше льда, чем алкоголя. – Эти чуваки с кружка вообще ничего не понимают в музыке и пытаются предъявить за мой вкус. Стив хмыкает почти по-настоящему, не дежурно: – Может, они росто не умеют слушать. Некоторые люди сузыку так и воспринимают – фоном. Робин смотрит на него сбоку: – Ты сейчас был… умным. Мне стоит насторожиться? – Не начинай, – он качает головой, но уголок рта дёргается. – Я просто думаю больше, чем говорю. – Ого, – она толкает его плечом. – Прогресс. Она болтает быстро, перескакивая от магазина и странной покупательницы к тому, как ей не нравится собственный внутренний голос. Стив ловит себя на том, что не закрывается, не фильтрует каждое слово. – У тебя всегда так, Роб. – говорит он, когда она делает глоток. – Любая фигня становится славной историей. Робин приподнимает брови: – Ты сейчас меня хвалишь? – Возможно, – пожимает плечами и улыбается с прищуром. – Но не зазнавайся. Она смеётся и наваливается ему на плечо с головой, просто потому что так удобно. В этот момент он краем глаза замечает диван. Чувствует тепло волос Робин на груди. Билли сидит, у него на коленях какая-то девушка – короткое платье, тёмные волосы. Рука Билли легко лежит у неё на бедре. Стив тут же отворачивается, но внутри что-то резко сжимается, как от холодной воды. Злость поднимается тихо и без внятной причины. – Если я ещё раз это услышу, я реально закричу… – Робин смеётся, потом щурится. – Эй. Ты со мной? – Да, – слишком быстро отвечает он. – Да, извини. Просто шумно. – Понимаю, – кивает она. – Хочешь, выйдем на крыльцо? Он снова бросает взгляд на диван. Девушка смеётся, наклоняется к Билли, шепчет ему на ухо, рука уверенно скользит по его груди. Стив отводит глаза, челюсть напрягается. – Давай позже. Мне нормально здесь. С тобой, – добавляет он чуть тише. Робин улыбается коротко и продолжает говорить уже ближе, тише. Стив слушает, отвечает, но всё это время не может избавиться от чувства, что чужие колени под чужими руками его раздражают гораздо сильнее, чем должны. Томас появляется сбоку незаметно. Наклоняется ближе к его плечу, его зрачки заметно расширены. – Заметил тут… Харгроув как-то странно на тебя смотрит. Слова сначала проходят мимо, тонут в шуме. – Что? – переспрашивает Стив. – Да забей. Может, показалось, – Томас неловко улыбается и уходит, оставляя фразу между ними, как брошенный нож. Он сделал это специально. Внутри всё медленно собирается в тугой узел. Робин едва касается его локтя: – Всё ок? Стив делает вдох и всё-таки поворачивает голову. Их взгляды сталкиваются сразу. Билли больше не улыбается. Вокруг по инерции двигается вечеринка, но для Стива всё сужается до этого тяжёлого, внимательного взгляда. Не вызов, не насмешка – тихое давление, как если бы тебя держали за запястье, не оставляя следов. Стив упрямо не отводит глаз и в тот же момент ловит импульс: подойти. Без плана, без слов, просто сократить расстояние. Он уже делает шаг – один, неуверенный. В этот момент на Билли наваливается тело. Пьяная, громкая, с распущенными светлыми волосами. Вешается ему на шею, что-то орёт на ухо, рука уверенно скользит по его губам, как будто имеет на это полное право. Билли рефлекторно удерживает её за ноги, чтобы та не рухнула, криво улыбается. У Стива внутри всё сжимается до боли. Тут же вспыхивает злость – на картинку, на себя, на то, что ему вообще не должно быть до этого дела. Он отступает так же резко, как собирался подойти. Шаг назад, ещё один, будто его дёрнули назад. Он поворачивается к Робин почти поспешно: – Эй. Что ты там говорила про крыльцо? Робин поднимает на него взгляд, спокойно, чуть криво улыбается: – Пойдём, – легко говорит она и тянет его за рукав. Они протискиваются к двери через шум и людей. Дверь хлопает, и музыка остаётся внутри, глухим гулом за спиной. На крыльце прохладно. Влажный воздух пахнет травой и сигаретами. Где-то вдалеке слышны машины и сверчки – обычная жизнь. Стив глубоко втягивает воздух и только сейчас понимает, как сильно его стянуло внутри. Он опирается на перила, смотрит в темноту двора. Плечи всё ещё напряжены, но дыхание постепенно выравнивается. – Спасибо, – произносит он наконец. Робин встаёт рядом, не слишком близко, но достаточно. Она ничего не спрашивает и ничего не отвечает. Просто смотрит туда же, куда и он. И этого снова хватает. Когда за ними захлопывается дверь, шум не исчезает. Возвращается скука, которая всё это время торчала в коридоре. Теперь садится в грудной клетке и разваливается. Комната дрожит. Слова лезут поверх друг друга, все будто оправдываются, хотя Билли никто ни в чём не обвиняет. Обрывки «ты же понимаешь», знакомые смешки. Да ничего он не понимает. Бекка смотрит в упор - на него и на свою копию у него на коленях, будто доказать, что она не взаимозаменяема. Томас в углу, руки в карманах, довольный зритель финальной сцены. Билли фиксирует всех в беззвучном режиме, как камера без звука. Там, где раньше был смысл, теперь только тупая тяжесть. Смысл вышел покурить со Стивом и не вернулся. – Мне всё равно, что там про тебя говорят... – голос подбирается к нему близко, почти к шее. – Давай просто переспим. Это даже рядом не лежит с нелепым рычанием пацана из книжного и тихой улыбкой Макс над комиксом. Фраза падает между ними, как полный стакан, перевёрнутый на ковёр. Он лениво проводит взглядом по её губам, пережжённым волосам, кривому веку – и пусто. Ни вспышки, ни привычного рефлекса. Внутри предтошное ощущение. Эту систему он уже крутил во всех позах, и стало скучно до скрежета. Патрик встаёт, чуть перекрывая линию к выходу. Этого хватает. За его расслабленностью торчит напряжение – весь вечер завязан на реакции Билли. В момент, когда МакКинни закрывает собой дверь, Билли ясно понимает: секунду назад он разорвал что-то более живое, чем все эти плечи и джинсы. То, что там, на крыльце, рядом со Стивом, было ближе к правде. – Ну, нет, – он отстраняет её аккуратно, даже улыбается, почти смущённо. Она тянет жалобный звук, будто он швырнул её в стену. Патрик воспринимает всё всерьёз, кивает на лестницу: старый жест «Тащи её наверх», «Делай, как всегда». Впервые тело на этот жест не откликается. Белый шум подступает к шее. – Братан, не расстраивай девчонку, – доносится с дивана голос Джейсона. Система проста, как отрепетированный слэм-данк. Откажется – завтра это новый кирпич в стену слухов. Согласится – отрежет от себя ещё кусок живого. Блондинка смотрит прямо, уверенно. Ему отведена роль удобного механизма: включи, нажми пару кнопок – всё сработает. Вопрос «ты хочешь?» тут не существует, только «почему вдруг не хочешь?». Билли, на милость их ожиданиям, поднимается. Берёт её под спину – ровно как обязательную деталь вечера. Торопливо ведёт наверх. Для всех это выглядит как спешка войти в тело. Для него – спешка выйти из дома. – Билли... аккуратней, – бормочет она, запинаясь каблуком. Он использует её как серёжку, как куртку с логотипом, как ещё один аргумент за привычный образ. – Ты не бери в голову, ладно? – говорит тихо, в ухо. – Я не всерьёз. Она, наоборот, цепляется за это как за шанс сделать всё «по-настоящему»: оживает, подаётся к нему, выстраивает позу, ищет взгляд, делает всё, чему её когда-то научили. Он отходит к косяку и смотрит, как она поправляет топ, волосы, прикусывает губу. Обычный набор, правила игры не менялись. – Ты красивая, – бросает он, чтобы остановить эту суету. Этого хватает. Она смягчается. Ему легче, когда лишние движения гаснут. Они оба слишком спокойны для положенной страсти. – Так и будешь там стоять? Подходи уже, – говорит она, упираясь локтями в матрас. Билли скрещивает руки, хмыкает, глядя в пол: – Прекращай. Ты же сама всё понимаешь. Маска даёт трещину. – Понимаю, что устала разговаривать и ждать тебя тут, – Он смеётся сам по себе, поднимает взгляд: «серьёзно, да?» Качает головой, подходит и... Медленно укрывает её одеялом. Поправляет углы, мнёт подушку. Она удивляется, любой бы удивился, зная, что Билли всегда кладёт других на кровать не из нежных жестов. А её лицо без наигранной страсти вдруг реально становится красивее. – Ты пьяна. Я тоже, кстати, – усмехается. – Так и в чём проблема? – поднимает она бровь. – Не в тебе. Точно не в тебе, – выдыхает он и смотрит в окно. Голос звучит живее обычного. Проблема – там, за стеклом. Он выходит, оставляя её за дверью, и закрывает снаружи. Щелчок замка даёт короткое сладкое облегчение. Внутри отметка: снова провернул всё по-своему, обошёл их ожидания. По тусклому коридору истина догоняет, как отложенный пинок: он снова врёт. Им и себе. Собирает людей как значки, вешает на себя, чтобы верить чужому образу. «Собрал коллекцию, красавчик? Осталось понять, кто из них действительно приз, а не подделка», – ехидно шепчет внутри знакомый голос. Он себе не отвечает. Спускается и выходит через задний ход. Сквозняк срывает дух комнаты. Во дворе влажно, трава примята, стакан крутит ветер. Дом гудит за спиной, но теперь это просто чужая радиостанция. Музыка и скука остаются внутри, когда он замечает их на крыльце. Робин спокойнее обычного, стоит рядом, иногда касается локтя, проверяя, на месте ли друг. Стив слушает, наклонив голову, слишком серьёзный для такого вечера. Сердце сбивается, доказывая, что ещё жив. Робин замечает его первой, смотрит прямо: – О, – выдыхает и скользит взглядом между ними. Он подходит ближе. Собирается сказать что-то Бакли, но она, как всегда, быстрее: – Ого, Мадонна. Обожаю, – кивает в сторону двери. – Пойду найду какого-нибудь пьяного придурка, который оценит мои танцевальные навыки. Действительно, Мадонна с её хитом "Frozen" Она проскальзывает мимо, пахнет сладким, и он неожиданно жалеет, что она ушла. С ней между ними было бы проще. Как только дверь закрывается, напряжение возвращается и садится рядом. Он смотрит на Стива - волосы, пустой стакан в руках, выражение лица. Горло у того чуть перетянуто воротником, в ямке под ним неровно дергается пульс. – А тебе Мадонна нравится? – Билли лениво прислоняется к перилам. – Я, вот, её ненавижу. Стив дергает плечом, будто стряхивает лишний вопрос. – Терпимо, – выдыхает он и тут же холодно добивает: – Мда. Тишина плотная, и забивать её словами сложно. Поэтому Харгроув делает то, что у него получается лучше всего - двигается. Резко, не думая. Трогают не жалея. Пальцы цепляются за его запястье. Сначала просто касание - Стив тёплый, кожа сухая, натянутая. Тот едва заметно дёргается, стакан в другой руке скрипит пластиком, потом опускается вниз, чтобы не расплескать то, чего там уже почти нет. Он на долю секунды прикусывает нижнюю губу, как будто прижимает к зубам любое разумное "не надо". Хватка крепче. Билли разворачивает его к двери и тянет внутрь, но не туда, где уже всё разыграно по ролям. – Пошли, – бросает он. Стив спотыкается о порог, послушно переставляя ноги, но на вдохе всё равно успевает пробормотать, почти беззвучно: – Куда?.. Без объяснений. Любое слово превратит это в сцену для сплетен. Кухня, коридор, лестница - маршрут на автомате. Дом обычный, но рядом со Стивом каждый шаг кажется почти преступлением. Суд с молотком - где-то впереди, а свидетели тусуются у шкафчиков. Снизу доносятся голоса. Любая тень на лестнице - потенциальный свидетель, любой взгляд - приговор. Билли чувствует, как под кожей дёргаются мышцы, когда он сжимает запястье сильнее. Под пальцами пульс уже не просто бьётся - долбит в том же рваном ритме, что и песня внизу. И самое паршивое, что его собственное сердце подхватывает этот ритм. Стив сглатывает, дыхание сбивается, и всё, что он позволяет себе вслух - короткое "эй", выдохнутое между ступенями, без настоящего протеста. На втором этаже тише, музыка глохнет. За дверью обсуждают «Кошмар на улице Вязов». – Нашли, что обсуждать. Дерьмовый фильм, – бросает Билли через плечо и проводит большим пальцем по коже на его запястье. Стив от этого движения будто встряхивается. Пальцы на секунду сжимаются вокруг его ладони в ответ, а после разжимается от отвращения к себе. Губа снова чуть прикушена, взгляд упрямо вниз, на их сцепленные пальцы. Он сворачивает в знакомую комнату - маленький кабинет, стол, шкаф, одно окно на узкий кусок крыши. Толкает дверь плечом, пропуская Стива, щёлкает замок изнутри. Мадонна звучит, как из чьих-то наушников. Стив останавливается у стола, всё ещё не выдергивая запястье. Глаза бегло скользят по комнате, по окну, по двери, потом возвращаются к Билли, коротким, нервным взглядом. – Высоты не боишься, надеюсь? – кидает кудрявый, подойдя к окну, прикрывая собственный мандраж за пьяной улыбкой. – После всего этого?.. – Стив хмыкает, но звук выходит сухим. Билли вылезает первым, цепляясь за край крыши. Дом снизу становится маленьким. Разворачивается, усмехается, узнавая то же смятение в его лице. Без спроса тянется за ладонью. На этот раз сжимает крепко, как рукопожатие при новом знакомстве, только ближе к звёздам. Стив отвечает тем же усилием - не вырывается, наоборот, будто опирается, перенося через подоконник не только вес тела, но и весь тот ураган, который в нём сейчас колотится. Когда они оба оказываются снаружи, внутри у обоих что-то заметно сдвигается. Стив осторожно отпускает его руку, но пальцы ещё пару секунд машинально дёргают воздух, как после жёсткого хватания. Билли садится вдоль стены, прислоняется спиной и очень ясно чувствует: вытащил наружу не «чужое тело», а часть себя, которой не давал дышать. Сердце всё ещё бьётся так, будто музыка никуда не делась, просто ушла внутрь. Стив сначала стоит, потом опускается рядом, на расстоянии одной ладони. Колени согнуты, пустой стакан крутится между пальцами - нервный маятник. Он не смотрит прямо, только краем глаза, по линии плеча. – Если кто-нибудь выйдет – я не знаю, наверно, спрыгну нахуй отсюда, – бурчит Билли, глядя на бассейн. Шутка звучит натянуто. Стив фыркает, выдыхает сквозь зубы: – Прекрасный план, Харгроув. Он втягивает прохладный воздух, без перегара и духов, и уже тише добавляет: – А пока… давай просто поговорим. Стив молчит секунду, проводит большим пальцем по краю стакана, как будто подбирает ответ, который не выглядит ни слабым, ни слишком честным. Сердце всё ещё бьётся в ребрах не по его воле. «Вот и всё. Ты здесь. Лицом к лицу с тем, чего отчаянно избегал все эти дни». Он не сразу понимает, что смотрит на Билли слишком пристально. На напряжённую линию плеч, на то, как он открывает окно, двигается резко, но с внутренней осторожностью, будто каждое движение даётся через усилие и если остановится – передумает. – Серьёзно? – выдыхает Стив, когда понимает, куда тот лезет. Он секунду стоит, опираясь на подоконник, ощущая холод дерева под ладонями. В голове пусто, только раздражение – на Билли, на себя, на то, что сердце бьётся быстрее, чем нужно. «Ты трезвый. Ты всё понимаешь. Просто встань и уйди» Подтягивает колени, кладёт на них локти, сцепляет пальцы. Поза закрытая, почти оборонительная. Он смотрит вдаль – на тёмный двор, бассейн, рассыпанный свет из окон. Там всё просто. Там нет вопросов. – Ты всегда так делаешь? – наконец говорит он. Голос ровный, но сухой. – Просто хватаешь людей и тащишь, куда тебе взбредёт? Молчит. Крыша дышит холодом, бетон под спиной тянет тепло. Внизу гудит улей. Билли сидит у стены, ноги свесил над краем, кеды висят в воздухе. В руках ничего нет, зато в крови спирт и Харрингтон на расстоянии вытянутой руки. – Я не понимаю, зачем ты меня сюда привёл, – продолжает он, всё ещё не глядя. – Если это какой-то прикол, то… поздравляю. Получилось. Он замолкает. Тишина между ними вязкая, липкая, в ней слишком много невысказанного. Ему хочется встать, уйти, хлопнуть дверью. И одновременно – остаться. Это бесит больше всего. Нормальный человек бы уже сбежал. Ненормальный – сидит. Билли успевает устать от этого вида за минуту и одновременно понять, что оторваться не может. Тогда включается спасительная функция – рот. – Прикол? – усмехается он, голос хрипнет, спирт делает его ниже. – Бэмби, я тебя сюда не ради прикола притащил. Приколы столько не стоят. Выходит грубее, чем он хотел. Мягко он говорить не умеет. Но в глазах вместо хищного интереса – другой зуд, от которого никуда не деться. Снизу доносится чей-то визг, меняют трек, кто-то орёт его имя. Здесь – только ветер, дыхание и сердцебиение, которое лезет в уши. – Внизу скучно, – первым не выдерживает Билли. – И громко. Он кивает куда-то к дому. – Одно и то же. Эти рожи, эти "будь мужиком", всё это говно. Оно даже не весёлое уже. Он выдыхает, прижимается затылком к стене. – А ты… – язык сам идёт впереди мыслей. – Ты меня заебал. Он тут же смеётся глухо, в горло, чтобы не прозвучало как признание. – Твоё лицо, – кивает в его сторону. – Как будто я с ножом сюда пришёл. Расслабься ты... Стив дёргает взглядом, челюсть напрягается ещё сильнее. – Ты не особо располагаешь к расслаблению, – тихо бросает он, глядя в темноту. – Особенно когда тащишь на крышу без объяснений. Он делает неопределённый жест рукой между ними: – Если ты собирался что-то сказать, говори. Потому что я не должен здесь сидеть. Стив замолкает, но тишина только сильнее натягивается, как леска. Ветер трогает его волосы, пробирается под куртку. Он понимает, что если сейчас двинется, что-то внутри окончательно сломается. Он поворачивает голову – просто убедиться, что Билли всё ещё здесь, – и залипает. Профиль. Тень под глазом. Неровные усы. Кудри, прилипшие к вискам. Слишком близко, слишком живо. Стив резко сжимает челюсть, будто поймал себя на преступлении. В груди что-то тянет, отдаёт в горло. Он отворачивается почти рывком, уставившись в двор, но тело уже выдало его: дыхание сбилось, пальцы побелели, он проводит ладонью по лицу, стирая лишние мысли. Билли смотрит на него в полный рост этого взгляда. – Внизу они уже решили за нас, – говорит он тише. – Кто к кому полез, кто кого поимел, кто на кого запрыгнул. Усмехается криво. – Даже причины придумали. Слова дальше идут тяжело, пересыхают на языке. Ту фразу, настоящую, он таскает внутри как камень. – Забавно, да? – наконец выстреливает он. – Ничего не было, а приходится думать, как не спалиться. Смешок выходит нервным. Он трёт ладонью лицо, убирая холод с носа, и, не отводя взгляда, сдаётся: – Скажи хоть, что ты не считаешь меня каким-то… – слово застревает. "Маньяк" слишком громко, "пристал" слишком грязно, "педераст" слишком близко к тому, что шепчут внизу. – Уродом, который всё это делает ради внимания. Снизу визжат: – Ты сфоткала? – Да, спину выпрями, дура. Две девушки в нижнем белье, которых совсем не смущает осенний холод для того, чтобы окунуться в бассейн на заднем дворе. Рядом горил большой костёр. Билли морщится, но назад уже не затолкаешь. Стив молчит. Не смотрит на него не потому, что не хочет отвечать, а потому что если посмотрит – сорвётся. Ветер трогает воротник, смех снизу снова пробивает до крыши. – Я не думаю, что ты делаешь это ради внимания, – наконец говорит он. Теперь всё-таки поднимает взгляд и смотрит прямо в зелёные глаза. – Если бы ради внимания… ты бы выглядел иначе. Он не поясняет. И так уже достаточно. Огонь в костре накаляется, становится выше. После короткой паузы добавляет, выдохнув: – И если бы мне было настолько мерзко, как они там думают, – кивает в сторону дома, – я бы не сидел здесь. Он криво усмехается. – И я не считаю тебя виноватым. Просто ты умеешь создавать проблемы, даже когда ничего не делаешь. Билли чуть дёргается от этого, как от задетого нерва, и усмехается: – Для меня обычно всё проще. Либо да, либо пошли нахуй. Пожимает плечом. – А тут такое. Он тянется рукой вперёд почти не думая. Пальцы цепляются за ткань у его запястья – пробное касание, как проверка, что человек рядом настоящий, а не мираж. Тепло под ладонью не выдёргивается, не уходит. Значит, не всё ещё просрано. – Встретил одного из твоих малолеток, – бросает он, отпуская и резко меняя тему. – Мелкий, орёт, рычит, боготворит какие-то батончики… Он щурится, пытаясь вспомнить название, махает рукой: – Ну, ты понял. Уголки губ сами дёргаются. – Слышал, как рычит? – хмыкает Билли. – Честно говори, Харрингтон, ты ему зубы выбил? Стив фыркает, наконец чуть-чуть оживая: – Не выбивал я ему зубы. Он просто громкий. И слишком смелый для своего роста. На секунду обоим становится легче, как после короткого всплытия. Именно в этот момент Билли сдвигается ближе. Пятка скребёт бетон, колено почти касается его колена. Никто их тут не видит, но привычка всё равно сидит в мышцах как заноза: не прикасаться, не подходить, не дай бог. Пространство между ними сгущается, холод отступает, его вытесняет чужое тепло. Стив не отодвигается и тут же злится на себя. Позвоночник натягивается, как струна, но он продолжает сидеть ровно, будто это обычное соседство. Билли клонит голову ближе, подбородок оказывается почти у его плеча. Вспоминает, как это делала Робин. Как хотел ощутить тоже самое. Не обнимает, просто занимает пространство, где ему, по их внутренним правилам, быть нельзя. – Вот и отлично, – бормочет он, сам не зная, к чему это "отлично": к словам, к тому, что тот не ушёл, к тому, что они до сих пор не внизу. Он делает вдох, чувствует запах ткани – порошок, дым и что-то сухое, чистое. Смещает подбородок, случайно задевая его плечо. Внутри от этого всё морщится, как от неприятной щекотки, и он резко отстраняется, снова прижимаясь спиной к стене. Пальцы сами лезут в карманы, шарят по внутренним. – Супер, – цедит он, нащупав только мелочь и старый окурок. Он окурки обычно выкидывает, но этот был даже не из его пачки. Наверное особенный. А сама любимая пачка, кажется, решила поиграть с ним в прятки. Он вздыхает, сдаётся: – Будь человеком, а? – голос становится глухим, просительным. – Там, – кивает в район бедра, – внутренний карман. Слева. Достань, а. "Пожалуйста" не звучит, но висит рядом. Стив двигается медленно, не уверен, что ему вообще можно. Пальцы цепляют край куртки, скользят внутрь… и тут же упираются в тепло. Его будто током бьёт. Он задерживает дыхание, концентрируясь на шуршании целлофана, только бы не на собственных ощущениях. Пальцы задевают бедро Билли случайно, но этого хватает, чтобы у одного внутри всё на секунду сжалось и отпустило, у другого – оборвалось где-то под рёбрами. – Нашёл? – сухо спрашивает Билли, глядя куда угодно, только не на него, ощущая жар в шее и под щеками. – Ага, – коротко отвечает Стив. Пачка оказывается у Билли в ладони. Он стучит по фильтру, вытаскивает одну. Стив почти не думая вытаскивает себе тоже – руки должны чем-то заняться. – Надеюсь, ты не против, – бросает он, зажимая сигарету между пальцами. Жест знакомый, рука дрожит чуть меньше. Ветер снова дёргает Билли за волосы, и именно в этот момент Стив замечает лишнее: между кудрями, ближе к затылку, застрял сухой жёлто-бурый лист. – У тебя… – он запинается, раздражаясь на себя. – На затылке. Билли дёргает плечом, трясёт головой и только сильнее запутывает лист. Смотрится это так по-дурацки, что у Стива дёргается уголок губ. – Стой, – вырывается у него почти мягко. – Ты только хуже делаешь. Рука тянется сама, раньше, чем он успевает передумать. Пальцы зависают в сантиметре от волос. Тепло чувствуется ещё до прикосновения. «Не надо» – думает он. И всё равно касается. Кудри мягкие, пружинят под пальцами, пахнут чем-то резким и чужим, но запах сразу же застревает где-то глубоко в груди. Стив сжимает зубы, сосредотачиваясь на листке, но всё равно цепляет кожу костяшками. Это длится секунды, а кажется вечностью. Листок оказывается в руке – тёплый, скомканный. Он мнёт его ещё сильнее и роняет вниз, наблюдая, как тот крутится в ветру. Внутри снова стягивается узел – злость, растерянность, раздражение на самого себя. Билли понимает про лист только по локальной тишине над головой. Сидит внешне спокойно, плечом упирается в стену, фильтр зажимает крепко, удерживая любую лишнюю реакцию. Вся его внутренняя сигнализация орёт, но наружу прорывается только тихий вдох носом. Молчание возвращается, но уже другое. Не бесячая пустота, от которой хочется заорать, а странная, плотная пауза, в которой внезапно можно дышать. Сзади из двора кричат: – Да заходите уже в дом, хватит тут торчать! – Мы ещё фотаемся! Огонь не успокаивается. Билли так и не зажигает сигарету. Просто сидит с ней, а в груди уже легче. Не от никотина – от факта, что они оба всё ещё здесь. Не внизу. Не по разные стороны слухов. – Вот, – бурчит он, сам не понимая, к чему это "вот". – Уже что-то нормальное сделали сегодня. Он бросает короткий взгляд на него – как проверку пульса. Стив всё ещё тут. Не спрыгнул, не ушёл, не дёрнулся, не назвал его больным. От этой простой, тупой констатации сердце делает привычный трюк: проваливается, сжимается – и всё равно продолжает биться. Дым начинает горчить, голова тяжелеет. Билли тушит окурок о бетон, шлёпает пальцами по фильтру, чтобы точно. – Ладно, давай вставать по-тихой, – хрипло говорит он, опираясь ладонью о стену. – Пока мы тут не отморозили себе всё, что ещё пригодится. Пытается встать одним движением. Тело не согласно. Картинка на секунду плавает, мир делает шаг в сторону. Он невольно хватается за край подоконника, пальцы соскальзывают по холодному металлу, кожа под ними леденеет. Стив рефлекторно шевелится, будто ожидал этого: ладонь ложится на его предплечье, фиксирует, не давая завалиться. Пальцы надёжные и тёплые, как будто держат не только его, но и то, что сейчас грозит рухнуть внутри. – Я нормально, – автоматически огрызается Билли, хотя сам чувствует, как ноги ведут себя, как чужие. – Всё под контролем. Фраза звучит ровно до того момента, пока он не делает следующий шаг. Крыша терпит, но координация – нет. Он всё-таки позволяет себе опереться. Не сильно, больше для вида, но вес всё равно скидывает. Внутри щёлкает неприятная мысль, что без этой опоры сейчас пришлось бы знакомиться с асфальтом. Обратно они лезут медленнее. Окно встречает холодом стекла и запахом остывающей тусовки. В комнате по-прежнему душно. Дальний свет мигает, на кассете кто-то орёт о любви, которой на этих квадратных метрах меньше, чем пива в пустых банках. Шум сразу ударяет в голову сильнее. Голоса мешаются в кашу. Внутри всё просится назад, на прохладную тишину. – Стив, – он тихо останавливает его у стены и смотрит ниже лица, чтобы не встречаться с глазами. Улыбка расплывается, слабая, но всё ещё держит напряжение. – Нам же нельзя разговаривать, да? Язык сам решает, что говорить. Мозг отходит в сторону делая нервную затяжку. Ответ он не ждёт. Ладонь скользит за голову Харрингтона, упирается в стену рядом, так что тот оказывается поджатым между кирпичом и его грудью. Воздух между ними вдруг меняется, сгущается, будто его стало меньше, будто коридор сузился до их двоих. Стив стоит ровно. Как всегда, когда внутри бушует шторм. Спина касается стены – холодной, шероховатой, настоящей – и это единственное, что удерживает его здесь, в теле, а не где-то за пределами собственного сознания. Билли рядом, слишком близко. Не давит – и от этого только хуже. Внутри всё реагирует неправильно. Не так, как должно. Не так, как его учили, как он сам себе твердил годами. Нет отвращения, нет резкого «нет». Есть только напряжение – плотное, вязкое, отдающее в грудь и в низ живота спазмами, в горло, в голову. Это страшно. Билли наклоняется ближе, смотрит всё ещё с этим томным взглядом и подозрительной улыбкой, как будто при сделке, где не готов сделать ни шага, но и одновременно готов поставить всё на кон. Билли двигается не рывком, а неспешно сокращает дистанцию. Плечо едва касается его плеча, куртка шуршит о куртку. Локоть зависает у самого виска Стива, создавая этот знакомый полукруг – чужое тело внутри, выход только вперёд или через него. Он чуть переносит вес вперёд. Не настолько, чтобы прижать, но достаточно, чтобы стену за спиной Стива стало чувствовать проще, чем собственные ноги. Колени почти пересекаются, ботинки стоят слишком близко. Как будто измерение расстояния – не то, что можно ставить в условия. Ладонь на кирпиче расправляется, пальцы цепляются за швы. Ещё сантиметр – и можно было бы использовать эту стойку по назначению, как всегда. Но пальцы второй руки так и остаются на стене, как будто он сам себе не разрешает дотронуться дальше. Грудью он его не давит, но когда наклоняется ниже, к лицу, пространство между ними становится техническим. Он чувствует, как под его локтем подрагивают мышцы плеча. Как у того чуть меняется дыхание – не чаще и даже не громче, но сбивается привычный ритм, сбивается с такта песни внутри. Билли медленно подаётся ближе, останавливаясь ровно там, где обычно не останавливается. Тень от его головы падает на лицо Харрингтона, и теперь тот смотрит не просто на него, а сквозь, как будто пытается угадать, в какую сторону качнёт. Его губы рядом с уголком чужих губ. Мужских, но сейчас он и это забывает. Тепло выдыхает, и пальцы жадно скребутся по плечу, сжимаются, перескальзывают по шее и гладят. Кожа под рукой горячая, пульс под пальцами мелко бьётся. Стив ощущает искры от этих касаний, сердце стукает уже где-то в горле, но закрывает глаза, пытаясь сохранить контроль. Он держит эту дистанцию, как держат чью-то челюсть перед первым ударом: достаточно близко, чтобы человек понял намёк, и достаточно далеко, чтобы иметь возможность отыграть назад, будто ничего не было. Однако пальцы снова тянутся вниз и слабо хватаются за ремень на джинсах Стива. Буквально на секунду, и тут же отпускает, словно проверил, насколько далеко может зайти, не сорвав всё окончательно. – Там нельзя, – он почти усмехается уголком рта. – А тут хочу. Голос низкий. Не угрожающе – наоборот, честный. Казалось, он признался не в желании поговорить, а во всём сразу, что хотел бы не замечать. Он наклоняется ещё. Не как к девчонкам, когда уже заранее понятно, чем всё закончится. Сейчас он крайне осторожно проверяет, сколько вообще выдержит этот их хлипкий договор о бездействии. Лоб почти касается его виска. Тень от ресниц ложится ему на щёку. Стив прижимается к стене ровно настолько, чтобы ни на сантиметр не уйти, но и ни на миллиметр не двинуться навстречу. Это раздражает – уже долгое время пребывать в этой зоне, где всё сложно и неоднозначно. – Не то… – Билли сам не успевает понять, что хотел сказать дальше. Дыхание Билли – тёплое, неровное. Стив чувствует запах алкоголя, сигарет, чего-то металлического, знакомого. И ловит себя на мысли, от которой хочется ударить самого себя: ему не противно, хотя должно быть. От этой мысли мутит сильнее, чем от любого крепкого алкоголя. Он не отстраняется сразу. Секунда – слишком длинная, предательская. Будто тело зависло, не получив команды. И только потом, резко, почти грубо, но всё же сдержанно, толкает ладонью в грудь Билли. — Не надо, Билли, — коротко. Хрипловато. — Ты пьян. – Да похуй, че ты... – Мурлычет он уже почти кокетливо и наваливается ещё ближе. Пальцы уже тянутся к его подбородку, Слово обрывается, потому что дверь скрипит. Тихо, но в этой точке это как выстрел. Он замолкает. Плечи автоматически напрягаются. Взгляд на Стива леденеет на полсекунды, от резкого стыда, который он тут же прячет под привычной маской. Голова медленно поворачивается в сторону двери. В проёме - Томас. Вечная мятая физиономия, выглядит растерянно и виновато, сжимает рукава, собираясь ускользнуть. – Ой. Я… – начинает он, цепляясь рукой за косяк. Билли отдёргивает руку от стены резким движением и прячет ладони в карманы. Делает шаг в сторону, возвращает себе стандартную дистанцию. Один момент - и вот уже между ними ровно столько пространства, сколько нужно, чтобы любой решил: тут ничего не происходит. – Чего хотел? – голос у него сразу становится другим. Шершавым и раздражённым, тем самым, общим. – Говори уже. Присутствие Стива остаётся в боковом зрении, чуть выше уровня плеча. Всё внимание Билли оседает на Томасе, который мямлит на входе, как младшеклассник перед медсестрой. – Просто… тебя искал. – Тот дёргает плечом, переводит взгляд на Стива, потом обратно. – Проверить, нормально всё или нет. Это должно было звучать убедительно, между прочим. Билли поправляет выбившуюся прядь за ухо. Проглядывает Томаса с головы до ног, не торопясь. С оценкой, которая не предвещает ничего хорошего. – Бэмби, – произносит он уже тише, не глядя на Стива, но подавая звук в его сторону. Достаёт ключи из кармана, вкладывает их в грудь Харрингтону через ткань футболки. Надавливает чуть сильнее, чтобы тот точно почувствовал и вес металла, и его пальцев. Он даже не смотрит, как тот их берёт. Взгляд до конца держит Томаса, будто тот - реальная проблема, а не человек, который выбрал не ту дверь. Бросает ленивый смешок, достаточно суровый, чтобы сбить с момента любой контекст. Разворачивается. Идёт к выходу. Шаги уверенные, внутри всё равно крутит. Лестница под ногами не совпадает с глазами, каждый пролёт требует выровнять дыхание. Где-то на середине его чуть шатает - руку он вовремя кладёт на перила, но от чувства, что до этого его держали крепче, чем перила, избавиться сложнее. Главная комната: спина Робин рядом с Патриком. Они о чём-то говорят без улыбок, у Бакли в руках кружка, у Патрика бутылка. Ей не требуется много времени, чтобы заметить Билли. – Где Стив? – коротко и конкретно. Билли вытягивает губы в подобие лукавой улыбки и пожимает плечами с той издевательской лёгкостью, которую все от него и ждут. Ну правда, откуда ему знать, где гуляет некогда любимчик всего Хоукинса? Взгляд при этом дольше задерживается на её лице. Он проверяет, догадывается ли она хоть о чём-то. Долго всматриваться не стал, на МакКинни - тем более. Сразу разворачивается к выходу, к холодной улице, которая так преданно ждёт снаружи. Стив, пока тоже спускается вниз, почти сжимает зубы от этой несправедливости. «Ты напьёшься и отпустишь. А я трезвый. Мне некуда это деть». Эта мысль идёт с ним до самого выхода и ранит, пожалуй, сильнее всего. Он жестоко наказывает себя мысленно за секунду слабости, за то, что не оттолкнул раньше, за то, что внутри не было отвращения. Только страх и притяжение, которое он ненавидит. Робин он находит быстро. Она что-то говорит, улыбается, но видит его сразу - слишком хорошо знает. Он отвечает коротко, благодарит, обещает созвониться. В её взгляде - понимание и ни капли осуждения. От этого хочется обнять её и одновременно уйти как можно дальше. – Я отвезу его, – говорит он, сам не до конца понимая, почему это говорит. – Он… не в состоянии. Среди нескольких машин Билли свою узнаёт сразу, даже когда в глазах мутно. Встаёт к ней ближе, облокотившись спиной. Машина не растворилась, как дым или сухой лист с дерева. Стоит, где оставил. Он скользит лопатками по металлу, подбирая удобное положение. Закрывает глаза на секунду, пытаясь вернуть чистое мышление - без этих глупых вкидов, которые и на трезвую голову не редкость. Нервное ожидание въедается под ногти: пальцы стучат по дверце ритм, который не совпадает ни с одной песней из дома. Каждая секунда утомляет. Мелькает дурацкая и честная мысль: если тот не выйдет, придётся идти обратно и устраивать цирк уже в открытую. – Пусть попробует не выйти, я его… – бормочет он в пространство, не успевая придумать, что именно. Дверь дома наконец хлопает. Билли не двигается, только открывает глаза. На крыльце появляется Стив. Силуэт узнаваемый до раздражения. Плечи сами собой немного расслабляются. Не так, чтобы это кто-то заметил. Так, на внутреннем уровне. Харрингтон подходит ближе. Ключи он уже держит в руке. Билли молча смотрит ему в лицо, слегка пытливо, на языке вертится желание наехать, спросить, почему так долго. Но вовремя прикидывает, как это прозвучит, шмыгает носом и отворачивается. Хлопок дверцы. Пассажирское сиденье. Билли опускается в него с выдохом и непривычкой. Прикрывает дверь ногой, роняет голову на подголовник. Двигатель заводится мягко. Стив едет медленнее, чем это обычно делает Билли. Меньше рывков, больше тормоза. От нестандартного расположения давно знакомая дорога ощущается иначе. Музыка включается не сразу. Сначала только свет фар по тёмным улицам, дома вдоль дороги, кроны деревьев, выставленные в длинный коридор. – Томас, – вдруг говорит он вслух. – Он начал меня напрягать. Говорит почти лениво, но глаза всё равно сужаются. – Он так и просится, чтобы ему колени переломали, – спокойно произносит, сонно прислоняясь щекой к окну и почти засыпая добавляет: – Сукин сын. Руки Стива на руле он видит боковым зрением. Костяшки пальцев, запястье, движение, когда тот переключает передачу. Плечи, чуть напряжённые, но не зажатые. И от этой ровной картинке Билли ловит странное спокойствие, парадоксально утопающее в страхе. Будто он дал ему заряженный пистолет и покорно сел напротив. Он окончательно выдыхает, прислонившись к стеклу, прикрывает глаза. Слушает не музыку, а то, как машина послушно реагирует на каждое движение рук Харрингтона. Самое странное во всём этом была не крыша, не лист в волосах, не тупой Томас. Самое странное, что сегодня он осознанно доверил кому-то довезти себя домой. Стив ловит его через лобовое стекло украдкой, как что-то запретное. Длинные ресницы, линия рта, тень от волос. Напряжение никуда не уходит. Оно сидит под кожей, в руках, которыми он держит руль слишком крепко. В груди, как неразрешённый вопрос. Он снова и снова спрашивает себя: «зачем ты это делаешь? Зачем помогаешь, зачем смотришь, зачем не уходишь? Ответа нет.» Когда они доезжают, он глушит двигатель и несколько секунд просто сидит, слушая тишину. Потом наклоняется, осторожно трогает Билли за плечо. – Билли. Мы приехали. Кудрявый ворчит что-то нечленораздельное, шевелится. Стив отстраняется сразу, будто от огня, и смотрит в сторону дома. Выходит первым, обходит машину и открывает дверь. Билли пытается встать сам и почти падает – Стив рефлекторно ловит его, подхватывая под локоть. Уже поздно о чём-то жалеть: тело сделало выбор раньше головы. Харрингтон помогает дойти до двери. Шаги неровные, Билли тяжёлый, наваливается больше, чем нужно. Стив чувствует это слишком отчётливо – вес, тепло, дыхание рядом. Внутри всё снова сжимается, и он ненавидит себя за то, что это не только неудобно, но и… ощущаемо. Дверь он открывает сам, ключ в замке звякает. Дом встречает темнотой и прохладой. Стив заводит Билли внутрь и аккуратно усаживает на край дивана. – Выспись, – он осекается. – Ладно? Это звучит как просьба. Ему это не нравится. Он уже разворачивается к двери, делает первый шаг, когда за штанину вдруг что-то цепляется. Сначала кажется, что он просто задел ботинком пустую коробку. Но нет. Пальцы хватает ткань у колена, сжимают. Билли, вместо того чтобы развалиться назад на спинку, сползает ниже. Локти съезжают с бедра, он опускается почти на пол и утыкается лбом в его ногу. Щекой и носом – в джинсу, в шов, в тёплую грубую ткань. Секунду просто дышит туда, горячо и тяжело, словно наконец добрался до понятного ориентира. Потом едва слышно, почти в джинсовую ткань, шепчет: – Не уходи. Пауза, вдох, нос слабо двигается, будто он инстинктивно трётся, фиксируясь. – Не уходи, пожалуйста. Стив замирает. Полсекунды вообще не понимает, где у него руки и что делают ноги. Мозг выдает какую-то чушь вроде «это не с тобой», но тяжесть на штанине очень реальная. Тепло через ткань – тоже. Рука тянется к его голове, зависает над кудрями, почти касаясь. Пальцы дрожат. Он отдёргивает её обратно, словно обжёгся. – Билли… – голос срывается тише, чем он планировал. – Я всё равно уйду. Он аккуратно высвобождает ткань из его пальцев, не дёргая. Просто разворачивает кисть, разжимает. Ладонью лёгко толкает в плечо, чтобы тот завалился обратно на диван, а не вниз на пол. – Спи, – выдыхает, уже стоя чуть дальше, чем нужно. – Спокойной ночи. Не даёт себе оглянуться. Дверь за его спиной щёлкает мягко, без хлопка. Билли остаётся один, с тёплым отпечатком на языке – то ли от слова «пожалуйста», то ли от того, что никто всё равно не остался.