Пока никто не видит

Маленькие, упрямые пальцы цепляются за его плечо, будто пытаются вытащить из асфальта. Билли хмурится, кончик носа раздражённо дёргается. – Билли, – повторяет Макс. – Мы опоздаем. У меня сегодня контрольная. Она смотрит на него так, как тут заменяют заботу: не терпит, не прощает, но всё равно остаётся рядом. Скрещивает руки, готовая выдать лекцию про очередное пьяное утро. Ливень давит в стекло, как злорадный свидетель. Вода бьёт по подоконнику в такт её раздражению. – Говнюк, – шепчет Макс и опускается на пол. Брови у него сходятся, губы дёргаются, будто он выбирает ответ и тут же отменяет его. – Засранка, – мямлит он, открывая один глаз, и резко дёргает её за локоть, притягивая к себе. Не было бы так грубо, можно было счесть за объятия. Не в первый раз. Макс давно заметила: по утрам Билли обязательно нужно что-то сжать. Лучше руль или банку, но часто достаётся её руке. Она фыркает, ловя перегар густым, осязаемым запахом. – Достал. Вставай уже, – пинает его по колену. Он дёргается, садится, медленно протирает веки. Проверяет реальность по пунктам: белые стены, шершавый потолок, клетчатое одеяло из комнаты Макс. И тут же – злой рыжий ребёнок, который почему-то всё ещё с ним разговаривает. – Чего тебе надо, а? – сопит он. – В школу отвези, – тем же тоном отвечает она, уверенная, что право злиться давно заработала. Он поправляет растрёпанные волосы, пинает её носком, поднимая с пола. – Разучилась пользоваться своим долбаным скейтом? Я и не удивлён, – бурчит, вставая. – Ты видишь, что за окном? – она кивает на стекло. – Я не доеду на скейте. Билли прислоняется к стене, задерживает дыхание и смотрит на ладонь, как на предателя. Каким бы пьяным он не был вчера, пальцы помнят, к чему прижимались. К чему тянулись. Кого трогать было нельзя. «Безрассудный кретин». Выдох выходит с привкусом самоунижения. Макс решает, что он окончательно поехал, разворачивается к кухне, наливает холодной воды и протягивает ему стакан. Движения отработанные: она подносит воду всем. Мать – с похмельем, Нилу – по приказу. И Билли, которому достаточно просто лежать и дышать, чтобы она ему помогла. Глоток неожиданно мягко проходит по ободранным губам. – Собралась уже? – он легко задевает её косички, взглядом проверяя: рюкзак, кеды, куртка, лицо. Макс кивает. Его пальцы на секунду цепляются за тугие пряди, будто за ручку от двери в реальность. У выхода она сидит, обняв рюкзак. Смотрит на лужи, куда дождь вбивает капли, как обоймы. Трава сгибается и терпит, как всё живое в этом городе. Макс отсчитывает секунды, пока Билли закончит привычные движения у зеркала. Но Билли уже не танцует. Раньше ловил в отражении каждую мелочь, сейчас видит только факт: он устал. Наглость выгорела ещё в начале семестра. Он не сушит волосы, просто встряхивает головой. Очки – на глаза, жвачка – на язык, ноги несут к выходу. Пелена дождя превращает дорогу в серую полосу. – Мать не звонила? – спрашивает он, высовывая руку в окно. Влажный воздух обжигает кожу, возвращая в тело. Макс пожимает плечами, теребит лямку рюкзака. – Что не так? – сухо выдаёт он. – Только не «ничего». – Ничего, – бурчит она. – Макс. Не начинай. Это из-за твоего Оди? – он сбавляет скорость, аккуратно держась за руль. Ему не надо смотреть, чтобы помнить, чьи руки вчера тоже здесь были. – Не он. Она. Оди – девочка, – привычно огрызается Макс и отворачивается к окну. Он приспускает очки, ловя интонацию. Включать «паршивого братца» даже не пришлось – она уже в обороне. Значит, дело не в Оди. На соседней улице столб завалился. Ленточки, оранжевые жилеты, мигающий грузовик. Вся эта суета ради того, чтобы в чьих-то домах снова что-то зажглось. Приходится объезжать. Тишина в салоне становится гуще. – Просто скажи кто, и я всё сделаю сам, – бросает он, чуть сильнее нажимая на газ. Макс немного расслабляется, вытирает нос рукавом. – Ты когда-нибудь чувствовал себя лишним? – спрашивает она, смотря исподлобья, ждёт, что он начнёт издеваться. – Постоянно, – он слабо улыбается, не отвлекаясь от дороги. – Поэтому и появляюсь везде. Портить веселье для самочувствия очень помогает. Она прижимает щеку к кулаку, рассматривает эту улыбку, где больше усталости, чем зубов. – А если бы тебя не считали лишним, ты бы не гадил? – прямо спрашивает она. Флажок Америки, огонь на заднем дворе, сухой лист в дыму. Стив, который вдруг выглядит уместным. И он рядом. Билли даёт себе пару секунд. – Я бы сломался, – спокойно говорит он. Макс молчит, примеряя это на себя. Получается плохо. Лоб хмурится сильнее. – Тогда лучше вообще ни с кем не общаться, – бросает она. Гром подтверждает. – Эй, – он повышает голос, разворачиваясь к ней на секунду. – Ты не я. И хоть я тебя считаю мелкой дрянью, другим твоя мордашка заходит гораздо лучше. Он треплет её за подбородок и тут же убирает руку. Вздыхает – опять вышло грубее, чем внутри звучало. Она пытается разложить фразу: где насмешка, где защита. Он тормозит у школы. – Валяй, Шелдон, – бурчит. – Опоздаешь – потом мне мозги вынесешь, как система к тебе несправедлива. Макс фыркает, но не спешит выходить. Лобовое стекло размазывает мир. Она сжимает ремень рюкзака. – Я… – начинает и тут же гасит фразу. Билли закатывает глаза. – Только не это, – опирается рукой о руль. – Контрольная, лужи, жизнь – говно, я понял. Она смотрит на него, и в глазах наконец шевелится что-то живое. – Ты не лишняя, Макс, – говорит он, как факт. – Лишние – это те, кто рядом с тобой чувствуют себя лучше и умнее. Вот их и надо выносить. Он сам чуть удивляется, как ровно это прозвучало. Чешет шею, морщится. – А гадить я всё равно буду, – добавляет привычно. – Так что не сваливай всё на себя. Это мой талант, а не твой дефект. Макс смотрит пристальнее, проверяет, не ржёт ли он. Потом коротко хмыкает. Он тянется, резко натягивает ей капюшон на голову. Пальцы цепляют мокрую ткань, задевают рыжие волосы – он сразу отдёргивает руку. Капюшон она оставляет. Дождь отбирает её по кедам и рюкзаку. Макс захлопывает дверь, поджимает плечи и бежит к входу. Билли выходит следом, не торопясь. Руки в карманах, голова открыта. Вода забивается в ресницы, стекает по скулам, по шее. Он специально не прячется – пусть льётся сверху, меньше останется внутри. Макс оборачивается и кричит: – Ты же заберёшь меня после уроков? Он кивает. Внутри всё трещит, но он устал подпирать дверь. К нему тут же подлетает Джейсон, цепляется рукой за шею: – Харгроув, простынешь же! Билли резко вырывается. – Не липни, – морщится. Вчерашних прикосновений хватило. Карвер сскладывает красный зонт, атрибутика нарцисса, сияет: – Ну? Как вчера с той девчонкой? Понравилось? – подмигивает, дёргая плечами. Билли пустеет. Язык почти автоматически поднимает нужные фразы. Он мог бы выумать на ходу детали, отмахнуться, сделать вид, что это ещё один вечер. – Нормально посидели, – коротко отвечает он и первым толкает Джейсона плечом. – А ты как? Перепил же, скотина. Договаривались нормально посидеть. – Да блин… Эй, – Джейсон смеётся, но отмечает, что с Билли что-то не так. Макс уже сворачивает к своему кабинету, когда перед ней вырастает длинная тень. Томас улыбается, наклоняется ближе, перекрывая дорогу. В руках у него конверт – такой носит только неторопливая катастрофа. Макс цепляется взглядом за бумагу. Обходит его боком и почти бежит к кабинету. Пока никаких фактов не предъявлено, никто ничего не увидел и не сказал. Но всем своим веснушчатым существом она чувствует: этот день нормальным быть не собирается. Стив просыпается с тяжёлой головой. В зеркале видит не синяки и не помятые волосы, а то, за что стыдно. Хотелось бы сказать себе, что «ничего не было». Было. Близость, от которой не хотелось отодвигаться. Он резко мотает головой, отрывается от раковины и идёт к двери. Уже ясно: назад к прежнему не вернуться, что-то между ними всё равно сместилось. В школе обычный шум, безопасный, подростковый. Из разных углов доносятся обрывки чужих жизней. Робин ловит его у стены, стоит, скрестив руки. – Что с тобой? Вид у тебя, как будто полночи не спал. – Нормально всё. Она щурится, хлопает ладонью по тетради, вздыхает, но отстаёт. – Моя мать уже четвёртый раз за месяц путает дни недели. Я вообще не понимаю, зачем они нужны, будто это единственное, что удерживает людей в куче. И в то же время они реально важны. Как можно их путать? С какой цифрой у тебя ассоциируется четверг? Стив кивает, делает вид, что слушает. Внутри все силы уходят на то, чтобы не думать. Взгляд цепляется за проходящих мимо, потом уходит дальше, к окну. Там, у крыльца, четверо. Джейсон обнимает Крисси. Рядом Билли. К его плечу прижалась девятиклассница, кокетливо держит его под локоть. Внутри что-то срывается. Вместо коридора – бетон крыльца, вчерашний холод, чужое дыхание рядом, слова, сказанные в полголоса. И этот же человек сейчас смеётся, живёт, идёт дальше. А Стив завис. Пальцы на тетради сжимаются. – Робин, – говорит он тихо, ровно. – Я сейчас вернусь. Она смотрит внимательнее, ловит интонацию, кивает. – Окей. Я буду тут. Только никого не убей, ладно? По крайней мере не в понедельник. Это мой любимый день. Стив даже не пытается улыбнуться. Просто разворачивается и идёт к выходу. Джейсон видит его первым, что-то говорит, но Стив уже не слышит. Берёт Билли за рукав. Не дёргает, просто даёт понять: «пойдём». – Эй, Харрингтон, ты чего… – окликает Карвер, но Стив не останавливается. На взгляды и шёпот уже плевать. Билли не дёргается. Внутри всё укладывается слишком логично: вчерашний вечер, это лицо, этот голос. Раз вчера они упёрлись в крыльцо, сегодня кто-то из них обязан увести. Просто не знал, в какую смену. Стив тащит его по коридору быстро. Плечом цепляет рюкзаки, кто-то оборачивается. Билли чувствует на себе чужие глаза, но даже не смотрит по сторонам. Раз Харрингтон решил устроить сцену при всех – пусть. Репутация у него и так вся в трещинах. Рука Стива горячая, как будто он один держит температуру за двоих. Возникает желание перехватить запястье, дёрнуть на себя, вернуть себе право задавать ритм. Пальцы чуть дёргаются и тут же сжимаются в кулак. В боковом коридоре тише. Слева – стеллажи со старыми учебниками и перекошенные глобусы, у которых слезли континенты. Пахнет кислотным моющим, которым отмывали следы от подошв, а они сейчас тут снова испачкают. Стив останавливается, разворачивается к нему. Становится напротив, близко. – Ты ничего не помнишь, да? – говорит без разогрева. Голос не громкий, но резкий. – О том, как напился. О том, как тащил меня хер знает куда. Говорил вещи, которые вообще-то не говорят. Смотрел так, что потом хочется кожу с себя снять. А утром – вот это, – он бросает рукой в его сторону. – Как будто ничего не было. Слова вылетают одно за другим, без красивых связок. – С чего я должен это терпеть? Ты напиваешься, ведёшь себя как хочешь, а потом это просто ещё один твой вечер? Просто статистика? – он делает шаг ближе, уже не сдерживаясь. – Я трезвый, Билли. Я всё помню. Каждую, блять, секунду. На секунду становится тихо. Даже гул из коридора растерянно отходит. Билли перестаёт выглядеть расслабленным. Стив чувствует, как сердце бьётся где-то в горле, уши горят. Внутри всё одновременно тянет назад и вперёд: бежать и досказать до конца. – Если для тебя это очередной эпизод, – он сглатывает, – не втягивай меня. Пауза. – Держись от меня подальше, – добавляет уже без нажима. Просто ставит границу. – Я не собираюсь каждый раз разгребать последствия твоего похмелья и твоей выборочной амнезии. Он выдыхает хрипло, как после удара. – Я устал, – говорит тише. – Устал молчать. Устал быть тем, кто потом с этим живёт. Он замолкает. Смотрит прямо, без привычной вежливой маски. Страшно. Но иначе уже не потянет. Он дёргает рукой, почти тычет пальцами Билли в грудь, мол «вот проблема». Билли перехватывает запястье. Жёстко, без намёка на ласку. Этим же нажимом он бы заткнул ему рот ладонью, если бы не почувствовал, что Стив уже сказал всё, что собирался. Пульс под пальцами быстрый, кожа горячая. Отпускать не хочется. Пара лишних секунд он всё же держит – не для демонстрации, а чтобы проверить себя: вчера это было «по пьяни» или руки всегда тянулись туда. Ответ не радует. Девятиклассница, что тёрлась об него у крыльца, в сравнении даже в расчёт не идёт. Там пусто. Здесь нет. Он резко отпускает. Руку прячет в карман. – Всё? – спрашивает сухо. Голова чуть запрокинута к стене, взгляд жёсткий. Вариантов реакции в голове много. Самый знакомый – перевести всё в драку, закончить день кровью и косяком в личном деле. Больно проще, чем честно. Но Стив поднял не кулак, а разговор. Билли выдыхает и упирается спиной в шкаф. – Ты хочешь, чтобы я сейчас сказал, – голос меняется, становится нарочито «правильным», – «прости, я был в ноль, я накосячил, давай поговорим»? Собственная интонация его коробит. Он делает её ещё гуще, чтобы точно не прозвучало как извинение. – Тебе так легче? – бросает он. – Что ты вообще ждал от меня услышать, Харрингтон? Фраза про «ты мог уйти» встаёт в горле. Всё-таки вылетает: – Ты мог уйти. Он сам слышит, насколько это грязный ход. Тянуть вниз второго, если сам тонешь. В голове крутится одно слово, от которого тошно: проверка. На отвращение. На границы. На то, сколько ему позволено, пока не оттолкнут. Вчера нажал на газ до упора, пока изнутри не полезло то, от чего отворачивался годами. По факту он воспроизвёл всё, чего всегда боялся в себе. Только адрес сменился. От этого особенно мерзко: тело не увидело разницы между парнем или девушкой, мозг подключился позже. Он коротко сглатывает, смотрит куда-то над плечом Стива. – Не жди от меня оправданий, – голос хрипнет, но он не ровняет. – Я к тебе пьяный больше не подойду. Вот максимум, что могу обещать. Плечи на мгновение проседают, потом он будто силой выравнивает их. Надевает очки, как привычный щит. – Да и... было весело. Но я был пьян. Тут не о чем говорить. Уголок рта дёргается в кривой ухмылке, но смеётся он уже не над Стивом, а над тем, в какое болото их занесло. Стив слушает до конца. Не перебивает. Не потому что хочет «понять», а потому что слишком устал спорить. Каждое слово ложится фоном, как шум вентиляции. Когда пауза наконец провисает между ними, он стоит ещё пару секунд. Злость не уходит сразу, она всё ещё держится под кожей. – Славно, – говорит он. Одно слово, как рубильник. Голос хриплый, выбитый. – Тогда просто держись от меня подальше. Без позы, без угроз. Это предел. Он делает шаг вперёд. Плечо задевает плечо жёстко, намеренно. Не удар, а финальная точка. Линия через крыльцо, через вчерашний смех, через ту самую близость, от которой до сих пор сжимает грудь. Разворачивается и уходит. Билли проводил его глазами и коротко хмыкнул, всё ещё ощущая удар плечом не в кость, а глубже. Конец тому, что даже толком не началось. Вопрос снят. Коридор. Жизнь идёт так, будто ничего не было. Стив идёт быстро, почти на автопилоте. Плечи всё ещё каменные, шаги резкие. Взгляды цепляются за него, но он их не замечает. Если сейчас остановиться, всё полезет обратно. У кабинета он сбрасывает скорость. Делает вдох. Ещё один. Проводит ладонью по лицу, будто стирает с него лишнее. – Эй, – голос Робин ловит его безошибочно. Она стоит, прислонившись к стене, болтает ногой. В руках тетрадь, вся в стрелках, ремарках и в стикерах. – Я уже решила, что тебя похитили фанатки школьного баскетбола. – С намёком прикусила она губу. Стив дёргает уголком губ. Улыбка выходит кривой, но всё-таки выходит. – Так и было, – отвечает. – Но я выжил. Робин кивает, принимает это без дополнительных вопросов. Просто остаётся рядом – плечо в сантиметре, не ближе. Звонок режет воздух, они заходят в класс. Урок вязко тянет. Учитель говорит про причины и следствия, даты, формулы, а Стив пишет в тетради ровные строчки, как будто если рука занята, голова заглохнет. Не глохнет. Мысли снова возвращаются к голосу, к рукаву, к тому, как просто было бы всё спустить в драку. И к тому, что он единственный это испытывает. Билли плевать. Снова давит ручку до хруста. Ослабляет пальцы, выдыхает. Дальше – ещё урок, библиотека, шум столовой. Обычная школьная лента, которая раньше убаюкивала, сегодня просто не даёт тонуть. Остаётся только пытаться убедить себя, что это временно и скоро всё станет как всегда. Билли остаётся в коридоре ещё на пару секунд, потом выпрямляется и идёт обратно в кабинет. По дороге внутри становится холодно и скользко. Томаса вроде нигде нет, но привкус такой же. Кто-то его кожей обмазал полы. Класс гудит по расписанию. Мел скрипит по доске, учитель выводит тему, как всегда. Горшок с кактусом стоит ровно, керамика чистая. На нём больше нет нелепых рожиц, усов и ругательств, исписанных фломастером. Билли шмякается на своё место, закидывает руки на спинку стула и утыкается взглядом в доску. Лицо пустое, плечи расслаблены, рот не работает. – Что за дела? – шёпотом тянет Джейсон, наклоняясь ближе. – Куда он тебя так тянул? Билли закрывает глаза, устало проводит ладонями по лицу. Молчание висит. Он никому ничего не должен. А если бы вдруг и решил объяснить, нормального предложения всё равно не соберёт. Снизу, из-под парты, слышится довольное фырканье. Патрик распластался на двух стульях, высовывается и по привычке лезет в чужое. – Ого, личная жизнь, да? – ухмыляется МакКинни. – Отношения выясняли, голубки? Билли убирает руки с лица, медленно поворачивается к нему и пару секунд просто моргает. Улыбка поднимается неторопливо. – Не умничай. Крути бланты и торгуй дальше, обезьянка, – выдаёт он слишком спокойно для такой расистской шутки. Ударил ниже пояса, и оба это считывают. Тот снова уходит под парту, уже без прежнего довольства. Джейсон делает вид, что ничего не услышал, сильнее зарывается в тетрадь. Остаток дня Билли ходит тихий и колкий на автопилоте. Любое обращение в упор натыкается либо на кривую, неприятную шутку, либо на прямое «отвали». К обеду слухи про утренний рывок уже ползают по школе, но до него доходит только общий фон: взгляды задерживаются на секунду дольше. Этой секунды хватает, чтобы он приподнял бровь – и народ тут же вспоминает, что у них есть свои подносы, тетради, ботинки. Всё что угодно, лишь бы не его глаза. Звонок рубит последний урок. Билли встаёт одним движением, не дожидаясь ни Джейсона, ни остальных. Учебник летит в сумку, дверь толкается плечом – и он уже в коридоре. – Харгроув! – догоняет голос Карвера. Джейсон, спортивная сумка в кулаке, дыхание сбито, улыбка по старой памяти. Рука тянется к его плечу, но замирает в воздухе: вокруг Билли сегодня явный контур из шипов. Рука возвращается в карман. – Сгоняем в магазин перед тренировкой? – голос намеренно весёлый. – С той тёткой увидимся, а? – Я не приду на тренировку, – отрезает Билли, даже не замедляясь. Карвер встаёт, как вкопанный, посреди потока. Смотрит ему вслед, голову чуть наклоняет, глаза сужает. Потом тяжело выдыхает и поворачивает в спортзал один. Билли добирается до фойе и просто садится на жёсткий пластиковый стул у окна. Смотрит в стекло. Там вместо вида – размазанные дождём куртки и зонты. Макс замечает его быстро. Шаги сначала уверенные, она уже открывает рот, но тут же захлопывает и откладывает вопросы, потому что знает это выражение лица. Оно проверено годами. Дастин пробегает мимо, машет ей с улыбкой. Она машет в ответ и снова опускает взгляд на Билли. – Поехали? Он кивает и поднимается. Без комментариев про скейт, без привычного тычка по поводу её одежды или оценок. Дома разговоров тоже нет. Билли даже не включает музыку. Макс решает дать ему время и уходит в комнату, копается в кассетах и тетрадях, а мысленно возвращается к его лицу, от которого почему-то неприятно. Не хочет ему сочувствовать, но по-другому не получается. У мусорки Билли высыпает в пакет чек, смятый коробок от сигарет и один окурок , странно пригретый в кармане. Бычки он никогда не хранит. Мусор должен валяться там, где ему место, если, конечно, этот мусор не несёт в себе какой-то смысл. Неделя тянется странно – и быстро, и с занозой. Даже мельком, даже когда расстояние в коридоре – метр, он не смотрит в сторону Стива. Вырезал его из пространства, как вырезают лишнюю физиономию с общей фотографии. Он снова становится тем Харгроувом, которого Хоукинс знает и боится. В обеденный перерыв он с Патриком прижимает какого-то девятиклассника к автомату. Джейсон стоит рядом, руки в карманах, взгляд ленивый, улыбка повседневная. Вроде не участвует и сохраняет доброжелательный образ, а вроде и не пытается это остановить. Крисси жмётся чуть в стороне. Смотрит в пол, делает вид, что это её не касается. – Говори нормально, мелкий, – голос у Билли низкий, без крика, но с настойчивым металлом. – Кого ты там тупым называл? Парень заикается, мотыляет головой, слова путаются. Патрик уже готов навернуть очередную шуточку про родителей, но Билли смотрит на него так, что тот захлопывает рот. Тут дозу унижений выдаёт один человек. Распорядок становится стабильным, как плохая погода. Утренние уроки он проводит в полусне. Бледный свет из окна даже не пытается греть. На парте – жвачка, тетрадь с педантичным аккуратным почерком, явно не его труд. Ручка, которой он ритмично бьёт по столу. Учитель раз за разом делает замечания на заднюю парту – получает в ответ спокойный пустой взгляд. После школы – за угол с Патриком. Блевотно-сладкий Red Bull, табак с ментолом и какая-то девчонка с полурасстёгнутым пуховиком, которая каждый раз приходит к Патрику, но заглядывается на Билли. Он знает. И ей не мешает. Он сидит на перевёрнутом ящике, фильтр тлеет между пальцами, затяжки медленные, вдумчивые. Небо обещает первый снег, сухой ветер только поддакивает. – А Стив, кстати… – Патрик подкидывает камешек, ловит одной рукой, строит из себя большого комика для девчонки. – Заткнись, – спокойно перебивает Билли, даже не поднимая глаз. Джейсон стряхивает пепел, морщится: – Томас тоже пропал куда-то. Теряем бойцов. – Ну, у кого-то бойцы, у кого-то коллекция, – не отстаёт Патрик. Билли знает: если сейчас сорваться, это будет признанием. А признаний он себе не разрешает. Он лениво щёлкает пальцами и отправляет горящий бычок точно в его кисть. – Ой. Не заметил, – без единой эмоции. Патрик шипит, отдёргивает руку, мат проглатывает сквозь зубы. Смех подыхает. Пауза повисает, для всех неловкая. Для Билли – рабочая тишина. Даже уютно, когда всем некомфортно. По вечерам – сборы. У Джейсона дома или ещё где, где родители уезжают. Выпивка, заезженные пластинки. В комнате появляется кот – потерянный и не к месту. Билли не сдерживает улыбки при его виде, щёлкает пальцами, зовёт, усаживает на колени, пока чужая девчонка пытается сесть туда же. Кот выигрывает. Шум, визг, кто-то в третьем углу ставит один и тот же трек. Билли смеётся там, где от него этого ждут. Иногда позволяет девушкам вцепиться в шею, задирать майку, выдыхать ему в кожу. Руки находят привычные траектории. Всё работает. Только внутри пусто, как в выгоревшем доме. Там, где раньше появлялся один человек, звук теперь не включается вообще. Поздними ночами – свидание с машиной. Кольцевая, чёрный асфальт, фары откусывают из темноты куски дороги. Он давит педаль сильнее, не наслаждается, а просто давит. Старую заправку намеренно объезжает по дуге. Пытается убедить себя, что это просто свалка выдуманных воспоминаний, а не какой-то алтарь тишины. Дом он обходит по широкому кругу. Во двор заходит со стороны соседского забора. На заднем крыльце – сигарета за сигаретой. Дым уходит вверх вместо слов. В один из вечеров Макс всё-таки выходит и пытается с ним заговорить. Длинный свитер, разные носки. Она замирает в дверях: – Билли, ты… – Иди спать. Ни громкости, ни злости. Просто короткий обрубок. Он даже голову не поворачивает. Билли пытается выжечь всё, что делает его мягким. Макс тоже в этом списке. Неделя для Стива проходит неровно, ему подкрутили реальность на полтона ниже. Дни тянутся, но не застревают: он просто проживает их один за другим, без всплесков, без провалов. Как будто выключил внутри лишние кнопки, чтобы ничего больше не резало. Он старается не думать о Билли. Правда старается. Вышвырнуть, выдавить, оставить в памяти как эпизод – странный, неприятный, законченный там, в пустом кабинете, ударом плечом и сухим: «Держись от меня подальше». Большую часть времени это почти работает. Иногда имя всплывает само: в шуме коридора, в резком смехе где-то позади, в запахе сигарет, который заносит с улицы. Каждый раз Стив словно ловит себя за руку, резко, зло, будто хочет содрать с кожи саму память. Ненавидит себя не за Билли, а за то, что вообще пустил это внутрь. Робин рядом почти всегда. Тащит его на переменах к окну, в библиотеку, на лавку у входа, болтает о кассетах, о странных словах из радиопередач. – Видел вчерашнюю серию? – бросает она однажды, жуя жвачку. – Нет. Я рано уснул. – отвечает он и даже пытается усмехнуться. Это ложь, спать сейчас трудно. Дастин тоже держится рядом, дёргает за рукав, затягивает в свои теории и школьные драмы. Стив слушает, иногда смеётся. С ними просто. И от этой простоты потихоньку становится легче. Он правда остывает. Не сразу, но день за днём это притяжение теряет форму, становится тупым и далёким. Он всё ещё иногда вспоминает и тут же злится на себя, но уже не тонет – просто сильнее стискивает зубы и идёт дальше. К середине недели усталость накрывает плотно. Не физическая – внутреннее ощущение, будто он всё время держит спину прямо, даже когда сидит. Вечером он возвращается домой позже обычного. Дом встречает его тишиной. Чистой, натянутой. Свет в гостиной включён. Уже на пороге ясно: что-то не так. Отец ждёт у стола, неподвижный, руки сжаты в кулаки. Анна стоит в стороне, у лестницы, с бокалом в руках. Смотрит так, будто уже всё услышала и всё равно боится подтверждения. Отец не зовёт – рявкает. Голос, от которого живот сжимается раньше мысли. – Иди сюда. Стив не подходит – его подзывают, как вещь, которую забыли убрать на место. Он делает шаг, ещё один. Спина напрягается. – Ты вообще понимаешь, сколько мы в тебя вложили? – отец произносит это спокойно, расставляя слова, как удары. – Образование, репутация, связи. Мы дали тебе всё. Стив молчит, горло перехватывает. Смотрит не в лицо, а на пуговицы рубашки, на гладкую ткань. Поднять глаза – значит получить ещё. – Посмотри на себя, – взгляд отца проходит сверху вниз медленно, с брезгливой тщательностью. – Мы растили человека. А получили… – пауза, тяжёлая, подчёркнутая. – Брак. – Пап, я ничего не сделал, – звучит слишком тихо. – Не ври мне, – резко обрывает он. – До меня доходят слухи. И я не собираюсь выставлять семью на посмешище из-за такого идиота, как ты. Анна делает глоток, бокал звякает о ноготь. На него не смотрит. От этого внутри что-то окончательно проваливается. – Если тебе чего-то не хватало, – продолжает отец, – это можно было исправить. Врачами. Деньгами. – Он коротко, зло усмехается. – Но если ты сам решил всё испортить, я этого не позволю. Руки у Стива дрожат, он сжимает пальцы в кулаки, вдавливая ногти в ладони. Стыд, злость и тупая боль перемешиваются в один ком. Никто даже не пытается разобраться, просто ставят диагноз вслух. Отец подходит ближе, запах одеколона и алкоголя бьёт в нос. – Из тебя хотели сделать мужчину, – голос поднимается. – А получилась какая-то мерзость. Он морщится, будто слово режет язык. – Ты сам понимаешь, что с тобой не так? Анна поднимает взгляд всего на секунду и снова прячется в бокал. – Ты испорченный продукт, – говорит отец почти ровно. – Дефект. И знаешь, что делают с дефектами? Первый удар прилетает без предупреждения. Никакого замаха – просто резкая боль в щеке, звон в ушах. Пол на секунду уезжает в сторону, Стив еле удерживается. – Мы дали тебе всё, – орёт отец уже в упор. – А ты выбрал быть ничтожеством! Он хватает Стива за воротник, дёргает на себя, трясёт. – Думаешь, ты особенный? Думаешь, мир будет с тобой нянчиться? Нет. Таких ломают. Если не я – кто-нибудь другой. Дальше всё разваливается на куски. Тяжёлые, глухие удары. Тело вспыхивает болью пятнами – рёбра, плечо, живот. Стив инстинктивно закрывается, сгибается, но это не спасает. Его толкают, он бьётся спиной о край дивана, дыхание сбивается, рот наполняется тёплым металлическим привкусом. Он не кричит. Не потому что не больно – потому что знает: крик только подольёт масла. Сквозь гул в голове всё равно пробивается голос отца – обрывистый, сорванный, с тем же знакомым отвращением, которое всегда висело где-то в воздухе, просто раньше не было так громко. – Посмотри на себя, – бросает он сверху. – Жалкое зрелище. Слова сливаются в один тон. Анна встаёт. Стив чувствует это скорее кожей, чем взглядом. Надежда вспыхивает рефлексом, без разрешения. – Хватит, – говорит она негромко. – Ты его убьёшь. Отец отступает резко, как будто сам испачкался. – Не дай бог это окажется правдой, щенок, – выдыхает он холодно. – Твоя мать помолится за тебя в пятницу, гадёныш. Шаги вверх по лестнице ровные, уверенные. Дверь хлопает. Благоверная «мать» остаётся на месте ещё пару секунд, наконец смотрит на него – пусто, скользяще, как на мебель, которую поцарапали переездом. Потом разворачивается и тоже уходит. Стив остаётся один. Он медленно оседает на диван, сгибаясь пополам. Всё тело ноет, пульсирует в такт сердцу. Сильнее всего давит не кожа и не рёбра, а чужие формулировки, застрявшие внутри. Люстра режет глаза. Дом снова тихий, чистый, дорогой, как в рекламных буклетах. И в этой идеальной тишине ясно одно: места для него здесь нет и не будет. Он сидит так какое-то время, не считая минут. В доме слышно только своё дыхание и редкие шаги наверху. Бассейн за стеклянной дверью отливает голубым – спокойным, чужим. Стив пытается подняться, но тело дрожит, как после долгого холода. Боль расползается под кожей, а сверху на неё ложится тяжёлый, липкий слой, от которого не вдохнуть до конца. Он опускается ниже, сползает на пол у дивана. Локти упираются в колени, пальцы сжимают лицо. Плечи дёргаются .Первый звук вырывается тихим, сломанным вдохом. Стив тут же зажимает рот ладонью – привычка: за слёзы тоже прилетит. Он плачет беззвучно, судорожно, неловко, слишком долго этого не делал. Слёзы падают на ковёр, расползаются тёмными точками. Ладонь вдавливает их обратно в глаза, зубы сжаты до боли в челюсти, но это не останавливает. Внутри всё крошится медленно. Он плачет не из-за ударов. Из-за того, что в этом большом, светлом доме ни в одной комнате не нашлось места, где можно было бы просто быть живым. Нил с Сьюзен возвращаются через неделю. Время за эти дни успело и растянуться, и сжаться. В любом случае, Билли не рад их появлению. Встречает их натянутой ухмылкой. Нил хлопает по плечу, проверяя, не размяк ли объект воспитания. Сьюзен обнимает вяло. Холоднее её объятий, наверное, только слова, сказанные в старом кабинете, которые из головы уже не выколотить. Макс к их приезду убрала весь дом. Ставит тарелки, рассказывает что-то про школу. Нил смотрит на неё с интересом, с липким любопытством. На детей так не смотрят. Макс от его взгляда всегда сжимается, но улыбается так, будто в этом нет ничего странного. Игнорировать это не получается. Даже у него. Остатки совести, которые он так старательно вытравливал, пару раз шевелятся и в итоге выталкивают его в коридор. Он подходит к двери Макс. Та приоткрыта. Она сидит на полу спиной к нему. Плечи дёргаются, нос красный, кисточка мельтешит. Билли заходит без стука, закидывает руки за голову и просто падает на её кровать. Белая майка, чёрные шорты, грудь ходит ровно, язык упёрто молчит. Она чувствует его, но не оборачивается. Не потому что обиделась, а потому что уважает его нежелание разговаривать. Он тяжело выдыхает, тянется к первой попавшейся штуке на кровати – маленькой фигурке супергероя. Берёт в ладонь, вертит, делая вид, что разглядывает. – Домашку делаешь? – вылетает первое, что нашлось. Макс мотает головой, шмыгает и, наконец, поворачивается. В руках у неё дерево. Та самая звезда с неровными лучами. Его работа. Медленно отдаёт в руки владельца. Теперь она покрыта краской. Середина выкрашена в глубокий тёмно-синий, как ночное небо над стоянкой. По синему накапаны мелкие точки охры и белого – кривые, живые, как пятна на спине оленя. Один луч залит тёплым оранжевым, другой перехвачен полосой блекло-красного, как огни у «Старкорта», когда их уже выключают. Края обведены чуть дрожащей чёрной линией – попытка удержать форму, чтобы звезда не расползлась. Он узнаёт её скорее пальцами, чем глазами: щепки у основания, маленький скол на одном луче. Тогда он думал о чужих прицелах на теле и вырезал эту штуку, потому что в голове не было ничего, кроме неба и кожи. Сердце делает короткий, неприятный рывок. В горле пересыхает. – А что это тогда? – голос выходит ленивее, чем он себя чувствует. Краска ещё не высохла, липнет к коже, оставляет на пальцах след. Он смотрит на цвета, на точки, потом на неё. – Перекосила, – хмыкает он. – Лучи кривые. Пальцы, вместо того чтобы отдать, сжимают звезду крепче. – Так красивее, – отвечает она упрямо и вытирает нос рукавом. – Как живые. Он отворачивается к стене, чтобы не ловить её взгляд. Звезду не кладёт обратно. Остаётся лежать с ней в руке, как с чем-то лишним, от чего не получается избавиться. Она замечает это и только шире улыбается. – Можешь забрать её обратно. Я просто хотела порисовать. Билли хмыкает и поднимает на неё взгляд. – Не такая ты уж и бестолковая, да? **** Звезда на тумбочке рядом с кроватью выделяется слишком ярко среди пепла, как женская косметичка со стразами, которую Билли всё ещё не вернул Бекке и которая пылится где-то на дне рюкзака. Окно не закрыто. Волосы разбросаны по подушке и двигаются по ткани с каждым беспокойным движением. Город спит и видит сны, а он видит одно и то же нежеланное лицо, которое навязчиво сверлит извилины. Напоминает о себе, впивается в мысли и не уходит. Билли сам его позвал, а оно, вопреки всем правилам, осталось. Очередной школьный день. Живые коридоры, где пространство ощущается реальнее, чем люди в нём. Бекка стоит у колонны и, заметив Билли, плотнее прижимается к какому-то парню из двенадцатого. Смеётся громче обычного: – Да ну, правда? Всё это посвящено ему, а его уже тошнит от таких прямых, дешёвых намёков. Задняя часть здания, коридор между чёрным входом и бассейном. Патрик напевает незамысловатый мотив, пощёлкивая длинными пальцами. Крисси стоит рядом, и только ослепляющей улыбки Джейсона не хватает для полного комплекта. – И? Долго его уже нет? – без особого беспокойства спрашивает Билли, разглядывая её светлые локоны. – Не знаю. Он вчера перепил. И я должна была остаться, но… – она оправдывается. Непонятно даже, перед кем. Он закручивает губы в трубочку и смотрит, как она нервно хмурится. – Вообще-то Джейсону стало обидно. Могла и посидеть, – добавляет Патрик. По большей части не из-за дружбы, а чтобы пристыдить и поглумиться. Билли тяжело вздыхает и трёт переносицу. Кажется, что он застрял в этом: в чужих разборках, в чьей-то личной жизни и несмешных приколах. – Я вообще-то… – начинает она и почти решается озвучить недовольство, но быстро понимает, что здесь её слушать никто не будет. Билли уводит взгляд в сторону, неловко проводит пальцами по усам и замечает первые белые точки. Снег медленно падает на асфальт и тут же растворяется в мокрой земле. – Эй, Крисси. Пошли на улицу, – говорит он. Она удивлённо задирает голову, скептически качает, но, поймав его взгляд в сторону двора, непроизвольно улыбается новому сезонному приветствию и выходит вместе с ним. На холоде изо рта у обоих идёт пар. Крисси протягивает ладонь, ловит несколько снежинок и натянуто смеётся: – Ого… Билли молчит, прислонившись к стене. Наблюдает в компании человека, который тоже делает не то, что хочет, а то, что от неё ждут. – Ого, – сухо повторяет он и переводит взгляд на её профиль. – Я люблю снег. Правда, люблю зиму. С детства обожала каток и когда мы с мамой заходили в кофейню, то… – рассказывает она с улыбкой, но уголки губ дёргаются, выдавая напряжение. – Ты же не хочешь с ним быть. Верно? – перебивает Билли, вскрывая главную мысль, как скальпелем и без анестезии. Она замирает. Молчит. Глаза за секунду теряют фальшивый блеск и становятся стеклянными. Ещё пару честных ударов – и они треснут, а слёзы пойдут по осколкам. Билли снова ловит себя на том, что искренность делает людей красивее. – Я его люблю. И мне нравятся наши отношения, – она отчаянно пытается не дать шву разойтись. – Врёшь. – Не вру, я… – резко оборачивается она, хмуро смотрит на него, но он не улыбается и не издевается. Брови у неё постепенно расслабляются, защита сползает. Крисси становится ясно: её подозрения были не пустыми, с Билли в последнее время действительно что-то не в порядке. Считать, что он просто мудак, может только тот, кто либо слишком туп и способен только криво шутить, либо тот, кто рядом с ним даже не дышал. – Я правда люблю Джейсона. Когда мы вдвоём, он совсем другой. Не такой, каким вы его видите. Снег идёт беззвучно, подбирается к ним со всех сторон. – Я боюсь сделать что-то неправильное. Боюсь, что он меня бросит и я его потеряю. Боюсь, что люди начнут думать, что я такая же, как все его прошлые. Это сложно. И страшно, – она сжимает запястья и трёт шею. Костяшки красные, на указательном и среднем пальцах кожа стёрта. Билли не раз замечал: она напрягается, когда Джейсон пытается поднять её на руки. Часто убегает в туалет без причины и слишком долго вертит в руках шоколадки, которые Карвер приносит к предпоследнему уроку. Он не знает, что именно всё это значит, но запомнил. – Карвер тебя не бросит. Хоть истери, хоть кричи. Этот каблук тебя обожает, – бросает он. Крисси сомнительно улыбается, брови снова дрожат. – Так что не ссы. Скажи ему прямо, если что-то не так, – он удерживает её взгляд и опускает глаза в землю. – Зачем ходить вокруг да около, если можно поговорить? – бросает в пустоту. Вопрос мучает их обоих. Крисси дышит свободнее. С тех пор, как Джейсон начал вечно зависать с Билли, она и сама заметила определённые моменты. Первое, что бросилось в глаза: Харгроув меняется каждый раз, когда кто-то упоминает прошлого короля школы. Либо улыбается, либо злится, либо резко замолкает. Реакции разные, смысл один: рядом с этим именем он никогда не остаётся прежним. Перемены не приходят ниоткуда, так же как холод с улицы не отрывается от погоды. Для каждого человека существует собственный первый снег. – Стив, – он поднимает голову и натыкается на Робин. Её взгляд цепляется за лицо мгновенно, без промаха, словно она всегда знала, куда смотреть. – Эй, – она уже рядом, слишком близко. Тянет руку к его щеке, но в последний момент останавливается. В голубых глазах – чистая тревога. – Ты что, с пятого этажа свалился? Нижняя губа рассечена, корочка подсохшей крови тянет кожу, и при малейшем движении рот обжигает жгучим уколом. Глаза серые, потускневшие, под ними усталые тени. На щеке свежая ссадина, красная, с неровными краями. Нос ноет изнутри, будто его надломили и забыли собрать обратно. Он открывает рот, чтобы выдать привычное «всё нормально», но она не даёт. – Не-не. Даже не начинай, – Робин цепляет его за запястье. – Пошли. – Робин, серьёзно, это… – Потом, – обрубает она и тянет его вперёд, лавируя между учениками. В её резких движениях нет раздражения, только живая, нервная забота. Стив и не сопротивляется. В этом есть странное облегчение: когда кто-то решает за тебя, где тебе сейчас быть. Медпункт пустой, тихий, пахнет спиртом и старой ватой. Робин усаживает его на кушетку, лезет в шкафчики, бурчит себе под нос, будто тишина – враг, которого нельзя подпускать близко. – Ну конечно, медсестры нет. Классика, – она оборачивается к нему с ваткой в руке. – Сиди и не дёргайся, герой. Когда касается его щеки, он вздрагивает. Не от боли – от контраста. Прикосновение аккуратное, живое. Ничего не ломает. – Больно? – спрашивает она уже тише. – Терпимо. Робин фыркает. – Ага. «Терпимо» – твоё второе имя. Она клеит пластырь на нос ровно, с вниманием, не торопясь. Взгляд аккуратно проходится по рассеченной брови и хмурится каждый раз, когда она трогает его лицо. Стив не дёргается, а ей будто ещё больнее. – Вот. Теперь ты официально выглядишь как герой второго плана в очень плохом боевике. Он криво усмехается впервые за утро. Не потому что смешно, а потому что рядом с ней можно позволить себе хоть какую-то реакцию. Обеденный перерыв. После него – снова подготовки к экзаменам для старших. Карвер так и не объявился, и вместо подруг, других девочек из группы поддержки и Патрика, Крисси идёт рядом с Билли. Ей правда стало интересно, что он ещё может вытащить из себя неожиданного. Он не спешит, подстраивается под её шаг, хотя ей всё равно приходится неловко догонять. Библиотека забита людьми. Чем ближе к двери, тем сильнее он сбавляет ход. Каннингем тоже замедляется, косится с вопросом. – Не хочешь идти? Мимо протискиваются девочки из её класса, перешёптываются, бросают быстрый взгляд и тут же делают вид, что им всё равно. Билли отвечает усталым взглядом и закатывает глаза вместо комментария. – Пойдём, – кивает носом на вход, уступая ей дорогу. Он смотрит в пол: стоит начать рассматривать лица, снова начнёт искать. – Крисси! Сюда! – зовут её от центрального стола. Она улыбается, машет рукой, но снова оборачивается к нему, решая, что не хочет растворяться в общей толпе. С самым шумным заводилой школы, как ни странно, сейчас спокойнее. – Сядем за стеллажами? Билли пожимает плечами и молча идёт следом. Патрик, Карвер, девчонки – всё равно, лишь бы забить голову чужими голосами. Внутри душно. Окна нервно запотели, на стекле размытые пятна от чьих-то ладоней и отпечатки пальцев. Одни грызут ногти и стучат ногой по полу, другие зевают и смеются, демонстративно показывая, как им плевать на подготовку. Крисси раскладывает листы. Билли открывает тетрадь, смотрит на бланк и не ставит ни одной цифры. Ответы нужно искать, а у него нет сил дочитать даже вопрос. – Помочь? – мужской голос режет по тишине между ними. По спине, по рукам, по затылку всё встаёт дыбом. Билли поднимает голову и натыкается на серый, ледяной взгляд Томаса, но застревает не на нём. На человеке, что проходит позади. На щеке у Стива свежая ссадина, губы сжаты, в уголке треснувшая кожа. На носу аккуратно приклеен пластырь, явно не его почерк. Чьи-то осторожные пальцы возились, выравнивали. Тетрадь под рукой превращается в кардиограмму. Строки перестают быть текстом – остаются рваные линии и чёрные пятна. – Да, было бы славно. Я тут не поняла… – голос Крисси постепенно тонет в гуле мыслей. Томас наклоняется к ней, чёрные пряди закрывают учебник. «Кто его так приложил?» Ручка срывается с клетки, упирается в край страницы. «Джонатан? Опять за Нэнси сцепились? Они вообще ещё…» «Карвер? Бред, он же его собака на поводке с средних классов». «Патрик? Этот только языком работает, даже по рассказам тёлок». Рука замирает. Чернила капают в одной точке и расползаются тёмным кругом. Он щёлкает пальцами по полю тетради, как по краю пепельницы. Ноль эффекта. За окном тянет мелким усталым снегом. Его видно только в просветах между стеллажами и чьими-то спинами. Иногда ветер прижимает хлопья к стеклу, и на секунду всё белеет плотной рябью, как на сбитом экране. Крисси делает вид, что утыкается в конспект. Сдвигает тетрадь так, чтобы краем глаза видеть и окно, и Билли. Иногда взгляд срывается с бумаги и цепляется за просвет между стеллажами. Там тёмный свитер, чуть поднятые плечи. Стив сидит дальше, у окна, и при этом кажется ближе всех. Билли снова опускает глаза. Перед ним цифры, перемешанные с кривыми буквами. Ни одной законченной мысли. «Кто вообще имел право так его трясти?» Он тут же отталкивает это. На лице наружу выходит только одна деталь: тонкая морщина между бровей. Крисси пару раз поднимает взгляд: сначала на него, потом туда, в проход. Ей видно, как у Билли напрягается кисть и как каждый раз он сильнее вдавливает ручку в бумагу, стоит только случайно найти Стива глазами. Учитель у доски монотонно что-то объясняет, размахивая мелом. Слова превращаются в шум. Часы на стене отчётливо тикают – не до конца занятия, а до конца каждой секунды, которую Билли тратит на чужое лицо вместо собственных проблем. Звонок рубит последний отсчёт. Стулья визжат по полу, ученики поднимаются. Головы просятся на воздух – выдохнуть после задач и формул, посмотреть на снег уже не через запотевшие окна. Тетрадь перед Билли оказывается смятой, только тогда он осознаёт, сколько раз сжал кулак. Стив выходит из библиотеки вслед за Робин. Руки в карманах, шаг тот же, лицо спокойное, отрепетированное. Билли провожает его взглядом из-за стеллажа и только после этого переводит глаза на Крисси напротив. Она сидит с приоткрытым ртом, глазами на весь коридор, пару раз нервно моргает и захлопывает тетрадь. Он резко выпрямляется. – Иди, – бросает ей. Она дёргается, собирая листы, но не понимает: – Куда? Каннингем искренне теряется, не улавливая, что именно его так встряхнуло. Билли дёргает плечом, раздражение в голосе не маскирует тревогу. – К нему, – кивает подбородком на дверь. Объяснять прямо он не станет, но за последний час она и так видела, куда у него всё время падает взгляд. Крисси замирает, сверля его глазами, как будто у него выросла вторая голова. – Зачем? – спрашивает она. В голосе нет страха или осуждения – только осторожное «ты уверен?». – Просто иди, – он легонько толкает её локтем, настойчиво, но без злости. В толчке больше просьбы, чем приказа. – Скажешь, что тебе нужно по учёбе. Или по баскетболу. Придумаешь. Живот скручивает от того, как сильно он сам себе надоел. Выдал себя с головой во второй раз за месяц. Крисси смотрит ещё секунду, и в глазах медленно загорается понимание. То самое, на которое он рассчитывал ещё утром, когда звал её смотреть первый снег. – Ну… ладно, – шепчет она. – Попробую. Собирает тетради ровной стопкой, прижимает к груди и почти бегом уходит к выходу. Хвостик вздрагивает и исчезает за стеллажом. После любого рывка остаётся откат. Билли валится лбом на сложенные руки, пальцы шарят в волосах в поисках кнопки отмены. Зачем вообще разговаривать, если можно всю жизнь ходить кругами? Крисси тем временем догоняет их в коридоре. Останавливается рядом и выглядит так растерянно, как будто это Стив сам внезапно подошёл к ней. – Привет… – она поднимает руку, машет Робин и Стиву, клеит на лицо улыбку, которая никак не хочет держаться. Робин взглядом медленно скользит по её ногам под джинсовой юбкой, задерживается дольше, чем нужно, и поднимает глаза к потолку, неловко чешет затылок. – Как ты? – Крисси спотыкается уже на первом слове и быстро уходит в безопасное русло. – Ты… сделал задания на сегодня? Джейсона нет, я подумала, может, у тебя есть ответы… Она переминается с ноги на ногу, покачивается корпусом и только потом решается всмотреться ему в лицо по-настоящему. Тело замирает, улыбка спадает почти незаметно. Вся нервозность стыдливо сбегает с лица, оставляя голое беспокойство. Она видит: подозрительно пустое, ровное выражение Стива не имеет ничего общего с тем, что оставили на коже чужие руки. В горле у Крисси дёргается, она сглатывает и спрашивает уже не из-за просьбы Билли, а по-честному: – Тебя… – слово застревает. – Всё в порядке? Голос тихий, всё ещё дрожащий, но теперь она слишком хорошо понимает, почему Билли толкнул её в коридор следом за ним. Стив сначала хмурится, не понимая. Не от злости – от усталости и внезапного выдёргивания из тихого вакуума обратно в людей. Он смотрит на неё пару секунд, будто проверяет, выдержит ли голос. – Я задание не сделал. И всё нормально, – отвечает ровно. Слова повисают между ними и не знают, куда падать. Пауза тянется, как перетянутая резинка. Стив чувствует, как где-то под грудиной снова начинает звенеть то самое ощущение нехватки – не боли, не желания, а пустого ожидания, которому он не собирается ничего отдавать. Робин сносит паузу плечом. Хватает его за локоть и уже разворачивает к выходу. – Ну всё, Харрингтон, – бросает с привычной иронией. – Хватит светских приёмов. Если мы сейчас не свалим, я опоздаю на урок и потеряю репутацию примерного гражданина. Она тащит его по проходу, не давая задержаться ни на одной мысли. Стив идёт, позволяя вести себя дальше по коридору, ощущая, как её пальцы крепко держат локоть. В этом хвате, в её шумной, упрямой поддержке ему действительно становится немного легче. Не хорошо – просто достаточно, чтобы не развалиться прямо здесь. После урока коридор снова взрывается звоном и голосами: звонок, смех, крики, хлопок дверей, рёв шкафчиков. Всё движется плотным потоком. Стив идёт рядом с Робин, плечо ноет под курткой, голова гудит ровно, как если бы между ним и остальными стояло стекло. Он смотрит вперёд, но видит не коридор, а размазанное пятно из лиц и цветов. Мысли тянутся лениво, цепляются одна за другую и тут же обрываются. Робин что-то рассказывает, он ловит только интонацию, отвечает коротким «ага». И вдруг – удар. Плечо врезается в чужое, сбой траектории. Из рук того, кто вынырнул из-за поворота, что-то выскальзывает и с сухим шорохом падает на пол. – Чёрт. Прости, – торопливо бросает Томас. Стив машинально опускает взгляд. У ног несколько фотографий, перевёрнутых картинкой вниз. Плотная бумага, белые края, ничего конкретного. Он даже не успевает попытаться что-то разглядеть. Томас уже на корточках. Движения нервные, слишком быстрые. Он сгребает фотографии ладонями, пальцы подрагивают, одна карточка выскальзывает – он ловит её так, будто это стекло. Заталкивает всё в портфель, бормочет ещё одно «извини» и почти сразу исчезает в толпе, растворяясь между спинами и рюкзаками, как будто его здесь и не было. Слишком быстро. Робин хмыкает. – Ого. Это же наш местный тайный агент, да? – улыбается, не вкладывая в происходящее ничего лишнего. Для неё это просто ещё один странный школьный эпизод. Стив замирает на долю секунды. В груди шевелится что-то неприятное, тянущее. Он хмурится и смотрит туда, где Томас только что исчез за чужими спинами. Не потому что видел что-то конкретное – он ничего не увидел. Дело в том, как тот собирал вещи. Слишком осторожно, слишком торопливо. Будто боялся не упасть, а быть раскрытым. Стив медленно выдыхает через нос. Пустота внутри чуть смещается, становится неровной. – Странный тип, – бросает тихо, больше себе, чем ей. Робин пожимает плечами и снова толкает его локтем. – В этой школе? Каждый второй. Они идут дальше, снова вливаясь в поток. Шум смывает детали, но ощущение остаётся – маленькое, цепкое, как заноза под кожей, до которой пока не дотянуться. Крисси сидит на качелях и смотрит, как Билли курит, прислонившись к холодной стойке. Цепи тихо звенят, белые носки кед ковыряют песок. Площадка пустая, из школы доносится глухой шум – там жизнь по расписанию, здесь маленький карман, вывалившийся из общего дня. – И потом он просто сказал, что всё нормально, – повторяет она уже третий раз. – Не хотел говорить, а девочка рядом быстро его увела. Билли лениво тянет цепь у неё за спиной, подкачивает качели на сантиметр туда, сантиметр обратно. Затылком упирается в металл, прикрывает глаза. Сигарета в пальцах, дым расползается по сырому воздуху и липнет к запаху мокрого железа. – Билли? – она косится через плечо. – Ты же о нём беспокоишься. Ответка за утро. Она тоже умеет попадать. – О ком? О Стиве, что ли? – он затягивается и выдыхает в сторону спортплощадки. – Плевать я на него хотел. Крисси не отводит взгляд. Ресницы дрожат, подбородок дёргается от холода. – Нет. – Качает головой. – Не плевать. Он коротко усмехается, воздух вылетает через нос. – С чего ты взяла? Мы с тобой вообще-то толком не общались. – Я вижу, как ты на него смотришь, – спокойно отвечает она. – Совсем не так, как на остальных. Он давится дымом. Кашель подступает к горлу, но он его глотает, не давая себе ни звука. Глаза слезятся, удобно списать на сигарету. – Я на всех так смотрю, – бурчит, отворачиваясь. – Не придумывай. Она молчит пару секунд, слушает звон цепей, потом всё-таки добивает: – Джейсон так на меня иногда даже не смотрит. Билли шмыгает носом, фильтр хрустит под пальцами. Сигарета дохнет вместе с терпением. – Ну вот и иди воспитывай своего Джейсона, – отрезает. – Чего ты от меня-то хочешь? Крисси опускает взгляд на ладони. – Просто хотела понять, – тихо говорит. – Он хороший. Билли фыркает. – Он заёбанный, – вылетает само. – Это, на секундочку, разное. Она поднимает на него глаза. – И тебе это нравится? Он хмурится так, будто она спросила что-то из учебника по биологии. – Мне вообще мало что нравится, – отрезает. – Просто он… – язык рвётся вперёд, но он тормозит, ищет безопасное слово. – Настоящий. Поняла? Не как ваш Джейсон, который даже злится по расписанию. Он смотрит вперёд, на пустые турники. Металл серый, песок серый, день серый. – У него, когда всё хреново, это видно. – Голос не падает, а гаснет. – Не прячет, но и не ноет как вы, нежные уроды. Крисси слушает. Подбородок дрожит, но шарфом не прикрывается, сидит открыто. – Ты тоже не прячешь, – говорит она. – Просто по-другому. Он косится на неё, прищур, как от фонаря в лицо. – Я просто смотрю, – пожимает плечами. – И тогда, когда вы в коридоре… – она запинается. – Ты не выглядел так, будто тебе плевать. – Передразнила она последнее слово. Он поджимает губы, цепь в его руке натягивается, качели замирают на полпути. – Я выглядел так, будто меня от всего тошнит, – сухо уточняет. – Это моё базовое состояние, куколка. Пауза вытягивается. Ветер шевелит её волосы, качели скрипят так громко, что слышен весь механизм. – Джейсон мне постоянно говорит о тебе, – продолжает она. – Калифорнийский парень, психопат, наконец-то нормальный игрок… И про Стива тоже. Что вы просто соревнуйтесь, кто круче. – Она морщится. – Но, честно, на конкуренцию это не похоже. Билли усмехается одним уголком. – Джейсон вообще много чего говорит, – отмахивается. – То же мне, болтливый блять. Он замолкает, губы дёргаются, язык сам ищет проблему. – А Стив… – имя вылетает мягче. – Просто оказался там, где его быть не должно. Всё. – В Хоукинсе? – наивно уточняет она. – У меня в голове, – вылетает чересчур честно и резко. Она краснеет сразу – нос, щёки, уши. Взгляд уходит в сторону, вместо слов вырывается короткое мычание-заглушка. Он хмыкает, рассматривая её реакцию. Раньше девчонок сбивал с ног комплиментами, теперь они краснеют от того, что у него в голове застрял другой парень. Отличный апгрейд. – Значит, всё-таки беспокоишься, – аккуратно подытоживает, глядя на окна школьного корпуса, где в стекле размазываются облака. – Иначе не посылал бы меня спрашивать, как он. Он молчит. Отнекиваться уже поздно, сам загнал. Она принимает паузу как "да" и улыбается. – А чего сам не спросил? Стесняешься? – Дура, а? – бормочет он и спотыкается глазами об её смех. Не звонкий, тихий, аккуратный, как звук, который не должен мешать соседям, но всё равно заливистый. Он выдыхает ровнее, чем чувствует, и качает головой. – Ну и срань. – Срань, – соглашается она, как штамп. – Ладно, пошли. Мне на тренировку. – Он поднимается, стряхивает песок с кед и бредёт к школе. Она встаёт следом. Лёгкий шаг, кеды шлёпают по асфальту. Заходит с ним в здание, провожает до спортзала. У дверей оба тормозят, как перед линией границы. Секунду стоят молча. Он чешет затылок, уже разворачиваясь к раздевалке, как она вдруг обнимает. Прижимается крепко, честно, без попытки удержать. Он сначала замирает, потом лениво кладёт подбородок ей на макушку и хлопает ладонью по спине. – Что это? Школа из меня педика делает, а ты ещё хочешь сплетен сверху подкинуть? – бурчит, глядя поверх её головы на стенд с кубками. – Иди ты, – улыбается Каннингем, отодвигается, машет напоследок и уходит по длинному коридору, растворяясь среди шкафчиков и плакатов. Билли остаётся ещё на пару секунд со спокойной, вымотанной улыбкой. Потом закатывает глаза: – Щас начнётся. И начинается. Раздевалка встречает не объятиями, а гулом голосов, хлопками дверей, влажными полотенцами. И Стивом, конечно. Тело автоматически подаёт команду "развернуться". Пятка уже ловит нужный угол: не столкнуться взглядом – и можно свалить домой. – Куда? Харрогрув, тебя и на прошлой тренировке не было, – голос Пигдена хватает за горячую руку. Тренер стоит прямо у входа, надутый, с секундомером на шее. Билли вдыхает, считает до двух, натягивает поверх лица вежливую наглость и разворачивается. – Мистер Пигги, – тянет равнодушно. – В раздевалку. Быстро. Или ты бросить решил? Тогда имей мужество и скажи в лицо. Он улыбается шире, чем надо. – Ой, не переживайте. Моего мужества на весь ваш спецотряд хватит. Ответ не нужен. Он проходит мимо, плечом задевает Пигдена – намеренно, но без драки. Шкафчик хлопает. Футболка слетает одним движением, открывая плечи, лопатки, шрам на боку. Холодный воздух хватается за кожу. На лавке сзади Патрик, жующий жвачку. – Крепыш, – присвистывает, разглядывая спину, как в первый раз, и резко по ней хлопает. Билли не реагирует. Главное – не смотреть туда, где сидит Харрингтон. Всё по отработке: шорты, майка, носки, кеды. Шкафчик закрыт, бутылка в руке, дверь – плечом. В зале разминка идёт по схеме. Бег по кругу, рывки, растяжка. Тело работает на автомате, как дрессированное. В какой-то момент он даже собой гордится: ни разу не повёлся проверить, как смотрится чужое лицо со свежими отметинами. Пришлось расплачиваться ушами – Патрик нёс хуйню без перерыва, не давая уйти в мысли. Пигден, устав орать "ниже" и "быстрее", смотрит на табло, потом на игроков. Похоже, чувствует: у Харрогрува сегодня всё идёт слишком гладко. – Разбиваемся на пары, качаем пресс, потом передачи, – орёт. – Быстро. Парни разбредаются по привычным связкам. Билли разворачивается к Патрику: – Пат… – МакКинни, ты сегодня с Энди, – рубит Пигден. – Покажи салаге пару приёмов. Патрик с показным сожалением перепрыгивает к худому первогодке. Билли закатывает глаза, уже зная, что сейчас будет. – Харрогрув… – Да, иду, – перебивает и без вариантов поворачивается к Стиву. Тот уже стоит у матов. Форма сидит ровно, плечи расслаблены, в глазах нехотя принятая готовность. Он явно заранее понял, с кем его сведут. Билли идёт прямо. Спина ровная, шаг жёсткий. Смотрит только в лицо, ниже сам себе запрещает. – Падай, принцесса, – бросает грубо, кивнув на мат. Стив ложится. Короткие шорты задираются, открывая полоску загорелой кожи там, где начинается бедро. Мат глухо проседает, лопатки врезаются в плотный поролон. Ноги сгибает, ступни упирает, колени поднимает. Живот напрягается, руки уходят за голову. Билли садится рядом, ближе не нужно, но он всё равно рядом. Воздух между ними спрессовывается, становится плотным и тягучим. Кеды фиксируют его ступни по бокам, ладони ложатся на колени. Кожа Стива горячая после разминки, влажная от пота. Билли чувствует её подушечками пальцев – гладкую, натянутую на круглой чашечке, и то, как под ней перекатывается сухожилие, когда Стив напрягается в ожидании. Никакой ткани. Только его ладони и чужие ноги. Пальцы сжимаются крепче, обозначая, кто тут держит, и оставляя себе лишнюю секунду этого тепла. Стив замирает, стараясь не дышать глубоко, чтобы грудная клетка не поднялась лишний раз. – Давай, – низко. – Работай. Стив тянет корпус вверх. Шея напрягается, линия лица меняется. Взгляд на секунду цепляется за чужой рот – линия губ жёсткая, но в уголке дрожит что-то, похожее на усмешку. Опускается обратно, выдыхает в потолок. – Раз, – считает Билли, растягивая слово. Звук вибрирует где-то в горле, отдаваясь под кожей Стива. Колени под ладонями заметно вздрагивают на подъёме и падении. Билли ведёт большими пальцами вниз, оглаживая внешний край коленной чашечки – движение, которое можно списать на поправку хвата, но Стив чувствует его как отдельное прикосновение. Как обещание. Мат холодный даже через одежду. Стив замечает это вторым делом, первым – руки. Ладони на голых коленях уверенные и близкие. Не просто держат – прожигают. Там, где пальцы Билли смыкаются на его ногах, кожа искрит. От простого давления внутри стягивается тугой узел. Не боль, а ощущение, от которого хочется скинуть чужие пальцы. Или вжать колени в эти ладони, чтобы получить больше. "Не смотри. Не думай". Второй подъём идёт резче. Колени дёргаются под его ладонями. Каждый раз, когда мышцы забиваются, он чувствует это по пальцам, как по проводам. Но теперь он чувствует ещё и кожу – её тепло, её влажность, то, как она натягивается, когда четырёхглавая сокращается под ней. Ток бьёт в обе стороны. Стив сглатывает – кадык дёргается, и Билли ловит это движение краем глаза, хотя смотрит строго вперёд. Волосы намокают у висков, пот прокладывает дорожки к шее. – Два. Счёт тянется, как резинка. Между подъёмами Билли делает паузу, не сбивая, а растягивая. Проверяет, сколько тот выдержит, пока колени в его руках. Пальцы смещаются, оглаживая внутреннюю сторону бедра у кромки шорт – там, где кожа тонкая и горячая. Как бы случайно. И вместе с этим проверяет себя: сколько сам выдержит, чувствуя, как поднимается и опускается чужое тело в такт дыханию, которое давно сбилось. Стив дышит чаще, но не срывается, не просит передышку. Каждый раз поднимается до конца, подбородок режет воздух, потом падает назад. В падении есть что-то неприличное. Откинутая голова, открытая шея, приоткрытый рот и разъехавшиеся колени, которые Билли продолжает удерживать, – и он рпздвигает их шире, чем требует упражнение. – Восемь, – бросает он, хотя цифра уже давно убежала, но кому тут сейчас важна математика? Важнее, что руки не уходят. Важнее, что подушечки пальцев всё ещё гладят влажную кожу, и Стив не просит их убрать. Взгляд падает на синяк под глазом, на аккуратный пластырь, на свежую ссадину. Всё это он уже видел днём, но рядом с напряжённым телом под ладонями терпеть это тяжелее. Пальцы сильнее впиваются в голые ноги, как попытка передать то, для чего нет слов. Ещё один подъём. В верхней точке лицо Стива оказывается ближе, буквально в нескольких сантиметрах от него. Билли почти не дышит, чтобы не втянуть запах нагретой кожи, но глаза падают на губы, на скулы, на его же зрачки. Воздуха у Стива хватает на одно: заметить, как взгляд скользит по его чертам. – Кто морду раскрасил? – спрашивает Билли тихо, прямо в пространство между ними. – Кому руку пожать? –Голос садится ещё ниже, становится хриплым, интимным. Как мурчание. Стив падает на мат жёстче. Вдох сбивается. Смотрит снизу. На секунду вспышка – не картинка, а ощущение: тяжёлый воздух дома, алкоголь, одеколон, голос отца, липкий и ровный. Удар в щеку. Кровь на зубах. Пустота после. – Не твоё дело, – выдыхает он глухо. – Считай дальше. Но голые колени под чужими ладонями дрожат уже не от усталости. От злости. От стыда. От того, что этот гад сидит рядом, гладит его ноги и видит лишнее. Давление на колени усиливается. Пальцы смыкаются крепче, почти до боли. Стив ловит себя на мысли, что ему это нравится. Что он хочет, чтобы Билли сжал ещё. Он снова поднимается. И ещё, пока мышцы не горят, дыхание не рвётся, а злость не смешивается с усталостью в одну кашу. Пока каждое движение вверх не становится вызовом: "Смотри на меня. Только на меня. Забудь всё, что было до". Билли усмехается краем рта. – Ага. Размечтался, – бурчит. – Давай, ещё. Он гонит его дальше, пока мышцы под ладонями не начинают мелко дрожать. Считает уже не для тренера, а чтобы держать ритм, в котором можно не думать. Когда Стив наконец падает и уже не поднимается под счёт, Билли убирает руки резко, как отдёргивает пальцы от горячего. Встаёт первым, отходит на пару шагов. – Вставай, – кидает ему мяч под ноги. – Или тело тоже помяли? Стив лежит ещё секунду, собирая воздух, потом садится и проводит ладонью по лицу. Пот липнет к пальцам. Он поднимается, подбирает мяч. Швы под пальцами находят сами. Раздражение внутри плотное, тяжёлое, и он использует его как бензин, однако чувствует, как горячая кожа стала словно ледяной. Первые передачи идут на другой половине зала. Мячи стучат по паркету, Пигден орёт что-то про технику. У них своя линия. Билли ловит мяч легко. Пальцы тут же находят привычный хват. Первый пас летит чётко. Стив ловит и возвращает так же ровно. Второй идёт плотнее. Удар приходится в грудь, ладони глушат с хрустом воздуха. Он не морщится, отправляет обратно той же силой. Каждый следующий пас Билли подкручивает так, чтобы тренер не придрался, но пальцам было неприятно. Не настолько, чтобы назвать это срывом, но достаточно, чтобы счёт шёл вместе с внутренним "не лезь". За крыльцо. За кабинет. За то, что Харрингтон поселился в голове и съезжать не планирует. Стив отвечает тем же. Ни одного мягкого возврата. Мяч летит жёстко, но точно, без скидок и без попытки понравиться. "Сам не лезь" Ни один из них не просит сбавить. Где-то сбоку Пигден орёт своё "ниже", свисток режет уши. Для них сейчас всё упирается в эту дистанцию: от ладони до ладони через кожу мяча. Медленный злой разговор без слов, пока зал уверен, что они просто отрабатывают передачи. Когда начинается игра, зал взрывается по-настоящему. Свисток, крики, шаги, маты по углам. Паркет пружинит под ногами, линии мелькают, формы разносятся пятнами. Стив ловит ритм – вдох, шаг, выдох, поворот. Мяч липнет к ладоням, как будто знает, куда ему нужно возвращаться. Он чувствует Билли раньше, чем видит: давление сбоку, тень на периферии, присутствие, не требующее подтверждения глазами. Харрогрув вырезает траекторию по дуге, отрезает ему путь, оставляет узкий коридор – приглашает врезаться. Сыграть жёстко. По его правилам. Проскальзывая по школьному коридору, Томас бросает взгляд в сторону сидящей на лавочке Макс. В фойе пусто, а она всё ещё преданно ждёт. Замечает её взгляд. Грубый и подозревающий. Неудивительно, на него ведь все так смотрят. Остаётся только давить улыбку и идти дальше. К раздевалке. К единственному участку школы, который остаётся живым к концу каждого четверга и пятницы. Шаги неторопливые: не бежит, а ползёт. Знает, что времени ещё много. Широкие двери в спортзал приоткрыты, из них доносится крик тренера и терпеливый скрип пола, по которому бьют подошвы и падают суставы. Томас хмурится. Пол пинают, марают. А он терпит, выполняет свою функцию, как примерный горожанин. Устойчивая платформа без души и собственного мнения. Долго на этом не задерживается, пролезает в раздевалку, которая всегда остаётся доступной во время тренировок. Был бы Джейсон, он бы точно позаботился о том, чтобы двери были закрыты. Но его нет, остальным плевать. Лёгкие срываются с ритма, приходится дышать медленнее, чем хочется. Он проверяет взглядом коридор: никого. Дёргает дверь и сразу заходит внутрь, пока сердце не передумало. Тихо прикрывает дверь за собой и методично достаёт сигарету из кармана на рубашке. Даже спичка в его руках шатнулась, как от холодного ветра. Фаланги дрожат, но причина не в тревоге или страхе. Тремор, преследующий его с самого детства, наряду с анемией. Он был рождён, чтобы стать слабым. Изгоем, которому приходится добиваться чего-либо через лесть или обман. Это мучительно – осознавать свою никчёмность. Крепче сжимает кулаки. Корочка на шрамах вдоль предплечья скрипит и хлопает запекшую кровь. С особой злостью оборачивается в сторону тех самых трёх шкафчиков. Делает затяжку и приближается. «Карвер» и рядом нарисованный им же баскетбольный мячик. Идеальный круг, ровные линии. Томас их ненавидит. Молча крутит в пальцах фломастер, но неловко роняет на пол. – Бля. – Даже тут стыдно за самого себя. Поднимает и сразу начинает зачеркивать нарисованный мяч. Писать оскорбления: «Карвер мудак», «лошадиная улыбка», «лицемерное говно». Пишет со скрежетом и лишним нажимом. Сил для отпора хватает лишь на это. Оттолкнувшись от твёрдой поверхности металла, смещается дальше. «Харрингтон». Весь такой чистенький, аккуратный и ровный шкафчик. Но он знает, что внутри бардак. Разбросанные вещи и смятые бумаги с секретами. Томас проводит костяшками по имени, как по лицу. Пинает ногой так, что остаётся пыльный след от ботинка. Пишет огромными буквами «Слабак», «Тупица», «гомик». Дополняет последним штрихом – нарисованным половым органом с краю верхнего угла – и плюёт на ручку дверцы. Последний из списка элитных мальчиков школы Хоукинса. «Харгроув». На тонком корпусе двери уже небольшие вмятины, потому что любые вещи в Биллиных руках склонны ломаться. Здесь живёт сила, которую все обожают, пока она направлена в нужную сторону. И которую сам Томас терпеть не может. Ухмыляется, рассматривает несколько секунд и прижимается лбом. Дрожащие пальцы скользят вверх по холодной глади и цепляются, он подходит так близко, что губами касается металла. Лоб упирается в дверь, холод моментально проходит по коже. Вторая рука всё ещё держит сигарету, пепел осыпается на пол. Смех сначала вырывается воздухом, потом превращается в тихое, нервное подвывание. – Урод… Тебя я больше всех ненавижу. Для Билли не было рисунков и оскорбительных подписей. Для него у Томаса особенный подарок. Он отлипает от металла и снова трясёт рукой, как будто может вытрясти из пальцев дрожь. Сумка падает на лавку с глухим звуком. Молния заедает, пока он вытягивает изнутри плотный бумажный пакет. Внутри – тепло от сушилки фотосалона. Свеженькое. Свой сервис для особенных ребят. Достаёт первый снимок. Добавляет пометки фломастером. Жирные, обведённые по несколько раз буквы. «Влюблённый взгляд». Несколько снимков из той же серии, дальше меняются локации, свет, ракурсы, но их связывают одни и те же лица в центре кадра. Томас втягивает дым в последний раз, с довольной улыбкой выпускает его и резко тушит бычок об лицо Билли на фотографии. Давит крепко и долго, пока пепел не пачкает глянец. Потом раскладка начинается по схеме. Часть снимков идёт на двери шкафчиков. Один прилепляет прямо под фамилией Карвера, второй – на металл Харрингтона, чуть криво, чтобы резало глаз. Ещё пару – на стену возле душевых, туда, где парни автоматически бросают взгляд. Один снимок аккуратно приклеивает под зеркалом, почти на уровне лица: чтобы любой, кто наклонится поправить волосы, увидел чужие. Пару штук он просто шлёпает на лавку, по одной на край. Сюда сядут, сюда положат форму, сюда уронят мяч. Бумага помнётся, но то, что на ней, всё равно успеет врезаться в память. Ещё одну прижимает к батарее, прячет скотч под рёбрами металла, чтобы отодрать было не с первого раза. Остальные раскладывает пятнами: у входа, между двумя шкафчиками, рядом с крючком для полотенец. Самую последнюю он не показывает даже себе. Только коротко смотрит на уголок, складывает вдвое и выпрямляет обратно. На обороте белое поле. Там спокойнее. Фломастер цепляется за поверхность, оставляя тёмный след, буквы ложатся аккуратнее, чем оскорбления. Здесь у него ровный почерк – тот, которым он когда-то заполнял олимпиады. Эту фотографию он кладёт отдельно. Открывает шкафчик Билли – паспарту из вмятин, старых царапин и потёртостей – и закрепляет снимок на внутренней стороне дверцы, точно по центру. Чтобы первым делом он увидел не крюк для куртки. Он отступает на шаг. Ряд из трёх дверей смотрит на него, как три разных варианта одной и той же проблемы. В спортзале кто-то орёт: «ещё раз!» Свисток раскалывает воздух. У Томаса на секунду складывается ощущение, что свист направлен в него, что сейчас сюда вломятся, сорвут с дверцы каждую фотографию, развернут, и все взгляды в этом проклятом здании впьются в него. Снова он окажется мерзким козлом отпущения, над которым можно лишь смеяться. Рука ложится на ручку. За дверью – ощетинившийся зал, шум, их голоса. Он выходит, не оглядываясь, и дверца в раздевалку мягко стукает по косяку, оставляя внутри фотобомбу с часовым механизмом. Билли нервируют каждый толчок плечом и каждый резкий вздох Стива. Уже даже не пытается оббежать, сбросить пас на кого-нибудь ещё. Ломанётся – и всё равно окажется возле него. Он выныривает со спины, впивается пальцами в мяч и дёргает его. Хватает и запястье, и футболку. По пути к кольцу скользит боком, стукается бедром о бедро, как будто пробирается в саму кожу. Ведёт мяч неторопливо, смотрит вперёд, но всё равно чувствует, где там, за спиной, Харрингтон. Улыбка держится уже не на радости, а на сжатых зубах: верхние давят на нижние, пока челюсть тянет скулы. Он не торопится бросать, тянет время в ожидании, когда тот догонит, чтобы можно было его снова поддеть. – Дотянешься? – перебрасывает мяч за спиной и отходит, подставляя под удар новенького. Тот едва не падает, цепляется за чужую руку. – Нихера ты не дотянешься, бэм… – слово обрывается. Билли закусывает язык, смотрит в лицо Стива, проверяет мельчайшую реакцию. Засёк или проскочило. Он разворачивается, толкает его грудью и в прыжке отправляет мяч в кольцо. Сетка хлопает. – Билли, твою мать. Я всё время открытый стоял, пас ждал, – ворчит МакКинни, собирая мяч на отскоке. Билли делает глубокий вдох. Раздражение пульсирует волнами по телу и подначивает на движения. Состояние, при котором Билли Харгроув чувствует себя настоящим. Шаги резкие и чёткие. Он оживает от этой постоянной пики – от того, что Стив рядом, в пределах удара, и никуда не исчезает. До конца тренировки остаётся минут десять. Пигден выжимает из них всё: рывки, броски, очередная порция замечаний, когда игрок промахивается с трёх метров. Патрик первым решает, что ему достаточно. Его сегодня ждёт свидание с восьмиклассницей. Цепляет мяч, отправляет его в сторону кольца хотя бы для приличия, но даже не проверяет, залетит или нет. Краем глаза успевает заметить, как Билли высунул язык в улыбке и снова обыгрывает Харрингтона, прячется за его плечом, выманивает, как на поводке. Смотрится со стороны даже забавно. Патрик ухмыляется и разворачивается к раздевалке. Тянет ворот футболки, вытирает пот с лица, дёргает ручку двери и заходит внутрь. Первым делом хочет отдышаться. Поднимает голову – и замирает.