Пока никто не видит

На уровне глаз висит фотография. Стив тянет за руку Билли через коридор. Толпа вокруг размыта, зато их двоих видно. Всё остальное вырезали. Кто-то обвёл по контуру их сцепленные руки и добавил сверху маркером: «романтика». Чуть ниже – «педики» и кривой член, нарисованный на уровне бёдер. Патрик морщит лоб. Первое ощущение – очередная тупая шутка. В их команде любят мусолить юмор, но делали это раньше проще: трусы в рюкзак, штаны спрятать, воду плеснуть. А тут вновь оживают грязные сплетни, которые каким-то образом стали касаться каждого в школе. Он делает шаг вперёд – и замечает, что это не единственный снимок. На лавке – целая полоска фотографий, как плёнка, растянутая от одного конца до другого. На стене под расписанием – ещё несколько. В щели шкафчиков торчат углы глянца. На полу у самой двери уже лежит пара, кто-то, видимо, задел. Он поднимает ближайшую. Через деревянный забор – двор у дома Харгроув. Доски в расфокусе, в просвете между ними – Стив и Билли, стоят близко, курят. Билли улыбается, и издалека это выглядит как приятный разговор. Камера не смогла передать, что тогда у него мир пополам трескался, и это сыграло только на руку. Поверх написано: «За школой ещё противнее». Патрик чувствует, как в горле становится густо. Он сглатывает, опускает взгляд ниже – там другая. Крыша дома Карвера. Тот самый вечер, про который все шептались. Билли оторвался с какой-то девкой в комнате, пока внизу шла вечеринка. На кадре – никакой девки. Стив и Билли сидят на краю крыши, плечо к плечу. Головы наклонены в одну сторону. Снизу, с земли, в объектив попали только силуэты и линия подбородка. Подписано: «так вот с кем». И рядом: «влюблённый взгляд» со стрелкой прямо в лицо Билли. Патрик не смеётся, осознаёт, что все эти кадры громко кричат о реальности, которую он вместе с Карвером обходил стороной. Полумрак кинотеатра. Чужие затылки в ряд, полоска света от экрана, а посреди – знакомый профиль Харрингтона. По проходу сзади идёт Билли, наклоняется и сжимает пальцами его шею. Ракурс снизу, из-под тёмного пальто, – видно кусок хрупкого плеча, но камера ловит момент идеально. Красной ручкой обведена его ладонь на чужой коже. Патрик резко разворачивается, оглядывает раздевалку ещё раз. Звук из зала долетает приглушённо, парни скоро придут – и начнётся повторный концерт. Даже не думая, бросается к ближайшим шкафчикам и начинает срывать фотографии, которые бросаются в глаза. Хватает и мнёт, складывает в одну стопку. Колено ударяется о лавку, бумага с хрустом соскальзывает на пол. Он ругается себе под нос, нагибается, собирает. – Билли, вот же ты сранный... Чем больше подбирает, тем чётче собирается у него в голове картинка. Это не разовая шутка. Патрик всегда считал себя довольно послушным к общим правилам. Геи для него – как это объясняли в церкви и дома: грязная «болезнь», дефекты в голове, которые нужно выбивать силой. Он не сразу признаётся себе, но внутри всё равно ноет мысль, что при этом ему было... не всё равно. Он успел привыкнуть к Билли. К тому, как тот, даже не прилагая усилий, влился в их долгую дружбу с Карвером и был всегда уместным. До последнего казалось, что Харгроув – не подходящий человек для подобных обвинений. Стук в дверь перебивает поток конфликтующих догадок. Из-за торопливости он роняет стопку ещё раз, листы разлетаются, как карты. – Патрик, ты чё там, дрочишь, что ли? – орёт кто-то, а за ним гоготание на весь коридор. Стив стоит позади команды, с остальными ждёт, когда откроется дверь. Но не торопится – любая задержка времени перед возвращением в дом кажется приятной. Билли подходит к нему сзади, оставляя несколько сантиметров между телами. Дыхание всё ещё сбито после бега за Стивом. Пальцы поправляют прядь тёмно-коричневых волос рядом с ухом, и он говорит полу-шёпотом: – В следующий раз ты меня за коленки держать будешь? Лениво усмехается, плавно убирает руку и выпрямляется, глядя в дверь вместе с остальными. Стив хмыкает на ходу – коротко, почти машинально. Шутка про коленки цепляет краем слуха, как липкая муха, но Стив не даёт ей за что зацепиться. Уголок рта дёргается – не улыбка, а рефлекс, будто тело делает вид, что всё по-старому, будто внутри не нарастает это тугое, нехорошее напряжение, которое он уже научился узнавать, но так и не научился гасить. Эндрю, тот самый новенький, выпросил ключи у Пигдена и протиснулся вперёд. – Меня мама на парковке ждёт. Что он там задерживается так? Патрик засовывает пачку под свою форму в шкафчике, захлопывает дверцу, прислоняется спиной, пытаясь хоть чуть выровнять лицо. Сердце гремит громче, чем баскетбольный мяч в зале. Замечает, что убрал не всё, и… Дверь распахивается. В раздевалку вваливаются остальные – с ними и шум. – Бля, у меня колени сейчас откажут. – Харгроув, из-за тебя снова... – Охренеть, вы это видели? – чей-то голос из глубины. Кто-то уже нашёл одну из фоток, до которой Патрик не успел добраться. Он сжимает зубы, не оборачивается. Шкафчик под лопатками кажется теплее, чем должен быть. В дверях появляется Билли. Заходит последним, футболка прилипла к лопаткам, волосы влажные. Взгляд сразу цепляется за надпись на дверце Харрингтона. Потом – за каракули на шкафчике Карвера, где кто-то тщательно вытер маркер, но всё равно осталось грязное слово, проступающее сквозь стёртые линии. Он хмурится, пытается оценить обстановку – что именно тут произошло, пока они были на спортплощадке. Патрик отлипает от своего места, выдыхает и идёт прямо к нему. Стопка фотографий уже в руке, маркер отпечатался на пальцах. Он не смотрит в глаза. Вместо этого упирает бумагу Билли в грудь так, что тот автоматически перехватывает. – Не успел всё убрать, – говорит глухо. – Дальше сами. МакКинни впервые выглядит не тупым: усталым, раздражённым и втянутым в чужую грязь не по своей воле. Билли смотрит растерянно, не успевает ответить, как тот уже отошёл, громко хлопнув дверцей шкафчика, от чего плечи снова предательски дрогнули. Билли остаётся стоять посреди раздевалки с пачкой снимков в руках. За спиной кто-то всё ещё хихикает над одинокой фоткой на стене. Он опускает взгляд на бумагу. Края чуть помяты, на одном углу отпечаток чужого пальца в чернилах. Внутри всё уже готово рвануться, но он ещё не знает, что именно увидит, когда развернёт самый верхний лист. Они смеются и свистят. Они следят. Звук доносится будто из-под воды. Виски обжимает тугой обруч. Он быстро засовывает первый снимок внутрь стопки и тянет следующий. Не уходит в мысли – иначе руки сами всё это порвут и швырнут в лица ближайших. В животе становится пусто, будто внутри провели рукой и вычерпали всё содержимое. Он не помнит, где в тот момент стоял Томас, не помнит вообще, был ли он на улице. Там не было посторонних. Должно было не быть. Он заставляет себя оставаться спокойным. Ничего не дрогнуло, пока он медленно переворачивал кадр за кадром, и внутри поднималась тошнота. Морской прибой, тёплые женские руки – и он тонет, задыхается. Другие видят кинозал, его двор с улыбкой, приторную сказку о любви. Он видит боль, напоминание о самых чётких моментах за последние несколько лет, о болезни, которую неизвестно чем можно вылечить, и через пелену смеха и несмешных шуток всё равно замечает только его, стоящего полубоком. Брови дрогнули. Грудь сжимает так, что воздух перестаёт заходить целиком. Вдох получается короткий, как всхлип. Где-то сбоку Патрик нервно объясняет другим, машет рукой, уводит внимание на свои шутки, но это тонет. Мир плывёт. Ничего не слышно, только своё сбитое дыхание. Лёгкие забыли, что должны подбрасывать воздух. Даже тело решило поиздеваться. Он смотрит в пол – на последний снимок, который упал с его полки. Машина. Заднее сиденье в темноте. Он сидит за рулём, голова откинута назад. Глаза припухшие и мокрые, нос красный. Подбородок блестит от слёз. На щеке размазанная полоска. Бекка рядом, в профиль, губы сжаты, взгляд в окно. Она не прикасается к нему, только сидит, пережимая колени. Вся сцена чёткая. Никакого зерна, никакой размытости. Кто сидел сзади, мог спокойно слушать каждое слово. Озеро Влюблённых, лес за городом перед Хеллоуином. Становится противно даже пальцам, которыми он держит глянец. Он переворачивает снимок, собираясь швырнуть, но на обороте в дополнение идёт послание. Буквы чёрные, уверенные: «Интересно, ты так же рыдать будешь, если до Нила дойдёт? Или сильнее? Харрингтон старший уже в курсе, осталось только твоего оповестить». Он дочитывает до конца, и текст в голове заедает. Сначала целиком, потом – отдельными кусками. Если сейчас заговорить – ни одного слова не получится. Если отпустить снимок – он заполонит весь день. Если остаться на месте ещё на пару секунд – ноги могут просто не выдержать. И где-то на краю сознания, там, где обычно включается злость, появляется страх. У Стива всё начинается с двери раздевалки. Она поддаётся легко – и сразу удар. Не физический, хуже. Первое, что он видит, – грязь: слова, размазанные маркером, кривые, злые, будто писали не рукой, а желчью; половые органы, нарисованные нарочно грубо, с издёвкой; «гомики», «слабак»; его фамилия – исковерканная, обведённая, оплёванная. Стив замирает на пороге. Воздух будто исчезает. Грудь делает пустой, бесполезный вдох – и ничего. Сердце бьётся слишком быстро, не в ритм, а как попало. Он не сразу понимает, что это страх: тупой, холодный, поднимающийся из живота. Растерянность, ощущение, будто он зашёл не туда, будто это вообще не про него, не может быть про него. Потом взгляд цепляется за фотографии. Их много. Слишком много. На лавках, на дверцах, на стенах. И в руках. Он видит, как пальцы сжимают глянец, видит знакомый край бумаги и слова, чёрные, уверенные, как удар молотком: «Харрингтон старший уже в курсе. Осталось только твоего оповестить». В этот момент внутри что-то ломается окончательно. Страх не уходит – мутирует, превращается в ярость, горячую, вязкую, почти животную. Стив чувствует, как кровь ударяет в виски, как мир сужается до одной точки, до одного имени. Томас. Всё встаёт на место слишком чётко, слишком логично, чтобы это было случайностью: вчерашний коридор, толчок плечом, фотографии, рассыпавшиеся из его рук, поспешные извинения, бегство и эта грязная, торопливая улыбка. Это он. Он сказал отцу. Он разнёс слухи. Из-за него Стив вчера сидел на краю кровати и не мог дышать. Из-за него отец смотрел, как на испорченный товар. Из-за него всё пошло наперекосяк. Отвращение поднимается волной – на Томаса, на отца, на Билли, на себя, на весь этот чёртов мир, который будто сговорился давить и проверять, сколько он выдержит. Паника накрывает не сразу, а подползает снизу, липкая, противная. Пальцы немеют, колени будто теряют устойчивость. Он ловит себя на том, что хочет исчезнуть – не убежать, а именно перестать быть здесь. Желание одно: найти, догнать, сломать. Он не переодевается, не думает. Хватает свои вещи и разворачивается так резко, что задевает кого-то плечом. Вылетает наружу так, будто здание выплёвывает его само. Дверь хлопает за спиной, и холод сразу вгрызается в кожу – без предупреждения. Ноябрьский воздух режет горло на вдохе, снег слепит – белый, нетронутый у заднего выхода, и кажется слишком чистым для того, что сейчас у него внутри. Шорты, тонкая футболка, голые колени тут же начинает жечь, будто их облили ледяной водой. Мышцы сводит, кожа покрывается мурашками, но он не замедляется. Идёт дальше, глубже во двор – туда, где только металлический забор, сугробы и пустота. Дыхание сбивается. В груди давит, как будто сердце пытается выломать рёбра изнутри. Он резко останавливается и бьёт. Кулак врезается в холодный металл забора с глухим, отвратительным звуком. Боль вспыхивает ярко, почти приятно. Он не останавливается. Второй удар, третий. Костяшки моментально немеют, потом начинает жечь – горячо, остро. Кожа лопается, он чувствует это скорее по влажному теплу, чем по боли. Кровь темнеет на снегу каплями, как кляксы. – Блядство, – выдыхает он сквозь зубы, снова замахиваясь. Металл не поддаётся. Мир тоже. Злость не уходит, только разрастается, разливается внутри, как кислота. Руки дрожат, плечи горят, пальцы плохо слушаются, но он всё равно упирается лбом в забор, тяжело дыша. Потом силы заканчиваются внезапно. Он отходит пару шагов и почти падает на бетонную ступень у служебного входа. Садится, сгорбившись, локти на коленях, окровавленные костяшки повисают между ног. Холод наконец догоняет – начинает трясти по-настоящему, мелко, неконтролируемо. Он пытается думать, осмыслить, разложить по полочкам. Ничего не получается. Мысли не выстраиваются – налетают обрывками. Всё перемешивается, давит, не даёт ухватиться ни за одну идею. Внутри поднимается знакомая липкая, удушающая паника. Кажется, ещё немного – и Стив начнёт задыхаться. Он сжимает пальцы, и боль в разбитых костяшках простреливает вверх по рукам. Хоть что-то реальное. – Стив! – голос Робин звучит осторожно, как будто он может рассыпаться от громкого слова. Он даже не оборачивается, чувствует её присутствие кожей – тепло рядом, движение воздуха. – Господи, ты… ты в чём вообще? – она уже рядом, хватает его за руку, тянет. – Пойдём внутрь. Ты замёрзнешь, слышишь? Он резко дёргается, отстраняясь, почти огрызаясь, и грубо перехватывает её запястье. – Не надо, – голос хриплый, рваный, почти молящий. – Просто останься. Ладно? Он ждёт, что она будет спорить, тянуть, уговаривать. Но она молчит пару секунд и садится рядом на холодную ступень, будто ей всё равно, что под ней снег и бетон. Плечом почти касается его. Он наклоняется вперёд медленно, будто каждое движение даётся с трудом, и прижимается лбом к её плечу. Так проще удержаться. Она – его единственная опора. Он не плачет. Челюсть сведена, дыхание всё ещё рваное, пальцы сжаты до боли. Он просто держится за это плечо, за это присутствие, за факт, что рядом кто-то есть и помогает не развалиться. Робин тихо говорит что-то – неровно, искренне, без умных слов: про то, что он не один, что это не его вина, что она всегда рядом. И он верит ей ровно настолько, чтобы не сорваться. Билли не спал. Ходил туда-сюда по комнате, как по замкнутому кругу и крутил в руках деревянный брусок. Тёплый и шершавый, с ровными гранями. Ногти уже пару раз въехали в волокна и загнали занозы под кожу, но он только нервнее дёргал деревяшку. Пытался убить то, что и не живёт. Кто-то перекрыл кислород краником. Не резко, нет – медленно, исподтишка. Так делает не жизнь и социум. Так сделал Томас. Каждый раз. Каждую минуту, проведённую рядом, тот, оказывается, складывал у себя в голове и в руках мелкий музей: огрызки разговоров, взгляды или случайные жесты. Свой личный фотоархив. Не просто изгой с чёрными волосами и лишними зубами в улыбке, а аккуратный вредитель, который знает, куда бежать с найденным. Билли крепче сжал брусок. Ещё секунда – и он швырнул дерево в стену. Оно стукнулось, глухо ударилось о пол и осталось валяться посреди комнаты, как обвинение. Билли резко выдохнул и прошёлся ещё круг вдоль кровати. Он же действительно может рассказать Нилу. Эта мысль возвращалась каждый раз, как только в голове становилось чуть тише. Могла бы не возвращаться – сами факты от этого никуда не делись. Но мозг упрямо накручивал: Томас знает, Томас видел, Томас писал, Томас дышит, к сожалению. И пока он дышит, Нил потенциально уже держал в руках Билли за горло. Билли остановился, провёл ладонью по лицу, сдёрнул с себя остатки мнимой сонливости и вышел в коридор. Дом закрыл пасть. Та тишина, в которой слышно, как старые воспоминания скрипят в стенах, но люди не мешают. В зале было темно, телевизор выключен. Из комнаты Макс пробивался жёлтый свет. Он прищурился, постоял секунду в дверях собственной комнаты, потом всё-таки потянул ручку и вышел. Дверь за спиной закрыл, как крышку, аккуратно. Макс сидела на кровати боком, свесив босые ноги. На голени свежие царапины, красные полосы, вокруг смазанная мазью кожа. Скейт опять пожевал её, как обычно. На тумбочке – тюбик, открытая банка с чем-то липким, пачка пластырей. Повисает запах мятной мази. Она подняла взгляд, когда он появился в проёме, и автоматически вскинула бровь. – Проблемы какие-то? – спросила она, растирая мазь по царапинам, даже не поморщившись. Билли подошёл ближе, опустился на пол у кровати, так что её ноги оказались прямо на уровне его лица. Уперся локтями в колени, провёл ладонью по лбу и тяжело выдохнул. – Засранка, – сказал устало. – Если не умеешь ездить – зачем вообще пытаешься? По интонации – привычное бурчание. По дыханию – нет. Концы слов цеплялись за воздух, значит в груди было тесно. Макс запрокинула голову выше. Взгляд задержался на его лице. Он выглядел раздраженным точно не из-за её падений. Она помолчала несколько секунд. Посидела, дослушивая его молчание. Потом вздохнула и ткнула носом в тумбочку за его спиной: – Подай пластырь, пожалуйста. Он машинально обернулся, взял нераспакованную полоску, вернул руку – и резко отдёрнул, когда она уже тянулась забрать. – Сидеть, – буркнул. Открыл пластинку, отклеил бумагу. Наклонился ближе и аккуратно прижал пластырь к ранке. Ноготь чуть провёл по краю, стараясь, чтобы нигде не загнулось. Пальцы были уверенные, привычные – руки человека, который умеет чинить железо и забивать гвозди. Только сейчас они дрожали едва заметно. Внутри всё равно было чувство, что этой мизерной липкой тряпочкой он пытается залатать дыру по грудную клетку. Нелепо. Макс заметно улыбнулась. Колени подтянула под подбородок, обхватила руками, пока он, нахмурившись, смотрел куда-то в сторону и задумчиво покусывал фалангу большого пальца. Ей, к несчастью, было что помнить. Как из раздевалки вылетел Стив – бледный, с глазами на грани срыва, и как за ним почти бегом пошла Робин. Как спустя какое-то время Билли, сжавшись до тишины, дошёл до машины и стоял, упершись руками в крышу, будто его тошнило, но не физически. Как Томас мелькал в коридоре перед всем этим – странно внимательный и отвратительно суетливый. Картинки в голове Макс крутились без монтажа. Они не складывались в фильм, но чего-то было слишком много. И это что-то сейчас сидело у её кровати, делало вид, что устало, а не раздолбано. Она оттолкнулась пятками от матраса, переползла ближе и села напротив, чтобы видеть его лицо. Ноги скрестила, руки положила на колени. Просто смотрела. Ничего не говорила. Тишина стянула комнату. Она смотрит открыто, уже не ожидая удара, потому что видит его слабости. Его взгляд наткнулся на её глаза, задержался. В нём перекосилось что-то стыдливое, злое, бессильное сразу. Брови сдвинулись, мышцы по обе стороны носа дрогнули. Слово вышло резко, кашлем. – Извини. Макс дёрнулась, как утром, от внезапных снежинок. Сначала просто моргнула, потом подняла на него глаза шире. Ждала, что сейчас последует какая-то идиотская шутка, подкол или на худой конец - удар по лбу, всё что угодно. Любая фигня, лишь бы всё стало обратно знакомым. Только тишина. И его взгляд – прямой, упрямый, чуть испуганный. Она не успела придумать ответ. Он уже поднялся, оттолкнулся ладонью от пола, выпрямился во весь рост и вышел из комнаты, закрыв дверь тихо, как никогда не умел. Макс ещё долго смотрела на эту дверь. Слёзы к глазам подступили позже, когда мозг наконец догнал услышанное. Она сжала колени покрепче, уткнулась лбом в них и выдохнула. Плакать по-настоящему не стала. Просто стало жечь. У него – тоже. Утро началось с привычного мерзкого света. Серый снег за окном, нехотя жующий тротуары. Холодный и вялый ветер. Билли одевался быстро. Зеркало, что раньше лелеяли и трепетно вытирали, покрылось тонким слоем пыли. Макс уже выбежала – он услышал хлопок входной двери и её крик кому-то из соседей. Билли присел на табуретку в коридоре, завязывая шнурки. Шнурок вдруг не хотел слушаться, запутался, и он наклонился ниже. Тяжёлая ладонь легла на плечо внезапно. Пальцы сжались крепче. Плечо отозвалось дерганым рефлексом, мышцы под кожей напряглись. Билли вздрогнул. Он медленно выпрямился, поднял голову. Нил стоял близко. Смотрел типичным, убийственным взглядом. – Сказать мне ничего не хочешь? – спросил он спокойно. Билли молчал. Смотрел в упор. Сжимался внутри так же, как всегда – до маленького комка, который перебирает в голове заготовленные фразы. Это не я. Школа врёт. Ничего не было. Тренер что-то напутал. Макс приврала. Я вообще не в курсе. Нил дёрнул уголком губ, почти усмехнулся, но улыбкой это не было. Пальцы сильнее сжали плечо, потом резко отпустили, оставив под футболкой ощущение чужой лапы. – Я жду, – прошипел он. – Оглох, что ли? Билли выдохнул сквозь зубы, опустил взгляд на плитку. Ему очень хотелось сказать: «Слух у тебя тухлый уже, старик». Или: «Если бы было что, ты бы уже знал». Но всё это было не из той жизни. Он кивнул как на перекличке, и проговорил ровно: – Макс верну домой вовремя. Никаких задержек. Нил пару секунд смотрел, не мигая, потом хлопнул его по плечу – просто и не по-доброму – и оттолкнул к двери. – Иди. Сам развернулся к ванной, шаркая тапком по полу. Зубная щётка зашуршала уже за стеной. Билли проводил его взглядом, пальцы на руках сами собой сжались, костяшки хрустнули. Он взял ключи, накинул капюшон и вышел первым из этого дома, не дожидаясь, пока Нил снова решит, что он готов к очередному разговору. Макс гладила соседнюю таксу. Пёс довольно прыгал в её руках и махал хвостом. Билли сморщился. Мокрые лапы пачкают ткань джинс. Язык высунутый. Обычно лает и рычит, сегодня бегает как на празднике. Либо Макс смогла задобрить, помогла даже псу забыть, что он всё ещё на цепи. – Фу. Меня потом не трогай. – Да больно хотелось. Щёлкнул замок машины. Он хлопнул дверью чуть сильнее, чем планировал. Металл звякнул, как будто тоже был не согласен. – Если что, я… – начала Макс, выглядывая из-за перил. – Нет. Я тебя заберу, – отрезал он, даже не глядя. – Сиди спокойно. Она фыркнула, но спорить не стала. Залезла на пассажирское место, затянулась в куртку и сделала вид, что ей плевать. Школа встретила привычной мешаниной голосов, шкафчиков и теперь в добавок запаха мокрых курток. Такие все повседневные, будто ничего не произошло. Как будто вчера нигде не висели фотографии, никто не разбивал костяшки об железо, никому не было так страшно, что хотелось исчезнуть целиком. Билли вошёл через боковой вход. Толпа не расступалась – наоборот, сама к нему притягивалась: взглядами, перешёптываниями. У шкафчиков у окна толпились свои: Джейсон и Патрик. Рядом вертелся ещё кто-то из баскетболистов, но звук был не о нём. Билли подошёл ближе, ровным шагом, сунув руки в карманы. Ему нужна была не компания – ему нужна была информация. – ... всё. Вылетает, на улицу сразу. Подписи такие ещё... Он заметил Билли первым. Взгляд дёрнулся, горло перехватило недоговорённое. Плечи слегка вжались, взгляд стал хмурым. Джейсон вытянулся, выпрямился и вновь улыбнулся. Пожал руку как обычно. Его не было. Он не видел эти фотографии, и кажется, в серьёз ситуацию не воспринял. Первое опасение Билли потушилось моментально. – Жесть. Меня только день не было, а Патрик мне уже столько новостей вывалил. Даже жалко. Патрик резко дёрнулся, как будто его ткнули иголкой. – Нет, всё, – выдохнул он нервно. – Я сразу сказал, я с этим говном не вожусь. Я просто… рядом стоял. Я, блядь, вообще не при делах. Он уже разворачивался уходить, отступая из-под его взгляда. Билли чуть подался вперёд, пересёк ему путь одним шагом. Патрик остановился. Плечо почти упёрлось в грудь Билли. Посмотрел вверх с лёгкой паникой, но с уверенностью, что с ним иметь дело не хочет. Возможно. Билли какое-то время молчал. Оценивал. Разбирал лицо по частям: глаза, подбородок, нервный тик у губ. Днём раньше он бы откинул этого парня, как случайный мусор. Сейчас в любой детали мог быть кусок пазла. – Спасибо, – сказал он. Слово получилось коротким, без тепла, но не злым. Патрик опешил. Моргнул. На секунду реально растаял – не от признательности, а от шока: этот человек вообще умеет такое произносить. Потом слегка кивнул и поспешил убежать от греха подальше. Джейсон перевёл растерянный взгляд то на него, то на уходящего. – Э… – начал он. – Так ты… – Не важно, – тихо сказал Билли. Не грубо. Просто глухо. Джейсон тут же захлопнул рот. – Так, а кто по итогу фотки развешивал? Из наших что-ли кто-то? – Томас. – Сухо ответил Билли и прикусил язык. – Мать его, Томас. Стив видит Томаса. Грязная куртка, опущенные плечи, знакомая походка чуть вбок — будто всегда готов увернуться. Он стоит у шкафчиков, смеётся с кем-то, и в этом смехе нет ни капли вчерашнего страха. В груди у Стива что-то щёлкает. Резко. Будто кто-то выключил звук у всего остального мира. Всё сходится в одну точку: фотографии, бегство, надпись. Этот человек — причина. Не символ, не случайность, а конкретное лицо, конкретные руки. Стив даже не ускоряется. Он просто идёт прямо. Робин что-то говорит, но он мягко, почти не глядя, отталкивает её плечом — не сильно, но достаточно, чтобы она остановилась. В этот момент по коридору волной прошёл какой-то смещённый акцент. Сначала дальний хлопок шкафчика, чей-то вскрик. Потом – изменившееся дыхание толпы. Билли обернулся на автомате. Дальше, у другого ряда шкафчиков, около поворота в главный коридор. Люди начали отскакивать, как от костра: сначала один, потом второй. Кому-то прилетело локтем, кто-то вскрикнул: «Эй, вы чё?!». Шум быстро стал жирным. Первый удар — короткий, жёсткий. Кулак входит в челюсть с сухим звуком, от которого в голове становится пусто. Боль в костяшках взрывается сразу, но тонет в адреналине. Томас пошатывается, пытается что-то сказать, поднять руки, но второй удар прилетает быстрее. Люди кричат. Кто-то отскакивает, кто-то тянется разнять. Томас пытается ответить — неловко, вслепую, — но Стив уже не видит в нём человека. Только сгусток всего, что его ломало. Он бьёт снова. Сверху. С ненавистью, которая не ищет формы. – Там Харрингтон, – шёпотом, но достаточно громко, чтобы услышал каждый. – С Томасом. Билли не ускорился, но пошёл туда. Толпа сама отступала, чувствуя на себе его шаги. Он не расталкивал – ему и так освобождали дорогу. Первое, что он увидел, – не Томаса. Кулак Стива влетел в челюсть с сухим, правильным звуком. Голова дёрнулась, тело пошатнулось. Плечи вжал, руки попытался поднять, но поздно. Второй удар прилетел быстрее, снизу, сбоку. Стив бил жёстко. Никакой солнечной улыбки, к которой привыкли в этих коридорах. Губы плотно сжаты, зубы стиснуты так, что на скулах ходили мышцы. Билли невольно остановился. Это был тот самый момент, о котором Томас в классе мечтал, но явно не в таком варианте. Он возился с фотографиями, писал свои подлянки маркером, бегал, прячась за чужими спинами. И вот сейчас конкретный человек, которому он всё это устроил, стоял прямо перед ним и бил. При всех. Толпа поглощала картину с удовольствием. «Да ладно, Харрингтон, хватит уже!». Сначала Билли почти весело улыбнулся. А затем рядом, где-то за грудиной, кольнуло другое чувство. Вообще-то это был его счёт. Мир сужается до движения руки и ощущения удара. Его хватают за плечи, за талию. Кто-то орёт его имя. Он дёргается, пытается вырваться, ещё раз замахивается, но его уже тянут назад, удерживают. Томас падает на пол, закрывая голову. Кровь на губе, на носу. Стив видит это и чувствует странное, пустое облегчение. Оно держится секунду — и сразу сменяется отвращением. Если бы кто-то неделю назад спросил, кто первым зарядит Томасу по роже, большинство показало бы на Билли. Так было бы логично для их тупой иерархии. И вот сейчас вместо него там стоял Стив. С его побитой физиономией, с отцовским холодом дома, с раздевалкой исписанной чужими потрохами. И бил так, как Билли, может быть, и сам бы бил. Если не жёстче. Мелькнула дрянная мысль: «Где ты был такой, когда я на тебя шёл?». Только мелькнула. Не успела стать настоящей. Стив, тяжело дыша, замахнулся ещё раз. Кожа на костяшках у него была уже разодрана – Билли это отметил чисто профессионально. Кровь размазалась по руке Томаса, по его губе. Тот, судя по глазам, уже не понимал, что происходит. Пытался не столько защищаться, сколько закрыть голову руками и исчезнуть. Билли заметил, как на краю толпы, ближе к стене, мелькнула Робин. Она рванула вперёд, но её кто-то схватил за плечо: «Не лезь, Бакли». Она оторвала ладонь, но не прорвалась. Только голос её прорезал шум: – Стив! Но Стив не слушал. Ослеп справедливой злостью. Потом всё произошло быстро. Чья-то взрослая рука с торчащими волосками – вцепилась Стиву в плечо. Учитель физры, кажется. Ещё одна – в предплечье. Взрослые умеют держать подростков, когда те забывают, что вокруг школа, а не подворотня. – Харрингтон! – голос был ровный, без крика. – Хватит. Стив дёрнулся, попытался вырваться, замахнулся ещё раз, но его уже повели назад. Билли стоял чуть в стороне, прислонившись плечом к шкафчикам. Он рефлекторно провёл большим пальцем по своему запястью. Когда учитель развернул Стива лицом к себе и толпе, их взгляды на секунду пересеклись. Харрингтон увидел его. Не мог не увидеть – слишком выделялся этот силуэт у стены. Глаза у Стива всё ещё горели злостью, но поверх неё уже ложилась усталость и понимание: дальше будет взрослый мир. Директор. Отец. Бумаги. Однако даже намёка на сожаление не подмечалось. Билли выдержал взгляд. Не отвёл. Лицо держал пустым, как всегда. Только уголок рта дёрнулся в сторону. Что именно он в этот момент передал – уважение, раздражение или "ну ты и дебил" – он сам внятно бы не объяснил. Да и не собирался. Слишком честно получилось. Учитель дёрнул Стива за руку, разворачивая его к кабинету директора. Толпа зашепталась ещё громче. Кто-то уже строил версии, кто-то сочинял подробности. Томаса подняли с пола, полу затащили в сторону медпункта, прижимая к его лицу салфетку. — Ты понимаешь, что ты сделал? — спрашивает директор. Стив смотрит не на него, а чуть в сторону. На край стола. На папку с фамилиями. — Да, — отвечает он хрипло. — Ты напал на ученика. При всех. Без попытки… — Он знал, что делает. Тишина становится гуще. Директор медленно снимает очки, кладёт их на стол. — Это не оправдание, Стив. «Нет», — думает он. — «Это причина». Но вслух ничего не говорит. Потому что если начнёт — не остановится. Если скажет про фотографии, про слова, про отца — это перестанет быть его. Станет протоколом. Слухом. Очередной грязью. Он чувствует, как злость снова поднимается — уже не взрывом, а горячей волной под кожей. — Тебя отстранят от занятий на неделю, — продолжает директор. — И мы свяжемся с твоим отцом. Внутри что-то проваливается. Не резко. Медленно. Как лифт без троса. Когда он выходит в коридор, Робин уже ждёт. Сидит на подоконнике, ноги поджаты, куртка расстёгнута. Вскакивает, как только видит его. — Ну? Он пожимает плечами. Движение отдаётся болью в руках. — Директор. Отец. Всё как обычно. Она смотрит на его костяшки, на засохшую кровь, и в глазах вспыхивает что-то острое, защитное. — Пойдём. Я тебя отсюда заберу. — Нельзя. — Мне плевать. Она берёт его за запястье осторожно, но крепко и тянет к выходу из школы. Он позволяет. Сейчас он позволяет почти всё. — Ахуеть. Но хоть за такое зрелище спасибо, — ухмыльнулся Джейсон и прислонился локтём к плечу Билли. Билли ответил ухмылкой, медленно повернулся и задумчиво посмотрел в сторону. Потом заговорил: — Кстати… Джейсон уже знал этот мурлыкающий тон и насторожился, вслушался. — Патрик рассказывал, что в тебя этот фрик тоже нацелился? И мой, и твой, и шкафчик Стива… — он не договорил. Понимал, что Джейсон сам добьёт мысль. — Я? А я при чём? Билли вскинул брови, подталкивая его всё-таки пошевелить мозгами. — Ну а что нас троих объединяет, Карвер? — лениво пробормотал он и, скрестив руки, прислонился к шкафчикам. — Неотразимость, — Джейсон поправил волосы и улыбнулся, подмигнув Билли. Тот не фыркнул. Просто продолжил улыбаться и смотреть. — Ага… и статус. Улыбка с лица Джейсона сползла. Он нахмурился, уперев руки в пояс. — Гадко как-то… Билли шмыгнул носом и наклонился ближе. — Продолжения хочешь? — в глазах мелькнула маниакальная искра. Стив сделал первый удар. А они добьют — уже за себя. Джейсон задумчиво посмотрел в окно. — Джейсон. Ты меня знаешь. Я не из этих. И со Стивом, очевидно, ничего не было. Бля, да даже думать об этом… — он нахмурился для убедительности и подался ближе к его уху. — Сосунок просто обиделся, что ему не дают внимания. Поверь, если не поговорим с ним сейчас — дальше и до тебя доберётся. А может… Он сделал паузу. Улыбнулся — потому что знал, что снова пускает яд. — И до Крисси доберётся. Я бы не потерпел, — цокнул языком и медленно покачал головой, перебирая возможные последствия бездействия. Джейсон заметно напрягся, посмотрел на Билли хмуро. — Я его сам… — Тише, — проворковал Билли и улыбнулся мягко, приподнимая брови. — Вечером. Нам в кабинете у директора делать нечего. На уроках и Карвер, и Харгроув сидели тише обычного. Джейсон лениво чертил что-то на полях, иногда оборачивался к Патрику, кивал в сторону двери и фыркал. Раз в пару минут — дружеский удар кулаком в плечо, короткий шёпот, смешок. Билли откинулся на спинку стула, выглядел так, будто происходящее в школе его вообще не касается. Только нога под партой дёргалась, как от оголённого провода. Учительница по истории что-то рассказывала про войны и границы, мел скрипел по доске, цифры и даты ложились в тетради. Билли смотрел на пустую строку. Ручка застряла между пальцев. — Эрнан Кортес, испанский завоеватель. Уничтожил ацтеков, был жестоким и кровожадным полководцем, захватившим Мексику. А ещё, забавно, но благодаря ему с 1520 года европейцы открыли для себя ваниль и шоколад. Билли машинально представил дом Харрингтона. Его отец явно был зол — раз так разрисовал ему лицо. По коже прошёл холодок, когда он вспомнил выражение, с которым тот заходил в кабинет директора. Он не хотел — а мозг всё равно возвращался. Отвращение ко всей этой истории давно осело осадком. Гораздо сильнее мешало другое — навязчивое, неадекватное чувство, что Харрингтона подставили в первую очередь через него. Он уже даже не пытался убеждать себя, что Стив — очередной идиот для его кулаков или язвительных привычек. Нормальных идиотов мозг так не заедает. Нормальных идиотов не хочется либо прибить, либо вытащить за шкирку из толпы, лишь бы его не трогали. Стив стал чем-то вроде дурного вещества. Чуть вдохнул — и потом ещё день гоняешь в голове, пока не отпустит. И знаешь, что вредно, а всё равно полезешь. Звонок спас учителя от пустых тетрадей. Джейсон подскочил, хлопнул ладонью по парте Патрика. — За спортзалом, понял? — рявкнул он, потом наклонился к Билли. — Сразу после последнего. — Тормози, — вяло сказал Харгроув, даже не поднимая глаз. — Не в школе. Карвер хотел возразить, но наткнулся на его взгляд. Зелёные глаза были спокойные. Без шуток. Джейсон помолчал, потом криво ухмыльнулся. — Вечером, значит. — Вечером, — подтвердил Билли и поднялся. На большой перемене он заметил Бекку у шкафчиков. Она стояла спиной к коридору, склонившись над полкой, что-то перекладывала в сумке. Волосы перекинуты на одно плечо, узкая спина в обтягивающей кофте, подол платья слишком короткий для школьных правил — но учителя давно махнули рукой на её сантиметры. Когда-то он бы подошёл сзади. Шлёпнул по бедру. Дёрнул за лямку лифчика. Просто чтобы позлить. Сегодня в руке было другое. Маленькая косметичка с потёртым замком. Та самая, что осталась после вечера у Озера влюблённых. Вряд ли влюблённые сначала трахаются на импульсах, а потом плачут. Точно — второе делал только он. Он остановился в паре шагов за спиной. Вдохнул. — Киса. Она вздрогнула, будто ударили током. Медленно обернулась. Лицо сразу стало каменным, губы сжались. — О, чудо, — протянула холодно. — Ты ещё помнишь, что я существую. Билли сделал вид, что не задело. Подошёл ближе, протянул косметичку, держа двумя пальцами. — Забери это, пожалуйста, — сказал ровно. Для него всё ещё было чуждо, как люди так легко произносят подобные слова. Но он выдержал и это. Бекка опустила взгляд. Узнала сразу — по мелкому брелку в виде сердечка. Пальцы дрогнули. — Ты серьёзно решил, что после всего… — начала она, но голос предательски сорвался. Он не стал защищаться. — Ты её забыла, — пожал плечами. — У меня в тачке валялась. Мне она… не нужна. Пауза повисла. Осадок в воздухе был громче всех слов, которые они уже успели друг другу наговорить за эти месяцы. Она медленно, аккуратно взяла косметичку. Почти ждала, что он отдёрнет руку и засмеётся. — Спасибо, — выдавила она. На этом месте по всем правилам он должен был сорваться в привычное – ухмыльнуться, обнять за талию, шепнуть что-нибудь грязное в ухо. Сместить всё снова в секс и драму, туда, где ему безопасно. Вместо этого он просто кивнул, чуть косо, и уже собирался отойти. Перед тем как развернуться, задержал взгляд на вырезе её платья, ниже ключиц. — Милое платье, — сказал он тихо, без яда. Слова знакомые. Почти чужие. Бекка моргнула. На секунду в глазах появилась прежняя девчонка — та, что верила каждому его слову. Она поймала себя на этом и тут же выпрямилась, собрала брови в одну линию. — Отстань, Харгроув, — буркнула она, пряча косметичку в сумку. Но без прежней злости. Скорее растерянно. Он усмехнулся — будто с него именно этого и ждали — и пошёл к боковому выходу. Джейсон ждал на ступеньках, сигарета зажата в зубах. Патрик мял в руках пустую банку из-под газировки, как антистресс. — Чё там? — спросил Карвер, кивнув в сторону коридора. — Опять кого-то доводишь? — Детям их игрушки вернул, — отозвался Билли, доставая пачку. — Пошли уже. Они молча докурили. Каждый в своих мыслях. Делая вид, что вечером ничего особенного не намечается. К дому Томаса подъехали уже в темноте. Синий Camaro выделялся на фоне одинаковых домов, как клякса на чистом листе. Лужи во дворе схватывались тонкой коркой льда, воздух был сухой и звонкий. — Откуда ты вообще знаешь, где живёт этот неудачник? — Патрик поёрзал на заднем сиденье, выглядывая в окно. Билли даже не посмотрел в зеркало. — Ночевал тут, — ответил спокойно. В машине повисла короткая пауза. Джейсон, сидевший спереди, не моргнул. Стряхнул пепел в открытую форточку, глаза щурились. У него всё ровно — идёт куда надо и не отвлекается на детали. А вот Патрик уставился в спинку его сиденья и заметно сжался. — Э… — выдохнул он. — Типа… серьёзно? — А чё тебя удивляет? — Билли хмыкнул. — В этом городе мало, куда заносит. Сейчас ему даже смешно. Хотя утром казалось, что Томас прокрался языком прямо в мозг. Горячим дыханием жёг рассудок, лез в мысли. Вспышка злости — за слежку, за вид невинной овечки, за грязные слухи. И за Стива. Крыльцо дома Томаса освещала одинокая лампа. Фасад такой же, как у остальных: аккуратный газон, кусты со схватившимся снегом, велосипед, брошенный у стены. Дом, где всё прилично и скучно. — Ладно, — Джейсон хлопнул дверью, выбрался наружу, поправил куртку. — Пошли. Патрик вышел последним, нервно окинул взглядом окна — в одном мерцал телевизор. Перед экраном мелькнул силуэт тощего, усатого мужчины в очках. Похож на Томаса. Только старше. Карвер постучал кулаком — уверенно, будто пришёл на чаепитие, а не по душу человека. За дверью послышались быстрые шаги. Щёлкнул замок. Томас выглянул, держась пальцами за край двери. Спортивные штаны, растянутая футболка, волосы торчат. На лице проступали фиолетовые пятна — медленно, как когда-то проступали цвета на его грёбаных фотках. — О… — улыбка вышла натянутой. — Карвер. Харгроув. Пат. Чё… — Здорово, — Джейсон улыбнулся широко, как в раздевалке после победы. — Ты нам нужен на минутку. — Ага, — подхватил Патрик, глядя куда угодно, только не Томасу в глаза. — Есть разговор. Томас автоматически оглянулся вглубь дома. — Мама с ночной смены ещё не пришла, — пробормотал он, будто оправдываясь. — Тем лучше, — мягко сказал Билли, появляясь последним. Он смотрел так, что под рёбрами сжималось холодом. — Пошли, покурим за домом, — улыбнулся Джейсон. — Не будем же мы на пороге… Томас сунул ноги в кроссовки, накинул куртку, прикрыл дверь за собой. Внутри глухо щёлкнула цепочка. Не хотел вмешивать отца. За домом пахло мусором и снегом. Металлические баки стояли у забора, рядом — связка коробок, перетянутых верёвкой. Фонарь за гаражом мигал, как больное веко. — Ну? — Томас сунул руки в карманы, стараясь держаться ровно. — Что за срочность, ребят?.. Ответом ему стал первый толчок. Не сильный – скорее проверочный. Джейсон плечом впечатал его в железо бака. Металл глухо брякнул. — Тихо-тихо, — протянул Карвер почти ласково. — Мы ж друзья. — Я… — Томас дёрнулся, но Патрик уже встал с другой стороны, отрезая путь назад. Билли подошёл ближе, остановился чуть в стороне, скрестив руки на груди. — Расслабься, Томми, — сказал он негромко. — Мы просто хотим, чтобы ты кое-что понял. — Чё понять? — в голосе сорвалась фальшивая бравада. — Вы типа… из-за драки? Стива этого? Так он сам начал… Пощёчина прилетела неожиданно. Лёгкая, хлёсткая — от Джейсона. Чисто, чтобы сбить тон. — Не ори на нас, ладно? — улыбнулся Карвер. — Ты в своей комнате можешь из себя короля строить, не тут, окей? Томас замер, прижавшись к баку. Глаза забегали: Патрик — высокий, сутулый; Джейсон — всё ещё улыбается; и Билли — самый спокойный из троих. — Фотки классные были, — продолжил Джейсон. — Надписи эти… «гомики», «слабак»… Постарался, да? По лицу Томаса на секунду пробежала тень довольства. Он тут же попытался спрятать её — поздно. — Ты ж хотел славы? — фыркнул Патрик. — Вот, получил. — Я просто… — начал Томас, но слова застряли. Карвер придвинулся ближе, упёр ладонь в бак рядом с его головой. — А Стив? Томас сглотнул. — Да мне плевать, что он… Второй толчок был жёстче. Спина больно ударилась о металл, крышка бака подпрыгнула. — А вот нам — нет, — отрезал Джейсон. — Он тебе челюсть чуть не сломал. И директору, и отцу своему теперь должен. Из-за кого? Вопрос повис. — Томми, чем ты думал? — тихо спросил Билли. Все трое на секунду замолчали. Голос Харгроува был ровным. Без насмешки. В нём было что-то хуже — холод. Томас дёрнулся. — Да пошли вы… Билли шагнул вперёд. Одной рукой ухватил ворот куртки, потянул. Второй упёрся в грудь. Расстояние сократилось до дыхания. — Думал, единственный, кто знает, где у всех слабое место? — спокойно. — Фоточки, надписи, пидорские сказки… папочкам нашим подсказать… Томас попытался отвернуться. Билли сжал ворот сильнее. — Я, если захочу, — произнёс он почти устало, — тебя в этом городе с грязью смешаю. И мне даже фотки не понадобятся. Он качнул его чуть-чуть — демонстрация, не удар. — Хочешь моему старому что-то напеть — пой. Только будь уверен: тебе это очень не понравится. — Я никому ничего... — Мне похуй, говорил ты ему или нет, — процедил Билли. — Один раз играешь с нашими именами — получаешь от Харрингтона. Второй — от нас. Третьего не будет. Понял? Он отпустил его резко. Томас качнулся. — Понял, — выдохнул тот. Джейсон хлопнул его по щеке — не сильно. Как будто благословляя. Католики... — Вот и молодец. А теперь не дёргайся лишний раз, хорошо? Томас нервно дернул подбородком, пытаясь усмехнуться, но губы не слушались. – Мы же просто поговорить, да? – выдавил он. – Ага, – отозвался Билли. – Поговорить. Он отошёл на шаг, засунул руку в карман куртки, пошарил там, зажмурив один глаз, достал чёрный прибор. Машинка, шнур аккуратно смотан, клейкая лента на треснувшем корпусе. Металл насадки тускло блеснул в свете фонаря. Томас побледнел так, будто его уже начали резать. – Ты чё… – голос сорвался. – Эй. Нет. Нет, Харгроув.. – Я ж обещал, да? Вспоминай, Томми, вспоминай. – Билли посмотрел на него ровно, голос хриплый, издевательски ласковый. Он щёлкнул тумблер. Машинка загудела низко, дрожащим голосом, который тут же встал колом в горле у Томаса. Тот дёрнулся от бака, но Патрик перехватил его за плечо, вжал обратно. – Стоять, фотограф. – сказал глухо. – Джейсон! – паника прорезалась уже без прикрас. – Скажи ему! Это… блин, вы чё, совсем… Карвер на секунду задумался, сделал вид, что взвешивает. – Ну… – он наклонил голову. – А кто я такой, чтобы ему мешать? Точно... Лицемерный говнюк с лошадиной улыбкой. - Дразняще сделал грустную, обиженную гримасу, надувая губы. Билли уже встал сбоку, упёрся ладонью Томасу в грудь, прижал к баку. Патрик вцепился сзади, за ворот и плечо, зафиксировал голову, как тренер на разминке. – Да я маме… – захрипел Томас. – Я в полицию… вы… – Томми, – Билли подошёл вплотную, машинка в руке вибрировала, передавая дрожь в пальцы. – Ты чувствуешь, как мне похуй, что ты кому расскажешь? Он вскинул вторую руку, вцепился в его чёлку, зажал пальцами прядь у лба. – Мягкие. Как у девочки, – пробормотал. Первый проход прошёл по центру головы, от лба к макушке. Машинка проползла через волосы с глухим треском, как будто кто-то прорубал тропинку в зарослях. Чёрные локоны посыпались на плечи, на куртку, на снег у ног. Полоса голой кожи, светлая, нелепая, появилась посреди черепа. Томас закрыл глаза, зубы клацнули. – Блять… – глухо. Джейсон хмыкнул. – Неплохо. Ему идёт. Прям монах. – Не шевелись, – предупредил Патрик, сильнее вжимая его лопатками в железо. – А то ушки заденем. Билли работал методично, как с доской в гараже. Никакой спешки. Каждое движение выверенное, ровное. Полоса за полосой. Машинка проходила, оставляя за собой гладкую кожу. Волосы цеплялись за воротник, забивались в складки куртки, прилипали к вспотевшей шее. – Ну я же по хорошему просил, дружище. – лениво бросил он, срезая бок. – Не лезь ты в это. Мелковатый слишком. Слабый. Жалкий... - Звучит притворное сочувствие. Томас попытался отвернуться. Патрик вжал его голову обратно. Ещё проход. Ещё. Плечо Томаса мелко трясло, дыхание сбилось на короткие вздохи. Он уже не пытался выкручиваться, только иногда дёргал подбородком, когда машинка слишком близко проходила к уху. – Харгроув, хватит, – выдохнул он наконец. Голос сел. – Я всё понял. Я… я ничего больше… – Вот теперь начинаю верить, – спокойно сказал Билли. Он выключил машинку на секунду, стряхнул с насадки комок волос, снова щёлкнул. Гул вернулся. Прошёлся по затылку, выравнивая то, что уже и так выглядело катастрофой. – Джейсон, глянь, там пропусков нет? – он отступил на шаг, крутнул Томаса за плечо, разворачивая боком, чтобы свет падал. Джейсон прищурился, затягиваясь. – Чуть сзади оставь, – пожал плечами. – Типа художественно. – Я не парикмахер так-то, – фыркнул Билли и всё-таки прошёлся ещё раз, убирая неровность. – Ему и так художественно. Когда он наконец отстранился, над ушами уже не торчало ни одной пряди. Голая кожа блестела в холодном свете фонаря, местами розовая от мороза. Чёрные волосы кучами лежали вокруг кроссовок, как срезанный ворс с ковра. Билли выключил машинку, спрятал её обратно в карман. Секунду просто смотрел. Томас не поднимал глаза. Дышал часто, рвано. Губы дрожали, но не от холода. – Вот так, – сказал Билли тихо. – Теперь, если захочешь ещё раз кого-то выставить фриком, посмотри сначала в зеркало. Там будет готовый пример. Он шагнул ближе, наклонился к самому уху. – И если хоть одно слово про меня, про Харрингтона, про Макс, Крисси, про кого угодно из нас выйдет из твоей тупой пасти дальше коридора… – дыхание обожгло кожу, – я не машинку принесу. Отстранился. – Понятно? Томас кивнул. Резко, несколько раз, как у сломанной игрушки. – Скажи, – потребовал Билли. – Понятно, – выдавил тот. Голос чуть сорвался. Патрик отпустил его первым. Джейсон откинулся от бака, швырнул окурок в снег. – Ну всё, – хлопнул он Томаса по плечу, уже почти товарищески. – Свежая голова к новой жизни. Не благодари. Они пошли к машине втроём, не оглядываясь. Сзади, у баков, остался тонкий, ободранный силуэт, окружённый чёрными прядями на белом снегу. Патрик шёл чуть позади, всё ещё нервно поглядывая через плечо. Так и ждал, что Томас кинется следом с ножом или сотрёт их с земли взглядом. – Ну ты и… – начал Джейсон, выдыхая дым, и не нашёл подходящего слова. То ли «псих», то ли «умница». – Я? – Билли открыл дверь Camaro, бросил взгляд на окна дома. – Я же не один тут был. Где-то в другой части города Стив, возможно, пил воду на кухне, опираясь на стол одной рукой и разглядывая забинтованные костяшки другой. Думая о нем, Билли стало спокойнее. Но всё ещё не чисто. Ковёр под ногами был слишком мягкий, дом слишком ухоженный. Всё на своих местах, и он – лишний элемент в этой композиции. Отец смотрел не на бинты, не на разбитую губу. Он смотрел на лицо, как на документ с пятном. – Директор звонил, – продолжил он спокойно. – Ты устроил драку в школе. Публично, при свидетелях. – Стив молчал. Стоял, опустив руки. Плечи тянуло вниз усталостью. – Ты понимаешь, – отец сделал шаг ближе, – что ты выставил нас посмешищем? – Вот оно. Не «ты в порядке?», не «что случилось?». Безразличие. – Мне плевать, кто начал. Мне плевать, что ты там себе решил. Есть правила. Есть репутация. Есть фамилия. Он остановился напротив. – Ты – моё главное разочарование, Стив. Я говорил тебе это. И, похоже, ты решил доказать, что способен на большее. – Пощёчина. Очередная за этот день жестокости. Не сильная, а хлёсткая – такая, что больше унижает, чем калечит. Голова Стива дёрнулась в сторону, в ушах звякнуло пусто. Кожа на щеке загорелась. Он даже не вдохнул резко. Просто стоял. Странно, но страха не было – ни вспышки, ни сжатия внутри. Только глухая усталость, будто этот момент давно произошёл, а тело просто догоняло сценарий. – Неделя дома, – продолжил отец, будто ничего не случилось. – Никаких выходов, никакой машины, никаких друзей. Ты будешь сидеть и думать, – он подходит ближе и забирает ключи из рук Стива – от дома, от машины. Связка звякает, как окончательный приговор. – Может, наконец, что-то в твоей тупой голове встанет на место. – Он наклонился ближе. – И если нет… последствия будут хуже. Ты понял? Стив медленно поднял на него усталые глаза. – Понял, – сказал тихо, но голос не дрогнул. Это, кажется, взбесило сильнее любой истерики. Отец выпрямился, отвернулся. – Поднимайся к себе. Стив поднялся по лестнице, держась за перила больше по привычке, чем от слабости. Комната встретила тем же, чем всегда: аккуратная кровать, плакаты музыкальных групп, полка с трофеями, которые давно ничего не значили. Он сел на кровать. Потом лёг, не раздеваясь. С потолка смотрела знакомая трещина. Он знал её форму наизусть, знал, где она расширяется, где сходит на нет. Когда-то он считал её, чтобы заснуть. Дни перестали иметь чёткие границы. Утро приходило серым светом из окна. Он иногда вставал – в ванную, на кухню, где отец молча ставил тарелку и так же молча её убирал. Иногда – нет. Просто лежал, смотрел в стену. Считал вдохи, выдохи. Телефон висел рядом. Робин звонила. Он отвечал редко, коротко – не потому что не хотел, а потому что не знал, что сказать. Как объяснить пустоту? Как описать ощущение, будто внутри выдрали что-то важное, а на его месте – сквозняк? Он знал, что может выбраться через окно. Второй этаж не проблема, он делал и не такое. Но ему было плевать. Он устал бежать. Просто лежал и думал. Потом переставал думать, снова возвращался к одному и тому же: коридор, удары, разбитое лицо Томаса, взгляд Билли – короткий, странный, без злобы. Почему-то этот взгляд всплывал чаще остальных. Голова болит, но не так, чтоб умереть. Больше раздражает. Шторы в комнате плохо задвинуты с ночи - свет назойливо ползёт к глазам. Билли несколько секунд смотрит в эту щель, надеясь, что мигрень испугается и уйдёт. Размечтался. Он переворачивается на живот, утыкается лицом в подушку и на пару секунд успокаивается: темно, тихо, ничего нет. Но стоит только закрыть глаза, сразу вылезает одно и то же лицо. У него такое впервые, и от этого слегка дёргается глаз. Билли резко выдыхает, откидывает подушку, садится. На полу валяется футболка со вчера - он пинает её к стене и берёт другую. Останавливается, зависает на секунду. И по неизвестной причине возвращается, чтобы аккуратно поднять ту, вчерашнюю, и сложить в корзину. В ванной отражение на него не смотрит. Он сразу включает воду, умывается. Делает это долго и сам не знает, что пытается смыть. Кофе вздрагивает от резкого удара, и коричневая капля падает на стол. Макс мелькает в коридоре с рюкзаком наперевес, волосы в спешке собраны, щёки чуть розовые от холода. – Пошли быстрее. – Садись иди, – бурчит он. Хотел добавить что-то про "сама катись", но не дотягивает. Нет сил даже для этого. Радио говорит никому не нужную информацию. Билли держит руль уверенно, но внимание уходит не на дорогу, а туда, где застряла картинка: рука на парапете, запястье с тонкими жилками, которые хочется трогать зубами, но нельзя даже глазами. Он спохватывается только когда Макс говорит: – Светофор же, алло. Билли морщится, тормозит, смотрит на красный сигнал, который появился будто из ниоткуда. – Не ной, доехали же, – выдавливает он и на парковке школы почти выталкивает её из машины, чтобы не видеть, как она косится. На подготовке голова постепенно перестаёт болеть. Зато появляется другое - тупое, мерзко-настойчивое напряжение, как будто где-то в школе осталась незакрытая дверца шкафчика, и он всё время ловит её боковым зрением. Учитель пишет на доске. Билли смотрит туда же, но видит не цифры, а то, как руки дрожали, когда тот говорил на крыше. Как человек выдыхал, будто ему и самому от этого стыдно и смешно одновременно. Сзади кто-то кидает записку в Патрика. Тот хихикает, пихает Джейсона. Всё как всегда. Всё вроде нормально, значит жить можно. Главное ведь то, что эти слухи заткнулись. Открывается дверь библиотеки - просто какой-то опоздавший. Но у Билли сердцебиение коротко срывается на полу-долю. Организм явно чего-то ждёт. Он поворачивает голову, видит обычного парня из параллели, зажатого под тетрадями. Билли отворачивается и трёт лицо ладонью. Чернильная паста из ручки протекла несколькими каплями. Небольшими, но достаточными, чтобы их заметить на ранее чистом листе. На заднем дворе во время перекура он стоит чуть ближе к двери, чем обычно. Зажигалка щёлкает с первого раза, но пальцы ощущаются не его. Пацан из девятого класса вылетает, задевает его плечом, почти врезается. – Извиняй, – выдыхает и тут же ретируется. Тепло от столкновения остаётся в кости, но это не то. Вообще не то, которое обычно дёргает внутри. – Под ноги смотри, бедолага, – бурчит Билли и откидывается к стене. Дым лезет в глаза, щиплет, и это единственное, что сейчас даёт хоть какой-то сигнал "живой". Он смотрит на дверь: там иногда появлялась знакомая фигура, притормозившая, чтобы оглядеться, как будто сцепиться взглядом - это спорт. Сейчас проходит какая-то пара: девушка, парень в куртке с логотипом школы. Ни одного повода даже напрячься. Билли докуривает до фильтра и выкидывает окурок. С крыши накапало в большую лужу, а она успела схватиться в побитый лёд. Вечером он говорит себе, что просто хочет прокатиться. Машина просит бензина, дорога зовёт, ему нужен ветер - обычная отмазка. Нил провожает подозрительным взглядом до самой двери и утыкается в телевизор. Билли выворачивает на трассу, включает музыку. Две песни даже слушает. Потом ловит себя на том, что едет сам по себе в сторону нужного района. Рука поворачивает руль раньше, чем он успевает сказать себе "нет". Сначала это почти ещё может называться случайностью. Ну да, этот квартал тоже существует, почему бы не проехать? Дом появляется из темноты быстро. Забор, кусты, окно второго этажа. Он даже не замедляется. Просто отмечает: свет горит. Значит, кто-то там ходит. Кто-то там дышит этим хреновым воздухом правильной семейки. Скорее всего, сидит на жёстком стуле, сжимает челюсть, чтобы не ответить и поступить "как надо". Билли смотрит боковым взглядом и на секунду прикусывает щёку изнутри. Затем давит газ. Колонка перескакивает на следующий бубнёж. – Надеюсь, ты там не ноешь, – пробормотал он и скривился, уезжая прочь. Следующие дни сливаются воедино. Утром его всё больше раздражает дом. Движения резче и грубее. Он отталкивает одеяло и не застилает обратно. Мачеха говорит поверх телевизора. Нил старается выглядеть важнее, чем есть. Билли научился фильтровать их звуки давно, но сейчас фильтр троит. Любая реплика от взрослых звучит как картонная копия шамкающего голоса, который он даже не слышал, а уже ненавидит. Кофе опрокидывается вместе со стаканом и попадает ему на ногу. – Блять, – шипит он и резко вытирает. В голове всё время мелькает одно и то же, будто его прокляли: человек опускается на парапет, вытягивает ноги, чуть закидывает голову и смотрит мимо. Не на него даже - в какой-то свой угол. Билли злится, потому что этому человеку будто написали по книжке даже то, как и куда правильно смотреть. Билли ждёт. Ждёт, что где-то на повороте коридора столкнётся с этим прямым, медленным взглядом. У них ведь это особенное: ни слова не сказали, а уже ощущение, что говорят. Ничего не происходит. Школа полная, несмотря на количество малолетних кретинов с обострённым максимализмом, но для него она пустая. Есть огромный выбор среди хлама из людей, на любой вкус. С его потенциалом можно взять любого. Но Билли почему-то стал странно избирательным. Девушки щебечут у шкафчиков. Томас мелькает вдалеке, ссутулившись, носом в пол, лысый. Будто на полу перед ним крупно написано, как его же маркером, только теперь "позор" вместо неоригинальных оскорблений. Новая причёска стала не только унижением, но и предупреждением для всех остальных умников. Раньше Томас умел смотреть в лицо. Теперь избегает. Билли проходит мимо него один раз, второй, третий. Никаких разборок. Томас сам для себя уже всё закончил. Лезть и добивать скучно. Это даже немного бесит. Хотя стоило бы радоваться: всю историю со слухами и со Стивом можно считать закрытой. В душевой кабинке в раздевалке сломался кран. Набрызгало и затопило пол. Из-за этого там бегали сантехники полдня. Время текло липко. Стив терял счёт дням. Среда? Пятница? Неважно. Иногда он засыпал днём, просыпался в сумерках. Иногда не спал вовсе – просто лежал, ощущая, как тело тяжелеет, будто его медленно закапывают изнутри. Иногда злился – резко, внезапно: швырял кроссовок в стену, сжимал бинтами обмотанные кулаки до боли, пока в глазах темнело. Ненавидел Томаса, отца, себя, весь этот дом. Школу, своё имя. Иногда накрывало отвращение к собственному телу – к тому, как он всегда старался быть удобным, сильным, правильным, и всё равно недостаточно. Одиночество не было громким. Оно не кричало. Оно просто было – дыра, которую нельзя заполнить разговорами, заботой, даже любовью, потому что дело было не в людях, а в нём самом, в том, что внутри что-то надломилось слишком давно, чтобы это заметили вовремя. И он лежал, позволял себе гнить. Не потому что хотел, а потому что больше не знал, как иначе. На уроках Билли сидит безразлично. Учителя пару раз вызывают к доске - он отвечает спокойно, не хамит. Сложно придумать что-то, голова просится на выходные. Девочки, привыкшие к его кокетливым выходкам и образу обаятельного бабника, остаются неудовлетворёнными. А Билли в какой-то момент ощущает себя импотентом, потому что от очередного флирта или даже намёка на кокетливость становится тошно. Буквально. Холодный кафель школьного туалета. Закрытая кабинка, и он сидит у унитаза, вытирая уголки рта рукавом. Морщится. Потом снова холодная вода на лице, а горящее раздражение только растёт и не хочет гаснуть. Вечером маршрут повторяется. На второй день он уже даже не делает вид, что поехал просто так. Отмазка меняется на более тупую: "ну а чё, дорога нормальная там". Он подъезжает медленнее, чем в прошлый раз. Свет в окнах снова есть. Он пытается понять по силуэтам, кто где. Там ли он. Дом будто знает, что на него смотрят, и старательно ничего не показывает. На этот раз Билли сбрасывает скорость. Машина не замолкает, но звук мотора становится ниже. Он проезжает мимо медленно. Рука расслабляется на руле только тогда, когда дом оказывается в зеркале. Тогда уже можно снова сделать вид, что ему плевать. – Сьюзен, не еби мне мозги! – Я нет. Я не собиралась тебе даже что-то говорить. Нил хмурится, подходит вплотную. Билли молча обходит их и игнорирует вообще. Со стороны это выглядит абсурдно - насколько он невосприимчив к происходящему. Для Билли это привычная норма. Становится тише, когда они уходят в спальню. Возможно, старые привычки смогут расшатать и прекратить навязчивый зуд. Этим утверждением он и двигается, когда качает бицепс с гантелей перед зеркалом. Резкий выдох, злость закипает сильнее - деть её некуда, потому что она не выращена ничем экстремальным. Она выращена пустотой и отсутствием движения. Он бросает гантелю, падает на пол и начинает быстро отжиматься. Брови чуть хмурятся. Техника чистая и торопливая. Не тренировка для кайфа, а сплошная сублимация. Его прерывает открытая дверь, отчего он на секунду глохнет от собственного дыхания и переворачивается на бок. Макс с какой-то девочкой. Волосы кучерявые, глаза большие и чёрные. Смотрит так, будто с другого мира сюда пришла. Он вскидывает бровь, оглядывая обоих. – Чё тебе надо? – Мы возьмём твой проигрыватель? Нам надо... – Возьми, – обрывает он её на полуслове и выпрямляется, садясь. По лбу стекает пот, он выдыхает и смотрит на незнакомку в проходе – А это?.. – Оди. Ну, та... – объясняет Макс, поднимая Sony CDP в обе руки аккуратно, будто боится даже трогать. – Да-да, та самая Оди, с которой ты постоянно ходишь и зависаешь. Знаю я. Чё повторять? – грубо отвечает он на свой же вопрос. Макс хмурится, надувает щёки. Он снова выставил её глупой, хотя сам до этого не мог запомнить, кто она такая. – Пошли, – коротко кидает она и, не оборачиваясь, уходит в комнату. Оди пока не идёт. Стоит и со странным интересом наблюдает за ним, держась за дверь. Билли ловит её взгляд и шмыгает: – Чего вылупилась, мелкая? – Оди, пошли уже! – прикрикивает Макс. В этот момент девочке становится ясно, что в этом доме любят шум. Либо не любят, но иначе не умеют. На третий вечер его окончательно выносят собственные мысли. Он сперва честно катается где-то ещё: заправка, круг по городу, пара резких поворотов ради ощущения, что он живой. И всё равно спустя полчаса он оказывается на той же улице. В этот раз машина останавливается. Не рывком - плавно и неуверенно. Фары подсвечивают кусок забора и битый куст. Он не глушит мотор. Сидит, сложив руки на руле, смотрит сквозь лобовое стекло. В глаза бьёт свет от фонаря. Внутри дома, кажется, на секунду проходит тень. Или показалось. Билли прикусывает губу и чувствует металлический привкус. Раздражение поднимается почти физически: да что он тут делает. Чего ждёт. Что тот выйдет и скажет "привет"? Настолько нелепо, что хочется выругаться вслух. Он тянется к ручке дверцы. Пальцы ложатся на металл уверенно. Движение уже началось, но где-то глубже включается привычная защита: "ты чё, совсем ебанулся". Он замирает. Снова подступает тошнота и разливается неприятными брызгами по телу. Пять секунд. Десять. Кажется, вечность сидит с рукой на ручке, как больной. Потом резко отдёргивает, быстро трёт лицо ладонями и давит на газ. Машина встрепенулась и уезжает. Колёса будто сами рады, что хозяин передумал. В школу после этого он приходит более жёсткий. На тренировке кидает мяч с лишней силой. Плечи двигаются резче, чем надо, так, что тренер пару раз бросает взгляд и говорит: – Успокойся уже, Харгроув. Билли делает вид, что не слышит. Джейсон после броска хлопает его по спине: – Нормально заряжаешь сегодня. – Я всегда такой, – отзывается Билли, не оборачиваясь. Скамейка пустует там, где обычно кто-то сидел, опершись локтями о колени, и смотрел, как все суетятся. Эта пустота цепляет больше, чем ор Пигдена с другой стороны зала. К кабинету он подходит на автомате. В голове смешались даты, кросс, парты. Его раздражают даже звуки связанных букв в чужом рту. На перемене в коридоре кто-то бежит, снова осмеливается толкнуть его плечом, хоть и случайно. Билли разворачивается резко, готовый врезать, но видит парнишку, который реально его боится, и раздражение проваливается в скуку. – Шагай, – бросает он и отходит к шкафчикам. Дверца рядом закрыта не до конца, щель. Ещё один маленький раздражающий фактор. Он с грохотом захлопывает её. Металл глухо гремит. Пара девчонок вздрагивает, бросает взгляд и тут же отводит. Всё опять обнулилось. Никакого результата, только лишний шум. К обеду он и ещё трое подростков, с которыми его связали эти стены, идут в столовую. Билли забирает поднос, даже не глядя, что на нём, и идёт к привычному столу. Металл столов холодный, ладони липнут к нему на секунду и тут же отлипают. Билли жуёт жвачку и смотрит мимо, в точку над головами, где лампа чуть мерцает. От мерцания начинают ныть виски. Крисси ковыряется вилкой, будто это не еда, а задача, которую надо решить, чтобы от неё отстали. – Позавчера вроде ничего сложного не задавали, – бормочет она. Она говорит это не в воздух, а Джейсону. – Я всё сделал, – спокойно отвечает он. И коротко, автоматически касается губами её виска. Не показательно, а так, как они привыкли. Крисси сдавленно улыбается и тут же делает вид, что снова занята тарелкой. Патрик откидывается на спинку и выдыхает: – Не знаю, чего вы паритесь. Мне всё равно. – Тебе на всё всё равно, – Крисси бросает на него взгляд. – А экзамены? Патрик пожимает плечами: – Спишу. Как обычно. Джейсон хмыкает, но не спорит. Билли не участвует. Он переводит взгляд на крайний стол у стены. Робин сидит одна. Нога на ногу, кроссовок качается в пустоте. Ручка крутится между пальцами, как защита от скуки. Она иногда оглядывается, потом снова замирает, пытаясь пережевать мысли вместо обеда. Билли цепляет взглядом не её. Пустой стул рядом. Из-за того, что там никого нет, всё вокруг стало неправильным. – Билли, – зовёт Крисси тихо. – Ты готовишься? Он не сразу реагирует. Жвачка перекатывается по зубам, как камень. – А?.. – наконец, без эмоций. Патрик щёлкает пальцами перед его лицом: – Ты там отключился? Билли медленно переводит на него глаза. Патрик сразу убирает руку, но делает вид, что это шутка. – Вы мне так и не рассказали, что вчера было с Томасом, – Крисси смотрит на Джейсона. – Ничего, – говорит он. – Поговорили. – Понятно, – Крисси кивает, будто ей хватает. Хотя по глазам видно, что не хватает. Патрик тянется в тарелку Билли - нагло, специально, чтобы вывести. Билли даже не дёргается. Просто отодвигает поднос дальше, отодвигая сам разговор. Томатный сок в стакане стоял под наклоном и от рывка падает, проливаясь густой, кровавой гущей по джинсам МакКинни. – Чёрт, – вспыхивает тот, а Джейсон ржёт из-за его дёрганья. – Ха, у Патрика месячные, – выдаёт он шутку века и смеётся в руку. В груди тянет странно. Не болью, а злостью, которая не нашла выхода. Билли сжимает челюсть, проглатывает её вместе с жвачкой. – Я курить, – говорит он и встаёт. – Рано же, – Джейсон приподнимается тоже, хмурится. – Ты куда? – Туда, – коротко бросает Билли. Крисси вскакивает сразу, будто ждала повод. – Я с тобой. Джейсон замирает, смотрит ей вслед, потом на Патрика. – И что это было? Патрик напрягает брови и смотрит молча на уходящего, расслабленного на вид Билли и на Крисси, догоняющую его в припрыжку. На джинсах замерла салфетка. – Да откуда я знаю?.. Зелёный человечек "выход" светится над дверью так ярко, будто кто-то правда заботится, чтобы они не потерялись. Билли толкает служебную, выходит в холод и сразу чувствует, как воздух вцепляется в горло. Голова на секунду проясняется, но грудь не отпускает. Он идёт по привычной траектории, чуть развязно. Прислоняется к стене, поднимает взгляд в серое небо. Холод возвращает тело. Мысли не возвращает. Мысли всё равно там - за закрытой дверью, где кто-то сидит на аресте и молчит так же, как он сейчас, только у того молчание другое. Уставшее. Умное. Сильное, потому что не требует внимания. Крисси выскакивает следом и сразу ёжится. Куртки на ней нет. Пальцы трут предплечья, наивно полагая, что это согреет. Билли смотрит на неё вопросительно, но не спрашивает вслух. – Я тут постою, да? Его это взбесило. Не то, что она рядом, а то, что она не оделась. Он, не думая, стягивает с себя кожаную куртку и пихает ей в плечо, побуждая продвинуться ближе. Накрывает узкие плечи. Крисси уводит взгляд, улыбка выходит неловкая. – Я не хочу там сидеть, – говорит она тихо. Билли жуёт пустоту. Вместо ответа достаёт сигарету. Зажигалка щёлкает со второго раза. Руки дрожат чуть-чуть, но он делает вид, что это от холода. – Билли, я идиотка? – Крисси смеётся, пытается убедить и себя тоже. – С чего? – он не смотрит на неё, только на огонь. – Я... – она поправляет волосы, прячет пальцы в рукава его куртки. – Я думаю про Томаса. Про то, что он сделал. Билли морщится. Вся его физиономия говорит: не лезь сюда. – Только не начинай, – коротко. – Да нет, – Крисси быстро качает головой. – Мне его не жаль. Просто... – она запинается, злится на себя за то, что вообще это говорит. – Меня с ним познакомил один человек. Раньше. – Важный человек, – добавляет она с намёком и смотрит выжидающе . Билли наконец переводит взгляд. В глазах появляется движение. Интерес. Он приподнимает бровь, угол рта дёргается. – Мм, – тянет он тихо, почти лениво. – И кто же этот счастливчик? Она смеётся от стеснения и качается из стороны в сторону, пытаясь стряхнуть это щекочущее ощущение. Скрывает улыбку, чтобы не быть очевидной. – Ну нет. Ты Джейсону расскажешь. Билли замолкает. Улыбка прячется, взгляд уходит в сторону. Он затягивается так, будто этим можно задушить тему. Уловив это, улыбка спадает и у неё. – Разве не так? Вы ведь... – Мы не друзья. И не будем, – отрезает Билли и отворачивается. К ней это тоже относилось, но почему-то озвучивать он не стал. Крисси понимающе кивает и тоже поворачивается в другую сторону. Повисает молчание. А молчание означает, что он снова вернётся к одному и тому же. Так это стоит в горле, что он решает тишину задушить своими же руками: – Говори уже, – бросает он. – Или не говори. Крисси мнётся, прикусывает губу. – Он... странный. – Офигенно, – сухо. Она фыркает, но не обижается. – Плавец? Футболист? Богатенький мальчик? – перебирает он варианты. – Вообще-то нет. Он совсем не такой. – Высокий красавчик? – Красивый, да. Но мало бы кто со мной согласился, – улыбается она, глядя Билли в глаза. – Он музыку любит. Гитару. И он... – она улыбается уже без стеснения, потому что внутри приятно вспоминать. – Он уже несколько лет не может закончить школу. – Ясно. Заморыш, – резко бросает он. Но хмыкает следом, слегка ехидно, будто наслаждается несовпадением. Крисси захохотала и шлёпнула его по плечу. – Ну правда же. Нашла на кого смотреть, – продолжает он критиковать с невозмутимым лицом. – Ну хватит, Билли, – тянет она. И он перестаёт улыбаться. Смотрит куда-то в сторону, будто ему стало тесно рядом. – Ну и чё ты к нему прикипела? Крисси замолкает. Когда говорит, голос другой. Тише. – Я всё время думала, что надо держать планку. Что Джейсон идеальный. Он так думает. Моя семья так думает. Все так думают. Билли не смеётся. Не вставляет шипы. Даёт ей тишину и внимание, которое она всем видом просит. Только челюсть сжимает. Крисси смотрит вниз, на асфальт, на его ботинки, на пепел у стены. – Но почему я должна выбирать того, кто нравится всем, но не мне?.. Билли почти давится воздухом. Другие бы не заметили, но Крисси замечает. Она лезет в сумку за водой. А Билли вдруг ловит, как в груди честно отзывается на её слова. Она умудрилась собрать воедино то, что он сам собрать не мог. Он переводит взгляд на небо, потом обратно. Слишком резко. Не даёт себе паузу на "я понял". Просто спрашивает, чтобы занять рот чем-то безопасным: – Ты с ним сейчас общаешься? Голос ровный, будто ему правда всё равно. – Нет, – Крисси качает головой. – Мы раньше. Сейчас... только вижу иногда. Мельком, – она протягивает бутылку. Молчит, потом делает несколько ровных глотков. Вода даже не дрогнула. Ни капли не упало. Билли кивает. И в груди снова тянет. Только теперь тянет так же, как у неё. А это в десять раз усложняет задачу. Ночь опять какая-то недоделанная. Не чёрная, не тихая. Просто как плохо выключенный телевизор, который всё равно шипит. Билли долго крутит ключ в пальцах, сидя в темноте гаража. Мотор ещё не завёл, но тело уже собрано на выстрел. В доме всё стихло: Сьюзен уснула перед телеком, Нил захлопнул дверь так, будто этим мог что-то доказать. Макс свет у себя погасила, но в щели под дверью всё ещё видно мерцание. Он поворачивает ключ. Машина вздрагивает, отвечает ровным звуком. Гараж подхватывает его, как будто давно ждал. Никаких "просто прокатиться" он себе уже не рассказывает. Даже в мыслях не получается. Маршрут сам выстраивается в голове: заправка, перекрёсток, поворот на слишком приличный район, где у всех одинаковые газоны и лица. Радио на середине первой песни начинает раздражать - он глушит. Остаётся шум шин и редкие фонари. Руки держат руль крепко, костяшки белеют. В груди снова та же тянущая тупая боль, как синяк, на который постоянно кто-то нажимает. Нужная улица. И каждый раз его тут трясёт, как в первый. Он сбрасывает скорость заранее. Фары не выключает, но переводит свет ниже, чтобы не лупить по окнам. Дом узнаётся сразу. Даже если бы он притворился, что не помнит, тело всё равно бы подсказало: забор, аккуратный куст справа, дерево, чьи ветки достают почти до второго этажа. Там, где ветви цепляются за стену, выше - окно. Не самое большое, но правильное, раздражающе аккуратное, как тот, кто за ним живёт. Он проезжает мимо по инерции метров на двадцать, потом тормозит. Машина послушно замирает. В салоне становится душно. Стекло запотело маленьким кругом напротив его рта. Билли сидит несколько секунд, смотрит в лобовое, где дом уже в боковом угле. Рука сама тянется к дверной ручке, но он задерживает дыхание. Внутри всё спорит. Один голос говорит упрямое "нет". Другой молчит, но держит его за горло. Он выдыхает через нос и всё-таки открывает дверь. Холод бьёт сразу. Асфальт влажный, под ботинком хрустит одинокий камешек. Машина остаётся позади на пол-оборота. Он не хлопает дверью, только прижимает. Тишина вокруг раскрывается: далёкий лай, где-то щёлкнула чья-то створка, в соседнем доме моргнул телевизор. В этом - ровный свет на втором этаже, там, где, по двору и по расположению гаража, могла быть комната. Ему не приходилось видеть этот дом днём. Он вообще не знает, дома ли он. Но искренне надеется попасть в цель. Билли идёт вдоль забора. Не прячется, но и не топает. Шаги сами собой становятся короче. Плечи напряжены, будто он боится задеть даже воздух. Под ногами мелкий гравий. Он останавливается у места, откуда окно видно лучше всего. Чуть сбоку, чтобы самому не стоять как мишень. Свет за занавеской ровный и тёплый. Прямоугольник. Никаких силуэтов. Пустота, упакованная в красивую коробку. Он сгибается, набирает в ладонь горсть камней и качает головой, уже чувствуя стыд. Холодные острые краешки впиваются в кожу, и вместе с камнями дрожат пальцы. – Отлично. Просто супер. Первый камешек летит почти неслышно. Ударяется ближе к раме, чем к стеклу. Тихий стук растворяется в ночи. Он морщится, оглядывается. Есть ещё выбор уйти. Он смотрит на машину и на секунду думает: может, правда зря. Потом резко вспоминает всю неделю. Второй бросает точнее. Небольшой сухой звук - как ногтем по бутылке. Стекло не звенит, только коротко отзывается, и снова тишина. Свет не меняется. Он отбрасывает пару лишних камней на землю, оставляет в ладони один. Перекатывает его между пальцами, как раньше монету. Плечи подрагивают - не то от холода, не то от того, что внутри давно на пределе. В голове не рождается ни одной нормальной фразы. Ни "эй". Ни "выйди". Ни "нам надо поговорить". Если он сейчас скажет хоть слово, оно застрянет в горле. Третий камешек попадает аккурат в стекло. Звук чётче. Как точка. Слышно только, как под остывающим капотом машины щёлкает металл. Он разжимает челюсть, языком стирает сухость с губ. Хочется сказать хоть что-то в воздух, проверить, работает ли голос. В итоге выходит только тихое: – Чёрт возьми. И оно тут же проваливается в ночь. Окно всё такое же. Занавеска не шелохнулась. Билли стоит ещё. Не пять секунд - столько, что ноги начинают неметь, а пальцы в ботинках отзываются неприятным покалыванием. Он смотрит в прямоугольник света и пытается не глазами, а чем-то внутри определить: там он или нет. Сидит ли на кровати. Стискивает ли зубы. Считает ли до десяти, чтобы не сорваться. Ответов нет. Только собственное сердцебиение, слишком громкое и раздражающее. Он делает шаг ближе к забору. Потом останавливается. Если подойти ещё - будет поздно отступать. А он всё равно не знает, что скажет, если шторы хоть на сантиметр сдвинутся. Пальцы тянутся к сигаретам по привычке. Он достаёт пачку, но не открывает. Вздыхает и убирает обратно. Не хочет оставлять здесь запах. Свет в чужой комнате слева гаснет. В нужном окне ничего не меняется. Кажется, дом специально делает вид, что его нет. Билли отступает на полшага. Ещё на один. Наверное, зря. Стив моргает медленно. На секунду кажется, что потолок плывёт. Он хмурится, решая, что устал настолько, что вот-вот начнутся галлюцинации. На глухой звук он не сразу реагирует: тот теряется где-то между домом и его головой. Может, труба. Может, ветка. Может, вообще показалось. Он продолжает смотреть вверх. Второй звук чуть отчётливее, но всё равно странный. Короткий, сухой, чужой - не вписывается в обычные шумы дома. Стив напрягается, прислушивается, и тут же злится на себя. Прекрати, думает он. Ты уже слышишь то, чего нет. Третье - ясное. Стук именно там, где окно. Стив резко садится на кровати. Сердце неприятно дёргается, будто в него ткнули пальцем. Он замирает, с опущенными на пол ногами, и несколько секунд просто дышит, пытаясь понять, не врёт ли ему собственное тело. Тишина. Он почти ложится обратно, почти решает, что это всё - усталость, замкнутое пространство, нервы. Что если он сейчас встанет, станет только хуже. Заранее чувствует раздражение на самого себя: зачем я вообще пойду проверять. Но что-то всё равно тянет. Тонко, неприятно, настойчиво. Стив встаёт. Пол холодный под голыми ступнями. Он идёт к окну медленно, не включая свет, будто боится спугнуть собственную глупую надежду. Занавеска слегка шевелится от щели, и он уже почти уверен, что там ничего. Он отдёргивает ткань и замирает. Билли стоит у забора. Полубоком. Тень от фонаря режет его фигуру на резкие линии. Машина неподалёку, фары погашены, но её присутствие чувствуется, как низкий гул под кожей. Ночной воздух между ними густой, неподвижный, будто весь мир решил подождать. У Стива внутри что-то ломается. Негромко, без взрыва. Просто щёлк - как если долго держать напряжение, а потом внезапно отпустить. Удивление накрывает первым. Чистое, почти детское. Он смотрит и не сразу верит, будто мозг отказывается принимать картинку целиком. Билли здесь, у его дома, под его окном. Это не сон, не фантазия, не очередная издёвка разума. А потом приходит другое. Тихое, стыдное, от которого перехватывает дыхание: он ждал. Он скучал. Мысль настолько неправильная, что он пытается задавить её сразу. Сжимает пальцы на подоконнике, чувствует, как холод впивается в кожу. Сердце бьётся быстрее, чем надо, и это бесит. Бесит не меньше, чем облегчение, которое он не имеет права чувствовать. Стив долго смотрит. Разглядывает так, будто боится: моргнёт - и Билли исчезнет. Отмечает напряжённую линию плеч, неподвижность, с которой он стоит, будто готов в любой момент развернуться и уйти. От этого внутри снова тянет - неприятно, живо. Стив наконец толкает раму. Окно открывается шире. Холод сразу бьёт в лицо, и это даже приятно, потому что от него проще дышать. – Ты... – голос хриплый, непривычный после долгого молчания. Он обрывает себя на полуслове, будто не знает, что дальше: спросить, ругнуться или просто выдохнуть.