Пока никто не видит

У забора у Билли на секунду реально перехватывает дыхание. Он был готов к пустому окну, к чёрной раме, к максимум шевельнувшейся шторе, чтобы потом списать этот заезд на приступ идиотизма и больше сюда не соваться. А вместо этого там внезапно лицо. Живое, уставшее, слишком настоящее для тех картинок, которые он себе позволял всю неделю. Глаза Стива находят его почти сразу, как будто тоже ждали и одновременно делали вид, что нет. Стив прочищает горло. – Ты что здесь делаешь? – вопрос дурацкий, и Стив это понимает, но больше ничего не выходит. Он опирается локтями о подоконник, чуть подаётся вперёд, даже не замечая. Смотрит вниз, ловя себя на том, что пытается прочитать лицо Билли, как будто от этого что-то решится. Внутри всё болит – та же боль, с которой он жил последние дни. Теперь она не исчезает, а трескается по краям и от этого ощущается острее. Внутри у Билли всё одновременно сжимается и расползается. Он резко выдыхает, как будто заново включает тело. В кулаке – камешки, острые, шершавые; пальцы дрожат. Гравий летит в сторону, руки сразу уходят в карманы до запястий. Мертвец, которого он честно хоронил несколько дней подряд, стоит у окна и сам спрашивает, что он тут делает. Пару секунд Билли просто смотрит. Слишком долго, чтобы казаться спокойным, и всё равно мало, чтобы наглядеться. Потом включаются привычные рефлексы: подбородок выше, плечи ленивее. Руки замирают – так безопаснее, иначе потянутся. Ранний снег падает медленно, словно в замедленной съёмке. Впервые за всю неделю Билли никуда не спешит и просто стоит, как эта крошка льда, которая не долетает до земли и тает в воздухе. Он шмыгает носом, думая, что его сюда занесло случайным ветром, а не всем тем, что творилось у него в голове. Взгляд на секунду сползает на обочину, на камни под ногами, лишь бы не наверх. Пальцы мнут подкладку куртки, цепляются за ткань. – Больше волнует, что ты там делаешь, – выдыхает он наконец. Голос тише обычного, без крика и нападения. – Я думал, отстранение от учёбы – это круто. Можно тусоваться, шляться… зависать с кем-то. Билли делает шаг ближе к забору. Не под самым окном, а так, чтобы видеть Стива целиком и не ломать шею. Фонарь режет профиль, тени под скулами становятся глубже. Говорит вроде бы невзначай, но сам слышит, как это звучит. Понимает, что для Стива этот «отдых» не был ни каникулами, ни подарком, и от этого снова хочется развернуться и свалить. Не от страха, а от ощущения, что его присутствие только мешает выбраться. Короткая, честная пауза. Билли поднимает голову и сдаётся – смотрит прямо. Свет из окна бьёт Стиву в лицо, вытаскивает на поверхность заживающие синяки и порез на губе. Уголок рта чуть дрожит. Билли цепляется за это движение, как за поручень. Раньше так же цеплялся за его промахи на площадке. Сейчас внизу нет зрителей, не спортзал, не вечеринка и не коридор, где все играют роли. – Поправляешься, да? – бросает он спокойно. Сухо, но без яда. – Я думал, мне показалось, – Стив говорит тихо, возможно для себя. – Уже начал думать, что схожу с ума. Он замолкает, снова смотрит вниз. В горле застревают вопросы: «почему», «зачем», «что тебе нужно». Но сильнее всего хочется просто убедиться, что это не выдумка. Не звонок днём, не визит с родителями, не разговор по правилам, а вот это – неправильное появление в темноте. – Ты вообще понимаешь, – добавляет он после короткой паузы, голос опускается ниже, – что если мой отец увидит… Договаривать не обязательно. И так понятно, чем всё может закончиться. Стив замолкает. Усталость за эти дни наваливается разом, тело просится вперёд – к чему-то живому, а не к подоконнику. Но Стив не двигается. Билли слушает, голову чуть склоняет, на секунду смотрит в подоконник, затем поднимает взгляд обратно. Он не знает, кто там у Стива за отец. Не видел и не особо собирался. Но по тому, как на середине фразы Стива перехватывает голос, ясно: это болото лучше не трогать. Вообще правильнее было бы держаться подальше от всего этого дома, но Билли давно живёт с тем, что никогда не выбирает безопасный путь. Он делает ещё шаг ближе к забору. Не к окну – к Стиву. Расстояние всё равно большое, но становится плотным. Будто между ними натягивается жила, по которой идёт ток. – Да знаю я, – говорит он громким шёпотом, глядя куда-то между подбородком и ключицей Стива. – Не разбудим мы твоего старика. Внутри кто-то считает до трёх, до пяти, до десяти – лишь бы не перебить самому себе момент. – Вообще я… – Билли отворачивается на секунду, нижнюю губу прикусывает, проверяя, не сорвётся ли на лишнее. Плечо дёргается, сбрасывает это физически. – Приехал сказать, что там теперь всё тихо. Он снова смотрит наверх. – В школе, – уточняет, неважно, что это не может быть чем-то ещё. – Томас ходит в тряпку. Жизнь без волос на яйцах, теперь и не только, кое-чему его научила. Шумиха ему сейчас на хрен не нужна. Фраза получается грубой, но в голосе ни веселья, ни гордости. Чистый отчёт. – Фоток нет. Мы проверили, – голос глуше. – Все эти «шутки» за спиной тоже подзахлебнулись. Если кто и шепчется, то уже не там, где это на что-то влияет. Билли опирается ладонями о верх забора, сжимает доски, что в костяшках ноет. Руки всё ещё трясёт. Хорошо, что сверху этого не видно. – На уроках всё та же муть, – продолжает он, ирония возвращается тонкой полосой. – Учителя медленно разлагаются, даже не замечают. Твоя Робин внезапно умеет сидеть тихо. Джейсон делает вид, что не нервничает из-за экзаменов. Короче, без тебя шедевров не случилось. Он говорит ровно и чуть быстрее, чем. Слова выстраиваются цепочкой, лишь бы не вылетело главное. Стив слушает, опершись локтями о подоконник. Шея вытянута, взгляд цепкий. У него дёргается губа, когда он слышит «мы проверили». Этого достаточно, чтобы у Билли сердце провалилось и ударилось о рёбра. Изначально он просто проверял последствия. Интересовался, как заживают ссадины. Потом в какой-то момент понял, что уже давно не смотрит на синяк. – И да, я приехал спросить… – голос сам смягчается. – Что ты там, жив ещё. Сразу после этого хочется выругаться: звучит слишком прямо. Но поздно, вопрос уже висит между ними. Чтобы не дать ему перерасти во что-то похожее на признание, Билли спешит добавить: – Парни ведут себя как обычно. Тренер орёт твою фамилию по инерции. Привык, что ты там шевелишься. «Я тоже», – автоматически вспыхивает в голове, но наружу не выходит. Усмехнуться толком не получается. Губы только дёргаются. Взгляд на секунду сползает вниз – к вороту толстовки, к линии шеи. Он задерживается там дольше, чем положено. Отмечает это, но глаза не отводит сразу. Ждёт, что Стив дёрнется, прикроет горло рукой, отойдёт от окна. Стив остаётся на месте. Внутри поднимается жар, который не получается загнать ни в драку, ни в мат, ни в привычную ухмылку. – В общем, да, – подытоживает он, будто зачитывает расписание. – Фронт в порядке. Твой зад никто не обсуждает, пальцем не тыкает, рожи не корчит. Билли чуть наклоняется вперёд и снова встречается со взглядом. – Как ты, Бэмби? – спрашивает он прямо, не отводя глаз. Тишина возвращается другой. Не пустой, а натянутой. Стив не отвечает сразу. Стоит у окна, ладонями упершись в подоконник, и слушает так, будто в доме после недели глухоты включили звук. Не перебивает, не хмыкает, не отводит взгляд. Просто ловит голос Билли, паузы, то, как тот иногда спотыкается о собственные слова и тут же делает вид, что так и было задумано. За спиной – его комната: слишком знакомая и от этого чужая. Кровать со смятой простынёй, на которой он часами считал трещины. Шкаф, который открывал и закрывал без причины. Дверь, за которой был дом, но не было ощущения, что он ему принадлежит. Четвёртый день домашнего ареста. Четвёртый день, когда мир сузился до четырёх стен и собственного дыхания. Стив за последние несколько минут ни разу не подумал о времени, о том, сколько осталось, о том, что будет завтра. Только о том, что Билли стоит под его окном. Он вдруг понимает, что почти не фиксирует отдельные слова. Не потому что они неважны, а потому что важнее сам факт: Билли говорит. Стив опирается бедром о подоконник, одну руку кладёт на холодное стекло, другую сжимает на краю рамы. Стекло ледяное, пальцы ноют, но это даёт хоть какое-то ощущение, не из головы. Он замечает, что смотрит не на собственные синяки в отражении, не на руки Билли, а на лицо. На линию носа, на резкий изгиб бровей, на то, как темнеют глаза, когда тот перестаёт шутить. Мысль всплывает просто и раздражающе честно: симпатичный. Стив хмурится, будто это ему кто-то подкинул. Отводит взгляд в комнату, на плакат, который за эти дни успел надоесть. Но стоит Билли снова поднять глаза – Стив всё равно возвращается к нему. «Как ты, Бэмби» застревает отдельно. Язык по привычке готов ляпнуть «нормально», «жив», «не сдох». Вместо этого Стив просто стоит и ощущает вязкую усталость: движения медленнее, мысли тяжелее, время растягивается. Дом за спиной давит не криком, а тишиной. Он почти перестал выходить из комнаты: ел быстро и молча, возвращался обратно, ложился и упирался взглядом в потолок, пока не начинало мутить от мысли, что завтра будет так же. Стив проводит ладонью по затылку, сжимает волосы, чуть тянет – привычный жест, когда не знает, куда себя деть. – Я тут… – начинает он и на секунду замолкает. Не от стеснения – от сомнения, есть ли вообще смысл всё раскладывать. Потом всё-таки продолжает, ровнее, чем ощущает. – В основном лежал, – он пожимает плечом. – Спал днём, не спал ночью. Считал шаги по комнате. Слушал, как дом живёт без меня, – голос спокойный, будто он пересказывает чужой день. – Сначала казалось, что меня поставили на паузу. Как будто скоро отпустят и всё отмотают. Потом стало понятно, что никто ничего отматывать не собирается. Стив смотрит на Билли, чуть прищурившись от света. В этом взгляде нет просьбы пожалеть. Только факт. – Я злился. Так, что подташнивало, – говорит он честно. – Пару раз хотелось что-нибудь разбить, но тут нечего. Стены крепкие, – короткая усмешка выходит почти беззвучной. – Потом выдохся. Это страннее. – А потом ты начал говорить, – слова вылетают сами. – И я понял, что мне правда интересно, – он слегка наклоняет голову, признавая это скорее себе. – Не то, что ты говоришь. Ты, – торопливо добавляет, будто смягчая удар. Стив делает шаг ближе к окну, почти вплотную. Сильнее переносит вес на локти, высовывается чуть дальше. Расстояние то же, но ощущается иначе. На губах у Билли появляется лёгкая, расслабленная улыбка. Ленивая, но настоящая. Он чуть раскачивается на носках, проверяя, держит ли под ним земля. Слушает тихий, непривычный голос Стива. Прикусывает губу. Стив никогда так с ним не разговаривал – без команд, без капитанского тона, без крика через весь зал. Просто говорит. Эта тишина вокруг ему нравится. Ничего не грохочет, никто не толкает. Как будто общий шум выключили, и весь забег куда-то в никуда на секунду остановился. – Так приятно слушать, что ты не орёшь, – хмыкает Билли, сильнее прижимаясь лопатками к забору. Доски под курткой прохладные, шершавые, но он уже опирается на них, как на знакомую стену. Мысль о том, что приезжать сюда было ошибкой, окончательно рассыпается. Остаётся только удивление: он реально стоит под его окном, и его никто не гонит, и самому уезжать не хочется. Наверху что-то тихо щёлкает – ручка, выключатель. Тень на шторе двигается вместе с голосом. Где-то в глубине дома хлопает дверь, кто-то выключает свет. Обычная жизнь идёт своим ходом. Холод от забора и воздуха уже почти не чувствуется – то ли привык, то ли в голове шумит громче. – Ужас, Харрингтон. Так и откинуться недолго, – лениво бросает он в ответ на его рассказы про одинаковые дни взаперти, как про тюрьму с коврами. Низко висит матовый полумесяц, почти металлический на вид. Облака лениво плывут мимо, свет цепляется за черепицу, за рамку окна, за плечо Стива. – А ты сам как? – Стив спрашивает буднично, будто просто держит разговор. – После всего этого. Он снова поднимает взгляд, смотрит на Билли боком, внимательнее, считывая не слова, а напряжение в плечах. – Макс… – он чуть запинается. – Она в порядке? Билли тянется за зажигалкой, лишь бы занять руки. Металл холодит, приятно режет пальцы. – Мне плевать на них, Стив, – честно отзывается он и кидает короткий взгляд наверх. – Говорят, шутят. Плевать. Я просто не хочу, чтобы это разрослось в настоящую проблему. Для нас. Последние два слова падают между ними отчётливо, как камешек в гравий. Билли резко прикусывает губу, обрывает сам себя и привычно растягивает рот в шире ухмылку, будто это всё шутка. Он сильнее прижимает язык к нёбу, чтобы удержать остальное. – Знаешь, я… так сильно на тебя злился, – выдыхает он, и голос на секунду хрипнет. – Думал: как так, твоей рожи нигде нет, а я там… Короткий, сухой смешок больше похож на кашель. Ничего смешного. Факт, что сейчас можно просто видеть его – злого, спокойного, помятого – сам по себе сбрасывает скорость внутри. Как будто кто-то убрал ногу с педали. – Макс теперь ходит с какой-то Оди, – фыркает Билли, захлопывая крышку зажигалки. Щелчок режет тишину. Он крутит её между пальцев, разглядывая уже не рисунок, а кремень. – Не сомневаюсь, ты с ней знаком, местный нянь. Сверху слышится: – Ты нормально держишься. Учитывая всё. Если хочешь… можешь ещё поговорить. Фраза звучит просто, без правильных интонаций «поддержки», от этого сидит глубже. – Странный ты, Харрингтон, – выдыхает Билли тише. В голове вспыхивает: «и спасибо богу за это». От самой формулировки его передёргивает, он сильнее сжимает холодный корпус зажигалки и медленно выдыхает, как после затяжки. Где-то на краю памяти всплывает смех Крисси и её фраза про то, что он тупой и дойдёт не сразу. – Но не самое худшее, что есть в этом убогом городе, – добавляет он устало, почти себе. Ему не хватает всего нескольких шагов, чтобы видеть лицо нормально, а не угадывать по силуэту. Хочется видеть брови, рот, понимать, где у Стива злость, а где что-то ещё. Бесит эта высота и метры воздуха между ними. – Может, тогда… завтра вечером встретимся ещё раз? – Билли чуть дёргает плечом, делая вид, что говорит между делом. – Если, конечно, злой дракон разрешит принцессе прогуляться ночью, – усмехается, спихивая серьёзность в шутку. – Не очень круто стоять тут, как какой-то грабитель. Он отрывает спину от забора, встряхивает плечи, кивает сам себе. Зажигалка щёлкает в последний раз и исчезает в кармане на груди. Металл через ткань касается кожи, возвращая ощущение тела. Стив молчит пару секунд. Это не «я не знаю, что сказать», а пауза, когда слова есть, но каждое надо взвесить. Он стоит у окна, ладони всё так же упираются в подоконник, и впервые за дни его не тянет назад, в глубину дома. Всё внимание внизу, в человеке, который раньше ассоциировался с шумом и драками, а сейчас звучит почти мягко. Стив ловит себя на том, что откровенно разглядывает: уголок рта, кудри, раскачивание на носках. – Завтра? – переспрашивает он тихо. Отводит взгляд на стену, на часы – на всё, что угодно, лишь бы не показывать, как внутри его цепляет эта фраза, как край бассейна. Он ожидал чего угодно: шутки, резкого «ладно, жив – и хватит», обрыва. Но не приглашения. – Да, – говорит он через пару секунд. Просто. – Давай. Он снова смотрит вниз, уже прямо. – В шесть. У забора, – только произнеся это вслух, Стив до конца понимает, насколько ему этого хочется. Не прогулки. Билли. Он чуть отворачивается, добавляет тише: – Приходи. Слово звучит почти как просьба, и Стив вынужден прочистить горло, чтобы это спрятать. – И ты не выглядишь как грабитель, – бросает он напоследок поспешно. – Так что расслабься. Стив отступает от окна первым. Не резко – разговор закончился, но ничего не оборвалось. Пальцы находят ручку, стекло медленно идёт вниз, отрезая холодный воздух. Перед тем как закрыть до конца, он ещё раз смотрит на Билли – коротко, и кивает. Щелчок защёлки. Он ещё долго не ложится. Сначала сидит на кровати, потом ложится поверх покрывала, не раздеваясь, уставившись в потолок. Тени от веток медленно ползут по стенам, дом поскрипывает. Обычно в такие моменты мысли сами скатываются к отцу, к вчерашнему, к очередному «что я сделал не так». Сегодня всё сдвигается. В голове снова и снова прокручивается двор, забор, снег под ногами Билли, его тихий, не показной голос. Мысль о завтрашнем вечере становится точкой, за которую можно держаться. Билли застыл, когда он так просто согласился на встречу, словно это не ему Стив совсем недавно так спокойно и честно говорил о чистой ненависти. Мотор уверенно завёлся, и всю дорогу Билли не мог избавиться только от одной вещи: от улыбки, которая сводила скулы. Пальцы лежали на руле, а челюсть ныла, но он всё равно не убирал эту тупую ухмылку. Мешало дышать, но в этот раз приятно. Он тихо зашёл внутрь. Макс стояла посреди, скрестив руки, смотрела в пол. Глаза как обычно – знающие и взрослые. Как у солдата, который слишком много видел для своего роста. Еле заметная ссадина на щеке. Этой мелочи хватило, чтобы Билли вспыхнул, даже после такого спокойного вечера. Подошёл ближе, слегка наклонил голову, разглядывая её лицо. – Что не так? – дёрнул пальцем по её подбородку, заставляя поднять глаза. Её взгляд всегда был тяжёлым. Билли с трудом его выдерживал, пару секунд держал, а потом с тяжёлым вздохом отдёргивал руку и сдавался. Сегодня не исключение. – Ну говори уже, а. – Просто сон неприятный приснился, – отрезала она и сжала руки, пряча в карманы. Шмыгнула носом и, обходя его, побрела в комнату. Он на автомате остановился и обернулся ей вслед: – Сон? – Да. Приснилось, как я ударила скейтом по голове одного придурка, – сказала она, не сбавляя шага, и захлопнула дверь. – Стой. Ты что сделала? – до него дошло через секунду, и он пошёл за ней, хлопнув дверью уже за собой. Макс сидела на кровати. Потянулась вниз и достала голубую доску, по краю – отколупанные щепки. Билли растерянно посмотрел на скейт, провёл пальцами по неровностям: – Кого ты... – Одноклассника, – говорит она, хмурится. В лице и сожаление, и злость, и усталость не по возрасту. – Боюсь, что этот мудак расскажет своей мамке, и Нила завтра позовут в школу. Ну отлично. Ещё один нарушитель школьного спокойствия в его жизни. Он приоткрыл рот, хотел что-то сказать, но только глухо промычал и закрыл. – А… по какому поводу ты вообще решила?.. – махнул он рукой на скейт и на её злую гримасу. – Язык свой за зубами держать не может. Придурок, – громче сказала она, вспоминая лицо Троя. Плечи дёрнулись. – Он тебя ударил? – тут же спросил Билли, нахмурившись и скрестив руки. – Не совсем… просто отбивался и… – ей снова стало неловко за то, что позволила гневу рулить и потеряла контроль. Слова расползлись, она оборвала фразу. Билли криво улыбнулся и прислонился к тумбочке одной рукой, щёлкнув кольцами по дереву: – А почему ты его?.. Макс замолчала, смотря ему в глаза. Настоящая причина её удара была слишком личной, чтобы озвучивать. Пальцы сжались в кулак, костяшки побелели, и она резко бросила: – Неважно. Билли списал всё на очередные детские драмы. Сам в таких участвовал, сам такими жил, усмехнулся. Подошёл ближе, слегка ткнул кулаком по её костлявому плечу, не скрывая намёка на гордость в глазах. – Молодец. Завтра пальцем покажи, скажу, чтобы не стукачил, – ухмыльнулся он и подмигнул. С заметно приподнятым настроением развернулся и ушёл к себе. Макс не могла объяснить ни себе, ни кому либо, что происходит с Билли в последнее время. Но почему-то её эти изменения трогают. Меньше крика, меньше пустой злобы, больше каких-то странных, точечных поступков. Она провела ладонью по плечу, где он её толкнул, и сдавленно улыбнулась, снова бросая хмурый взгляд на скейтборд. Билли упал в кровать с мыслями о завтрашнем дне. В планах было встретиться с Крисси. Хотел ещё её послушать, потому что после разговора с ней многое стало яснее. Или, наоборот, ещё путаннее, но уже честнее. Пальцы хрустнули, когда он переплёл руки за головой, и с выдохом он провалился в сон. Школьный коридор средней зоны шумел по-своему: здесь голосов меньше, но они звонче. Макс топает рядом, скрестив руки, хмуро смотрит на каждого, кто бросает взгляд. Билли идёт расслабленно, на вид вообще ничего не происходит, но останавливается ровно там же, где замирает она. Она дергает подбородком в сторону крупного для своих лет брюнета, который уже с утра прижимал к стене Майка и Уилла. – Этот что ли? – скорчившись уточнил Билли, наклонившись ближе к ней. Она только кивнула и также сморщилась, будто проглотила стекло. Билли выпрямился, сказал громче, командным голосом: – Эй, толстячок. Сюда подойди. Трой отозвался сразу. Видимо, это обращение для него не новость. Отбросил Майка, отлип от Уилла, обернулся, а потом попятился, замечая ТОГО самого старшеклассника и рядом – Макс. – Чего тебе? – хрюкнул он и вытер нос рукой. – Проваливай. Билли приспустил подбородок и вскинул брови, лицо у него сделалось театрально удивлённым – "серьёзно, что ли?" Хмыкнул, схватил пацана за воротник и оттащил за угол. Одного легкого толчка в плечо хватило, чтобы тот поджался и начал смотреть, как дикий зверёк, загнанный в клетку. – Ну?.. – он слегка улыбнулся и уставился прямо в глаза. – Что, ну? – огрызнулся тот. – Отсоси. Билли раздражённо прикрыл глаза и тут же выдохнул смешок, напоминая себе, что это – салага. Тем не менее толкнул его жёстче и уже без улыбки, грубее, сжал его куртку: – Мамочке своей так говорить будешь, а не мне. Он придвинулся ближе, вдохнул в его лицо, и Трой замямлил, резко сдувшись. Испугался сразу, без паузы. – Отстань от меня, понял? – голос сорвался, не хватило наглости. – Я тебе реально сейчас голову раскрошу, если не заткнёшься, – сказал Билли ровно, без истерики. И Трой почувствовал, что это не пустая угроза. Мальчишка был на грани истеричных слёз. Это Билли чуть-чуть насмешило. Не сильно, по инерции. – Извинись перед Макс, – бросил он через плечо. Макс стояла в стороне, прижав подбородок к шее, смотрела на них пристально, но не вмешивалась. – Не буду. Ты педик, Харгроув! Педик, и я не извинюсь, – продолжал играть в героя Трой и стоял на своём. Билли посмотрел на него как на последнего идиота, а потом обернулся к Макс с немым вопросом, всё ещё крепко держа этого дебила за воротник. – Ты из-за этого ему врезала? – скептично уточнил, щурясь. Макс пожала плечами и неловко отвела взгляд куда-то в потолок, надула губы. Билли покачал головой и поднял руку. Один шлепок по затылку – не больно, но достаточно, чтобы Трой перестал смотреть так нагло и ощущаемо испугался. – Я повторяюсь, отсталый. Извинись перед ней. Макс видела в этом то самое, что видела дома: тот же командный тон, та же поза. Только сейчас за этим стояло не пустое самоутверждение, а конкретная защита. – Из… извини, – выдавил Трой и вцепился руками в пальцы Билли, пытаясь вырваться. – Громче, мелкий говнюк, – ещё грубее выдал Билли и поднял руку чуть выше, давая понять, что второй шлепок будет уже не такой мягкий. – Извини! – почти крикнул он. Макс кивнула и подошла ближе: – Насрать мне на твои извинения. Не смей стукачить, понял? – рявкнула уже она, глядя не менее угрожающе. – Понял, – быстро выдохнул он. Билли кивнул и резко отдёрнул руки, наблюдая, как тот почти бегом вылетает из-за угла. – Беги, а то тебе задницу надрёт уже не только девчонка, – бросил ему вслед. – Долбанутая семейка, – пробормотал Трой под нос, но уже на безопасной дистанции. Макс выдохнула, собиралась тоже ливнуть, но Билли перехватил её запястье и утянул назад. Тон стал тише, спокойнее: – Ну вот и зачем ты? Не надо лезть в проблемы из-за других. Поняла? – смотрит в глаза, не отпуская. Макс пару секунд смотрела в ответ: – Ты же лезешь. – А ты нас не сравнивай. Ты мне даже не сестра, – буркнул Билли и убрал руку, глядя уже строже. – Я серьёзно, Макс. Не надо этого делать. Она уже давно не обижается на подобные слова. Принимает их как фон и выдыхает: – Не нравится мне, что про тебя в школе ходит такая грязь. Вот и врезала ему, что такого то? Билли замолчал. Глянул на неё уже по-другому, не как на "мелкую занозу". Выпрямился и коротко потрепал её по волосам: – Иди на уроки. Но больше в мои проблемы не лезь. Окей? Она молча кивнула. Он чуть улыбнулся: – Боец, блин. Билли считал время до конца каждого урока. Поглядывал на часы, тряс ногой под партой. В голове неприятно заело: "Ты педик, Харгроув. Педик." Сморщился. Это слово долгое время обходил стороной. Заменял его безопасным: просто интересуюсь. Просто соревнуюсь. Просто проверяю. Просто назначаю встречу "по дружески". Хоть как-то, но такое мышление успокаивало, хотя он всё равно грыз край ручки и дёргал коленом. Джейсон опустил взгляд на его ногу, а потом столкнулся с тяжёлым взглядом Билли. – Что смотришь? – бросил Билли. – А что трясёшься? – парировал тот. Билли цокнул языком и снова посмотрел в сторону доски. Джейсон тоже ждал звонок, как на допрос. Когда, наконец, прозвенел звонок, оба резко встали и пошли в одном направлении, хоть никто ни о чём не договаривался. Джейсон спохватился на полпути и остановился, так же как остановился Билли. Тот закрыл глаза на пару секунд, уже понимая, о чём сейчас спросит Карвер. – Билли? – Джейсон? Он ухмыльнулся и подошёл ближе, вглядываясь в лицо, выискивая, врёт тот или нет: – Куда идёшь? – К Крисси, – ровно ответил Билли и облокотился о стену, разглядывая Джейсона и его чёткое подозрение. Забавно. – К моей девушке? А зачем? – положил руки на пояс Джейсон, слегка склонив голову. В голосе стукнул металл. – Да так. Поболтать о личном. У Джейсона дыхание сбилось, кулаки на бёдрах напряглись: – Личное? Ого. И давно у вас какие-то личные секретики, а? – говорил он уже почти с наездом. Был готов ко всему, давно понял, насколько непредсказуем Билли. Билли вздохнул: – Да нет. Недавно появились. Карвер замолчал, глядя на него уже с настоящей злостью, как на предателя. Лицо перетянуло, поза стала жёсткой. Билли молчал, смотрел на его честную обиду и напряжение. На парня, который слишком сильно уцепился за свою "идеальную" картинку. – Джейсон. Остуди свою ревность, – спокойно сказал он, не разрывая контакт. – Если бы я её хотел, то и не скрывал. Карвер ещё пару секунд прожигал его глазами, а потом сдался, уронил плечи и прикрыл лицо ладонью: – Я… да, чувак. Ты прав. Просто… Билли не ждал объяснений. Понимал. Знал, почему у Джейсона такое взвинченное состояние, почему он готов параноидально цепляться за любой подозрительный фактор, чтобы объяснить, что происходит с ними и с каким-то там "идеалом". Только Билли не был этим фактором, и оба это знали. – Крисси в последнее время… она сама не своя, – выдохнул Джейсон. – Холодная, избегает. Мы реже видимся, после того вечера у меня дома. Я не понимаю. Она уже там уходила, общалась с какими-то старыми друзьями и… Он нервно прикусил губу и уткнулся взглядом в другой конец коридора: – Я переживаю. Билли слушал его с почти скучным лицом, хотя внутри что-то шевелилось. Затем, пока Джейсон вываливал свою "исповедь", вдруг потянулся и схватил его за запястье. Тот вздрогнул и запнулся. Смотрел растерянно, а Билли задумчиво что-то для себя проверял. Хватал цепко, крепко держал, даже чуть провёл пальцами, ожидая, выстрелит ли что-то внутри. Ничего не почувствовал. Лицо осталось спокойным. Он убрал руку, слегка дёрнул уголком губ и перевёл взгляд на проходящие мимо лица. Джейсон всё ещё стоял, прижимая ладонь к тому месту, которое только что сжали. – Ты чё?.. – Эмоциональная поддержка, – хмыкнул Билли натянуто, хлопнул его по плечу и двинул в сторону кабинета Крисси. Джейсон застыл на пару секунд, но всё-таки крикнул ему вслед: – Скажи ей, что я тоже хочу с ней встретиться! Билли поднял руку, не оборачиваясь, то ли в знак "услышал", то ли просто так. Внутри уже кипела другая задача: Крисси, разговор, и где-то совсем рядом – вечер под окном. Крисси слушала, как он вяло пересказывает утро: Макс, ссадина, «сон», Трой, коридор, «толстячок», ревнивый Карвер. Ветер время от времени подхватывал цепи качели, и они звенели, даже когда Крисси сидела почти не двигаясь. – Карвер такими темпами точно с катушек слетит, куколка, – подытожил Билли, откинувшись спиной к холодной железной перекладине. – Ты хоть обозначь ему, что да и как. – Знаю, – кивнула она, плавно толкнув носком лёд под ногами. Они снова на площадке за школой. Ржавая горка, кривые турники, две качели, одна с сорванной цепью. Тут и днём народу никогда нет, а сейчас – снег, мороз, дыхание облачками, пальцы в перчатках всё равно мёрзнут. Ни души рядом. – Мне трудно с ним разговаривать, – добавляет она через пару секунд, не сразу. – Он будто и не слушает. Билли достал сигарету, покрутил её между пальцами, чиркнул зажигалкой. Оранжевая вспышка высветила её профиль, она смотрела с улыбкой, всегда смотрела так, когда он курил. – Ну… хочешь, я и его тоже побью, чтобы внимательнее слушал? – сказал он тоном, как будто предлагает вполне рабочий вариант. Уголок её рта дрогнул. Она тихо, беззвучно посмеялась и посмотрела на него, прищурившись от морозного воздуха. – Хотя бы ты слушаешь, – сказала она после короткой паузы. Билли хотел отмахнуться, скрутить всё в шутку, но язык не нашёлся. Он только фыркнул, выпустил дым в сторону пустых качелей напротив и уставился на свои кеды. Пара секунд – и разговор потёк в тишину. Он пару раз подкинул себя вперёд на качеле, короткая дуга движения, скрип цепи – и всё. Морально себя подтолкнуть не получалось. Во рту уже крутилась фраза про Стива, про окно, но она повисла где-то на нёбе и не вышла. – Как там Стив? – спросила она вдруг. Просто и без неуместного акцента. Как «как уроки?». У него внутри что-то обрубило. Он чуть дёрнулся, сигарета едва не выскользнула из пальцев. На секунду показалось, что его реально застукали за чем-то позорным. – А мне откуда знать, что с ним? – выстрелил он автоматически, быстро, даже не глядя на неё. Крисси не обиделась и не усмехнулась, просто слегка повернула голову: – Показалось, что ты должен знать, – сказала она, всё в том же спокойном тоне и снова посмотрела вперёд. Билли молчал, цепляясь подошвами за снег. Качеля чуть скользнула назад, цепи протянули короткий металлический вздох. Он снова затянулся, в этот раз дольше, чем надо, и выдохнул в сторону забора. – Не знаю, – сказал он через паузу. – Страдает там, наверное. В голосе послышалась усталость, он сам её услышал. Скривился и, будто назло себе, добавил уже чуть дерзко: – Может, скучает, – и ухмыльнулся так, как будто это смешно. Хотя внутри было совсем другое. – Да, – кивнула она. – Та девочка тоже по нему скучает, это видно. Она не уточнила, какая. Но было ясно, что речь про Робин: про то, как та смотрит, как стоит рядом, как держится немного ближе, чем остальные. Крисси в такие вещи попадала точно. Билли коротко кивнул и откинулся назад сильнее, позволяя качеле сделать полный, но медленный ход вперёд-назад. Холодно в спину, металл промораживает куртку, но ему сейчас всё равно. – Слышь, Крисси, – сказал он вдруг, не поднимая взгляд. – Ты когда Джейсона трогаешь, что-нибудь чувствуешь? Она повернулась к нему чуть больше, волосы повисли на воротнике: – Что, например? Он фыркнул, с прищуром посмотрел на неё, будто это очевидная вещь, а она тупит. – Ну… жарко, – выдал он. – Страшно. Живот сводит. Слова прозвучали проще, чем ощущение, которое он описывал, и от этого стало неуютно. Он отвёл глаза, сделал ещё одну затяжку, в этот раз более нервную. Почему он вообще приуменьшает то, что обычно чувствует из-за кожи, покрытой природными чернильными кляксами прижатой к своей. Крисси не ответила сразу. Взгляд скатился вниз, к носкам ботинок, к треснувшей корке льда под ними. Лицо немного осело, уголки губ поползли вниз. Как будто он случайно выключил свет в комнате. Плечом задел и не заметил. Тишина растянулась. Пара далёких голосов со школьного двора, шум машины где-то за деревьями – и всё. Билли уже приготовился свернуть тему, списать на тупой вопрос. Она вдруг повернулась к нему и протянула руку к сигарете: – Можно? Он обернулся на неё, сомнительно нахмурился, открыто выражая потрясение. – Тебе? – всё-таки уточнил, но без злости. Она только слегка кивнула. Он протянул. Сигарета легко легла ей между пальцев, аккуратных, с колечком на одном. Крисси подтянула её к губам, вдохнула глубже, чем нужно было бы для «первого раза». Плечи напряглись, даже не кашлянула. Глубоко удержала дым в груди и уверенно выдохнула. Отдала ему обратно. Он удивлённо на неё вытаращился. Её аккуратный свитер, юбка, аккуратная Крисси – и сигарета в этой картинке вообще не сходились. Не бывает идеальных. Очевидно. – Спасибо, – тихо сказала она, кутаясь сильнее в куртку. Посидела ещё пару секунд, будто решая, говорить ли что-то ещё, и всё-таки поднялась с качели. Плечи чуть сгорбленные, шаг осторожный, чтобы не поскользнуться. Она пошла в сторону школы, не оглядываясь, руками придерживая рукава, ей вдруг стало по-настоящему холодно. Билли смотрел ей вслед, пока её фигура не слилась с серым фоном здания. Потом опустил взгляд на сигарету. На фильтре остался тонкий след помады, размазанный, розоватый. Он тихо фыркнул, всё равно докурил до конца, щёлкнул пеплом и бросил бычок в снег. Тот зашипел и тут же погас. Ответа он так и не получил, своё так и не вывернул. Но, как обычно, после этих странных разговоров с ней день всё равно казался не таким тупым, как мог бы быть. Даже если в голове добавилось ещё одно «не сказано». Пятый день ареста тянется медленно, но уже не бесконечно. Утро проходит под знаком привычного контроля: отец за столом, газета, редкие оценивающие взгляды. Стив ест аккуратно, медленно, отвечает односложно. Мать почти не вмешивается, будто его присутствие декорация. Днём он бродит по дому, пытается читать – не выходит. Включает телевизор без звука, смотрит в окно, считает минуты. Время уже не вязкое, а растянутое, и всё равно каждый шаг приближает к вечеру. К четырём появляется беспокойство. К пяти – напряжение. Не паника, а скорее нетерпение, из-за которого трудно усидеть на месте. В 17:40 Стив поднимается к себе и начинает собираться. Перед зеркалом задерживается дольше. Свет холодный, беспощадный, синяки под глазами почти сошли – остались только усталые тени. На скуле ещё виден бледный след, как отметка о боли. Губа всё ещё рассечена, тонкая корочка тянет, особенно когда Стив говорит. Он проводит по ней языком, морщится. Выглядит лучше, чем ожидал, и это странно: будто всё это произошло не с ним или очень давно. Он поправляет волосы, оттягивает ворот чёрного свитера, рассматривает себя критично, но без привычной злости – просто фиксирует. Одевается просто: джинсы, тёплый свитер, привычная серая куртка. Ничего показного, но внутри ощущение, будто он собирается не просто выйти, а сделать шаг, который будет что-то значить. В гостиной – отец. – Можно выйти? – спрашивает Стив спокойно, остановившись в дверях. – Нет, – следует сразу, даже без взгляда. Стив выдыхает, но остаётся на месте. – Я ненадолго. Просто пройтись. Мне нужен воздух, – слова ложатся ровно, но пауза после них тяжёлая, давит. Отец наконец поворачивается, оценивающе скользит взглядом с ног до головы. – В десять будешь дома, – произносит он после короткой паузы. – И без глупостей. – Буду, – отвечает Стив быстро. Он выходит за дверь и почти сразу чувствует, как холод вцепляется в лицо – не резко, а по-ноябрьски настойчиво. Такой снег ещё не зима, а её обещание: влажный, тяжёлый, он ложится на асфальт неуверенно, местами тает, местами хрустит под подошвами, будто сам не решил, кем хочет быть. Воздух пахнет дымом, мокрой землёй и чем-то металлическим, как всегда перед настоящими морозами. Стив закрывает дверь тихо, на секунду застывает на крыльце, будто боится, что его окликнут. Не окликают. Дом остаётся позади – тёмный, тяжёлый, с окнами без тепла. Стив спускается по ступенькам и идёт к забору, чувствуя, как внутри всё стягивается в тонкий болезненный узел. Улица почти пустая. Редкие машины проезжают где-то вдалеке, фары скользят по снегу и исчезают. Фонари светят мягко, желтовато, и снег под ними кажется не белым, а чуть тёплым, обманчиво домашним. Ветки деревьев чёрные, голые, тянутся в небо, как царапины. Стив прислоняется к забору спиной, чувствует холодное дерево сквозь куртку. Достаёт сигарету, зажигалку. Руки слегка дрожат явно не от холода. Он щёлкает раз, второй – огонёк вспыхивает, гаснет от ветра. На третий раз получается. Дым обжигает горло, и это даже приятно. Время тянется. Стив смотрит на дорогу, потом отворачивается, потом снова возвращает взгляд, будто боится пропустить момент. В груди поднимается жадное, почти неприличное желание: пусть придёт. Не потому что они «кто-то», не потому что это правильно или нормально, а потому что если Билли не придёт, этот пятый день действительно его добьёт. Эти дни сурка разъедают изнутри: одинаковые комнаты, одинаковые взгляды, одинаковое ощущение, что он застрял в чьей-то чужой жизни. Сегодня это особенно остро – кажется, ещё немного, и он начнёт разговаривать со стенами. Мысль о том, что Билли может не прийти, давит сильнее, чем холод. Стив ловит себя на том, что прислушивается к каждому звуку, к каждому шагу за углом, и от этого становится противно. От себя. От этой надежды. От того, что он вообще ждёт его – парня. Слово всплывает в голове, и Стив тут же сжимает челюсть, делает затяжку глубже. Внутри поднимается злое отвращение к себе за эти мысли, за то, что вчера разглядывал его лицо, за то, что сегодня стоит тут, как идиот, и ждёт, будто от этого правда что-то зависит. – Соберись, – бормочет он себе под нос, выдыхая дым в холод. Но не уходит. Не отлипает от забора. Наоборот, чуть сильнее вжимается в него спиной, будто это единственное, что сейчас держит. На часах 17:58. Сердце начинает биться быстрее без видимой причины. Стив снова смотрит на дорогу – туда, где улица изгибается и исчезает за деревьями. Снег продолжает падать медленно, упрямо, будто у него бесконечное терпение. Стив чувствует себя жалким и отчаянным одновременно. И всё равно продолжает ждать. Конец учебного дня. Домой Билли заскочил только затем, чтобы скинуть лишнее, выдрать из рюкзака тетради, бросить их на кровать и накинуть куртку поплотнее. Остальное можно добрать потом, если вообще будет потом. Макс во дворе снова игралась с соседской собакой. Сосиска на лапках уже почти прописана в их жизни, стала ей близким другом. Такса прыгала вокруг, повизгивала, запутываясь в поводке, Макс смеялась и что-то бормотала ей, как человеку. Билли посмотрел на время. Ещё успевает. Делает шаг к машине. Второй. Дыхание сбилось, и он почему-то снова посмотрел на Макс. А надо ему туда ехать? Если руки Стива были поцелованы космосом, то пальцы Макс - солнцем. Веснушки по костяшкам, по запястью, тёплые ладони трепали гладкую шерсть таксы, разводили ей лапы в разные стороны, и Макс так ярко улыбалась, что собака тоже казалась улыбающейся. Он завис. Вытянул шею, посмотрел вверх. Небо темнеет раньше, чем положено, как будто кому-то надо побыстрее выключить день. Сомнения накрыли, но тут же сменились другим. Его улыбкой. Тем самым взглядом Стива, который зажёгся, когда Билли предложил встретиться. Ради этого огонька в глазах он раньше доводил его язвительными выходками и «случайными» подколами. И как тогда, Билли хочет видеть этот огонь дальше. Только уже без толпы вокруг. Он перестал взвешивать за и против и просто сел в машину. Дверь хлопнула, мир сузился до руля и дороги. Город стал белее и будто ещё более сонным. У домов бегают дети, разбрасывая снег ботинками, визжат, падают, поднимаются. У магазинов торчат взрослые женщины с колясками, кутаными в пледы, обсуждают цены и соседей. Он проезжает всё это, как фон, пока не выруливает в нужный район. И наконец, возле большого, светлого дома, стоит Стив Харрингтон. Стоит и ждёт. Билли притормозил у соседнего дома. Сразу не вышел. Сидел, держась за руль, смотрел, как тот заметно нервничает. Как оглядывает снег под ногами, перекидывая вес с пятки на носок. Как курит. То, как курил Стив, мозг воспринимал слишком внимательно. Никакого сравнения с другими не выходило. Билли следил, как губы касаются фильтра, как язык коротко касается верхней губы с царапинами. Они потрескавшиеся и красные от холода. Снова этот неизвестный жар. С одной стороны, хочется этим губам добавить трещин. С другой. А с другой он уже открывает дверь, щёлкает замком и выходит к нему, сунув руки в карманы. Стив слышит двигатель ещё до того, как видит машину. Звук выныривает из тишины, сначала глухо, потом ближе, и внутри что-то резко сжимается, будто он всё это время держал дыхание и только сейчас понял, что можно вдохнуть. Он поднимает голову слишком быстро, будто боялся, что если промедлит – Билли исчезнет, передумает, свернёт. Тот выходит из машины, руки в карманах, походка знакомо ленивая, будто всё под контролем. У Стива на секунду темнеет в глазах от облегчения. Стыдно за это чувство, за то, как сильно он в него вцепился, но уже поздно – оно здесь, тёплое и живое. Он затягивается и почти сразу тушит сигарету о столб – не потому что докурил, а потому что руки вдруг начинают дрожать. Прячет их в карманы, плечи непроизвольно расслабляются, будто тело само узнало: можно чуть отпустить контроль. Чем ближе подходил, тем сильнее сводило в коленях и теплее становилось в мышцах, будто он бежал, хотя просто шёл. – Заждался, Бэмби? – бросил он и ухмыльнулся, остановившись на пол-шаге ближе дозволенного, оставляя между собой и Стивом это наплаканное расстояние – когда ещё не дотянуться, но уже чертовски хочется. – Ага, – отвечает он проще, чем планировал, и сразу отводит взгляд, делая затяжку, будто это просто между делом. – Думал, ты сольёшься. – Давно, конечно, без колёс не двигался. Но стоит же иногда, да? – вскинул он брови, старался держать будничный тон, как будто они просто вышли прогуляться после тренировки. Мокрый асфальт, тонкий слой снега по газонам, бледные фонари, которые делают всё вокруг синим и плоским. Снег под кедами тихо скрипит, их дыхание в холоде смешивается. Он ловит себя на мысли, что вообще не знает, что у него спрашивать. Вроде много чего о нём знает: слухи, доска почёта, вечные истории про «короля». А вроде – вообще ничего. Ни любимой херни, ни того, что он терпеть не может, ни того, чего боится. У них, в общем-то, нет ничего определённого. Ни названия, ни правил. Только встречи, которые как-то сами складываются. – Что планируешь на каникулах делать? – выдаёт он первую попавшуюся мысль, лениво шагая по тротуару и время от времени поглядывая на ровную спину Харрингтона. Район вокруг почти вымер. Несколько домов с тёмными окнами, редкий свет на кухне у кого-то на углу, где, наверное, ужинают и не думают ни о чём страшном. Фонари делают мир плоским и синим, будто всё вокруг нереальная система, а они двое в ней случайно задержались. Редкие машины проезжают, не задерживаясь, и снова наступает ноябрьская тишина. Стив идёт рядом, подстраивается под шаг Билли и впервые за весь день не чувствует, что ему нужно держать спину ровно. Снег под ногами мягко скрипит. – Каникулы дерьмо, – бурчит он в ответ, кутаясь в куртку. – Особенно когда никуда нельзя. Он не уточняет, почему нельзя. Билли и так поймёт. – Ненавижу зимние каникулы, – выдыхает Билли. – Да и холодно у вас тут слишком. Отстой какой-то. Улицы для Билли непривычные. Он по ним не ходил, да и в целом мало где был в пределах Хоукинса с момента переезда. Всё время – машина, школа, дом. Сейчас вдруг идёт пешком, и воздух становится синим – не по настроению, а по факту. Но это почему-то не тревожит. Напротив – будоражит, как перед стартом. Впереди, в конце улицы, виднеется пустая остановка: стеклянные стенки, облезлый знак, лавка в снегу. Он останавливается на секунду, прикидывает, сколько до неё шагов, пихает Стива плечом и кивает туда: – Туда пошли. И уже сам ускоряется, боясь передумать. Они сидят на скамейке остановки. В этом районе голяк: деревьев мало, но много садовых кустов. Аккуратные даже урны для мусора. Доски под ними промёрзшие, под пальцами – шероховатые занозы. Над головой – перекошенный козырёк с сосульками, в спине тонко тянет от сырости. Он знает, почему Стив не любит каникулы, так же, как и он. Обстоятельства разные – суть одна. На стекле – слоёный пирог из объявлений: «сниму», «сдам», «куплю б/у», какие-то курсы, репетитор по алгебре. Он читает это между делом, не интересно, просто чтобы глазом не упираться в профиль рядом. И тут слышатся удары мягких подушечек об землю – лёгкий топот. Из-за угла вдруг появляется маленькая уличная собачка: чёрная, лохматая, с хвостом, который сразу начинает вилять. Лапки мокрые, грязные, спинка в мелком снегу. Она топает неуверенно, но решительно, нюхает воздух и тянется прямо к ним. – Ты откуда взялась, маленькая? – тихо улыбается Стив и, не раздумывая, приседает, подхватывая её на руки. Собачка тёплая, живая, прижимается к нему, как ребёнок. Он держит её осторожно, ладонями гладит по спине, по голове, чувствует, как она доверчиво тыкается носом ему в шею. И ему вдруг становится всё равно, как это выглядит. Плевать, если Билли подумает, что это приторно или глупо. – Тепло тебе, да? – бросает он, почти вызовом, но без злости. – Пусть посидит. Стив смотрит на Билли из-под ресниц, ожидая насмешки, но не получает её. От этого внутри что-то окончательно отпускает. Грудь наполняется воздухом легче, чем раньше. – У меня дома тоже собака была, – Давно. Он продолжает гладить животное, чувствует под пальцами её дыхание, и с каждой секундой напряжение сползает с плеч. Стив не считает минуты, не ждёт, когда всё закончится. Чуть смещается на лавке, чтобы спина не так тянула от холода, и снова смотрит на улицу. Машина проезжает где-то вдалеке, фары на секунду разрезают синеву – и снова тишина. Снег ложится ровнее, гуще. Щенок у него на руках уже совсем расслабился, мордочкой уткнувшись в бедро Стива. Шатен проводит ладонью по её спине, медленно, рассеянно, и чувствует, как вместе с этим движением из груди выходит напряжение. – Макс, наверное, тебе уже все уши прожужжала про своих друзей, – говорит он, не глядя, будто между делом. – Особенно Дастин, если она упоминала. Такой… шумный, кудрявый. Невозможно не заметить, – он усмехается чуть теплее, чем раньше. Не сарказм, а настоящая, мягкая улыбка. – Он странный, но в хорошем смысле. Всегда уверен, что мир можно починить, если достаточно громко спорить и не сдаваться. Пауза. Он на секунду прикусывает губу, почти автоматически – рассечённое место тянет, напоминает о себе, но это уже не злит. Скорее заземляет. Билли смотрит то на собаку, то на самого Стива, который сейчас выглядит незнакомым. Улыбается, говорит так ласково. Хотел проворчать, как обычно делал это на Макс – мол, она грязная, не трогай ты. Но не смог и слова выдать. Слишком необычное зрелище, на которое так и хочется попялиться. Слушает, как Стив рассказывает про детей, и хмыкает. В груди провибрировал тихий звук – не смех даже, а короткий отклик от того, как он слишком тепло говорит о чужих мелких. – Толковый парень. Помог мне комикс для неё выбрать, – отвечает Билли и откидывается к холодной стене боком, стучит плечом по металлу. Пальцы машинально теребят край лавки, ноготь сдирает старую краску. – Но нет. Макс мне мало о чём рассказывает, – добавляет он уже ровнее. – Он всё время таскал с собой какие-то штуки. То ящерицу хотел завести, то черепаху, – продолжает Стив, переводя тему осторожно, будто ступает по тонкому льду. – Животные меня любят, – он запинается и выдыхает. Опускает взгляд на маленького, уже дремлющего зверька и чуть прижимает её. – Они простые. С ними не надо угадывать, что ты сказал не так. Потом поднимает глаза – не резко, не в упор, а как будто случайно. – У тебя есть кто-нибудь? – спрашивает спокойно. – Ну, дома. Животные, – он тут же добавляет, почти оправдываясь. – Просто интересно. Но внутри знает: это не просто. Это ещё одна попытка нащупать Билли с той стороны, где нет школы, слухов, крика и драк. Узнать, есть ли у него кто-то, кого он гладит, когда никто не видит. Есть ли у него что-то тёплое в доме, кроме злости. Стив снова переводит взгляд на улицу, будто даёт кучерявому пространство – ответить или не отвечать. Кончик носа слегка покраснел, он проводит костяшкой по переносице, чешет лениво и всё равно краем глаза возвращается к Стиву. Всматривается в детали: как у того двигается челюсть, когда он говорит, как скулы играют под кожей. Ищет какой-то ответ в лице, как будто там прямым текстом написано, на что он подписывается. Но всякий раз мысль уходит в сторону, тает быстрее невинного снега под каплями, что стекают с крыши остановки. Билли смотрит, как он тискает зверька. На пальцы, на ладони, на то, как они привычно подбирают чужое тело, чтобы тому было удобно. Ещё один любимец мохнатых. У дорогих для него людей это что, в комплекте идёт? Макс с таксой. Стив – с этой дворнягой. Как будто сама судьба решила, что вокруг него обязательно должны быть те, кто гладит, кормит и разговаривает с тем, кто хвостом машет. Осуждать эту картинку или насмехаться он себе всё ещё сейчас не позволяет. Язык чешется, но он держит его за зубами. Не хочет портить хоть и натянутое, тревожное, но всё равно приятное что-то между ними. Пусть повисит подольше в воздухе, кто знает, будет ли ещё. Он слушает, как Стив перескакивает с детей на животных. Какие собаки, какие привычки, кто кого боится меньше. Неудивительно, что животные стали приоритетнее людей. Особенно когда люди вокруг – сплошная гниль, двойные стандарты, лишние вопросы. Билли выдыхает, дым тянется в сторону дороги. – Нет. Нет животных. Только Макс по дому бегает, – отвечает он невозмутимо, будто нормально вот так её сравнивать. Ну а чем не питомец? Только по волосам он гладит её осторожнее, чем позволил бы руке по собачьей шерсти. Знает, что когти она всегда держит наготове. Взгляд соскальзывает на волосы Стива. Лента чёлки – как лежит, как чуть шевелится от ветра. Наверное, мягкие. Наверное, от них пахнет шампунем, а не псиной и дымом, как от его куртки. Мысль приходит резко, он тут же на неё цокает, как на назойливую муху. Упирается локтем в колено, чуть подаётся вперёд, смотрит, как собака уже устраивается у Стива на руках. Лапы поджала, морду уткнула в рукав, веки тяжелеют, хвост лениво дёргается пару раз и замирает. Стив подстраивает ладонь ей под грудь, чтобы не съехала. – Я, вообще-то, не сильно животных перевариваю, – бурчит Билли, вскидывая бровь и стреляя взглядом куда-то поверх их обоих, в сторону дороги. – На меня они обычно рычат. Сразу всплывает картинка, как он пару дней назад матерился на соседскую таксу, перекрикивая её визг, пока та пыталась сожрать его шнурки. Тогда было смешно. Сейчас почему-то не очень. Он снова смотрит на Стива. Тот улыбается, как ребёнок, которому доверили живую, тёплую вещь. Билли и сам от этого невольно улыбнулся. – Макс любит, – хмыкает он. – То кормит, то разговаривает с ними. Закатывает глаза, будто это его бесит, и в это же время чуть сокращает расстояние между ними. Сдвигается по лавке на ладонь ближе. Голова сама по себе склоняется в его сторону, хотя он смотрит вдоль белой дороги, где асфальт местами замёрз, местами чёрный и мокрый. Мимо медленно проезжает фура, обвешанная гирляндами, как древняя ёлка на колёсах. Огоньки отражаются в стекле остановки, бегут по лицу Стива, по серебристой скобе урны, по ботинку Билли. Кто бы мог подумать, что для того, чтобы ощутить хоть что-то стоящее, ему нужны были не алкоголь, не девочки, не громкие тусовки и не драки, а парень с собакой в руках рядом. Такая простая мысль и такой спорный отклик от неё. Одной частью тела хочется расслабиться и просто сидеть. Другой – схватить себя за шкирку и оттащить куда подальше. В какой-то момент он сильнее сжимает деревянную лавочку под пальцами, до тихого скрипа из-за кожи по гладкой поверхности. Губы сомкнулись в трубочку и ушли в сторону, как будто он держит там слово, которое нельзя произносить вслух. – А музыку-то ты слушаешь? – выстреливает вопрос, когда пауза уже начинает давить. Билли в последний раз интересовался чужими плейлистами в младших классах, когда общение выглядело как «привет, давай дружить», и этого хватало. Сейчас такое ощущение, что он заново учится ходить. Криво, косо, но всё равно делает шаг. – Ну, типа… – машет он рукой в воздухе, очерчивая пустоту перед собой. – Twisted Sister? Kiss?.. – кидает первое, что приходит на язык из собственного. Стив как раз успевает выдохнуть и начать отвечать – неловко, с той самой полуулыбкой, будто он заранее извиняется за свою «обычность». – Ну, я не то чтобы прям фанат, – говорит он, чуть пожимая плечом. – A-ha иногда, Bryan Adams, Billy Idol… – он усмехается, будто это что-то говорит о нём самом. – Alphaville ещё, если по радио попадается. Он продолжает гладить щенка, пальцы автоматически двигаются по тёплой спине, по уху, за ухом – там, где собаки сразу расслабляются. Это привычное движение, якорь, как будто держится за что-то простое и понятное, пока слова выходят наружу. – Я вообще не так часто музыку слушаю, – добавляет он честно. – В машине иногда, или когда совсем шумно в голове. Он собирается сказать ещё что-то – какую-нибудь глупость, что у него нет «крутого вкуса», что это всё ерунда, – когда Билли перебивает. У Стива внутри будто что-то резко обрывается от его слов. Билли перебивает внезапно, почти на вдохе Стива: – Стив. Посмотри на меня, – говорит он, сам удивляясь тому, как спокойно это звучит. Он шевелит пальцами на колене, разминая их, и тянется рукой к его руке. Медленно. Не из-за страха, а нарочно: чтобы у того была возможность отодвинуться, убрать ладонь, сделать вид, что ему некомфортно. Движения не следует. Стив лишь слегка замирает, дыхание на секунду меняется, но рука остаётся там же. Брови у Билли дрогнули, как рефлекс, но он доводит пальцы до запястья. Кожа под ними тёплая после собаки. Он касается не всей ладонью, а кончиками пальцев, будто боится оставить след. Большой палец на ребре ладони. Указательным пальцем проводит по линии пульса. Чувствует, как под кожей толкается кровь, и сам задерживает воздух в груди, будто этим может замедлить чужое сердце. В этот момент внутри вспыхивает то, что он пытался сформулировать весь день. Никакого «просто соревнуюсь». Никакого «просто проверяю». Тело отвечает вместо него честнее, чем язык. Пальцы вздрогнули, когда снова попытались погладить мягкую кожу. Он столько раз касался его тут, и ни разу не делал это подобным образом. Это и есть его ответ на вопрос, который он задал себе с утра. Только этот ответ не приносит облегчения. Он не согревает. Он больше путает и больше пугает, чем всё, что было до этого. Стив продолжает гладить щенка, но движение становится слабее, реже. Пальцы словно забывают, что должны делать. Собака всё равно прижимается к нему, тёплая. Когда Билли тянется к его руке, Стив это видит. Видит слишком хорошо. И у него есть время, целая вечность длиной в пару секунд, чтобы убрать ладонь, отодвинуться, сказать «эй», сделать хоть что-нибудь правильное. Но он не делает. Когда пальцы касаются его запястья, внутри всё переворачивается резко и грязно. Не как в фильмах, не красиво, будто пол уходит из-под ног. Первое чувство – непонимание. Второе – отвращение к самому себе. Почему он не оттолкнул? Почему не хочет? Мысли накатывают одна за другой, острые, злые: «Ты же знаешь, чем это закончится. Ты же понимаешь, что это неправильно. Ты же не такой». А тело не слушает. Он чувствует тепло кожи, пульс под пальцами Билли и вдруг осознаёт, как громко бьётся его собственное сердце. Стив сглатывает, дыхание сбивается, и он замирает, боясь, что если пошевелится – всё рассыплется или станет слишком явным. Когда Билли убирает руку, Стив ощущает это почти как физическую потерю. Холод тут же заползает на то место, где только что было тепло. Он ненавидит себя за это. Ненавидит, и всё равно, спустя короткую, почти мучительную паузу, его тело делает шаг вперёд само. Не резко, не смело, будто проверяя, можно ли. Его пальцы – те самые, что секунду назад гладили собаку, – осторожно касаются Билли в ответ. Они не удерживают, не хватают. Просто находят его руку рядом, кончиками, почти невесомо. Как вопрос, а не утверждение. – Билли… – выдыхает он тихо, сам не до конца понимая, что хотел сказать дальше. Слова не складываются, в голове всё ещё шум, стыд и странная, пугающая ясность одновременно. Харрингтон снова смотрит на улицу, но руку не убирает. Только сильнее прижимает к себе щенка, будто тот может удержать его здесь, в этом моменте, чтобы он не сорвался и не убежал обратно в дом, в замкнутость, в правильность. Стив делает вдох поглубже, будто собирается нырнуть в холодную воду, и говорит почти сухо, нарочно обрезая голос, чтобы в нём не прорвалось лишнее: – Это, наверное, тупо. Слово падает между ними глухо, без оправданий и без просьбы понять. Он сам морщится от него – не жалеет, не находит другого. Всё внутри у него сейчас какое-то неловкое, несобранное, будто он надел чужую куртку: вроде греет, а сидит неправильно. Но даже сейчас всё ещё держит руку. Не убирает, и от этого становится ещё противнее самому себе. «Убери», – приказывает противный внутренний голос. – «Прекрати, это странно. Это не ты. Ты потом пожалеешь». Нога снова дрогнула, подошва едва слышно ударила по бетону. Он шмыгнул носом, раскуривая, и сделал затяжку глубже. Повисло молчание. Остановка, тёмные окна домов напротив, собака, которая уже дышит ровно у Стива на руках, и двое, на которых, глядя со стороны, кажется, что просто ждут транспорт. Только в такое время автобусы уже перестают ходить. Он смотрит не на Билли, а куда-то вбок, на край стекла остановки, где снег налип кривой полосой, на своё отражение – размытое и чужое. Там он выглядит нормально: куртка, напряжённые плечи, собака на руках. Обычный, безопасный, а внутри полный бардак. – Я не… – он замолкает, сглатывает. Голос выходит ниже. – Я не знаю, что вообще делаю. Щенок тихо фыркает во сне, устраивается удобнее, тёплым боком давит на предплечье. Это ощущение – единственное, что сейчас не пугает. Стив машинально проводит ладонью по шерсти. Рука Билли рядом – тёплая, реальная. От этого внутри не вспыхивает ничего красивого, никакой «искорки», только странное, тягучее напряжение и глухое «почему». – Мне это не нравится, – добавляет он честно, почти упрямо. – И я всё равно не могу остановиться. Это звучит плохо, неправильно. Он знает. Поэтому наконец поворачивает голову и смотрит на Билли – быстро. Взгляд у него прямой, но растерянный. Не вызывающий, не просящий, а скорее такой, каким смотрят, когда не понимают, куда дальше идти. Он хочет убрать руку. Правда хочет. Но тело не принадлежит ему полностью. Пальцы остаются на месте, и он злится на себя за это больше, чем на Билли, больше, чем на всю ситуацию. Снег продолжает падать. Район по-прежнему пустой, редкая машина проезжает где-то далеко, фары скользят по стеклу и исчезают. Остановка скрипит от ветра, как старая, уставшая вещь. Стив остаётся сидеть, с собакой на руках, с чужой ладонью рядом и с неприятным, тяжёлым пониманием: он не чувствует романтики. Он чувствует только непонимание и странную, пугающую невозможность просто встать и уйти. Дым медленно вытекает изо рта, расползается тонкой шкуркой и тут же рвётся холодом. Билли не шевелится, лицо залипло в выражении внутреннего раскола, когда мышцы ещё держат привычную маску, а под ней уже всё поехало. Он чувствует его пальцы отчётливо. Это не лёгкий вес костяшек, а груда железа, которая легла поперёк кисти и придавила к месту так, что вопрос стоит уже не «хочу ли я отодвинуться», а «смогу ли вообще». Тяжело, конкретно и без вариантов. На секунду всплывает коридор у старого кабинета. Тогда Стив вцепился в его запястье по-другому: крепко, жёстко, в голосе – чистая злость, смешанная с чем-то таким, от чего у самого Билли внутри дёрнулось. Там чувств было много, но половина – мусор, комок из ярости и бессилия, ни то на него, ни то на себя. Сейчас жест другой. Слишком чистый. Мягкий, аккуратный. Из тех, от которых Билли давно бы уже скривился и отшатнулся, если бы на его месте сидел кто угодно ещё. От такого «бережного» ему обычно становится только хуже, чем от удара. Но Стиву он это почему-то позволяет. И терпит тошнотворное смятение из стыда и страха, которое поднимается вместе с этим. Сердце подскакивает в навязчивом предостережении: вот сейчас кто-нибудь вылезет из темноты, ткнёт пальцем и начнёт снова клеить ярлык, который он день за днём пытается содрать с кожи до крови. Дыхание сбивается, становится короче. В верхней части щеки, у глаза, дёргается мышца, выдавая то напряжение, которое хочется, как всегда, спустить в агрессию и смех. Он вспоминает, как Стив тогда держал его за руку на холодной плитке. Вечер, сырой кафель, громкие голоса и музыка за дверью – и вот этот хват. Потом осталась царапина, её давно не видно, но Билли помнит, где именно. Проводил по ней пальцем, когда оставался один, и не хотел, чтобы заживало слишком быстро. Сейчас всё повторяется, только уже без злобы. И так же, как тогда ему внезапно захотелось поймать и закрепить этот контакт, сейчас у него, наконец, есть шанс. Тогда не смог. Сейчас может. Он отрывает пальцы от скамейки, оттопыривает их и резко переплетает со Стивом. Пауза как выстрел. Внутри в этот момент грохочет. Звук слышит только он, но по спине тут же выходит гусиная кожа, мурашки бегут по лопаткам, по плечам, поднимаются к шее. Он жмёт его крепче, чем нужно для вида, и натягивает улыбку, глядя не на Стива, а в угол остановки, где на стекле налип обрывок пожелтевшей бумаги. – Мне тоже не нравится, – выдыхает он, наконец, голос ниже обычного. – Но ещё больше не нравится делать вид, что тут ничего нет. Слова вылетают тихо, но чётко. Для него это не признание, а уже фактический отчёт. Большим пальцем, на котором давно белеют тонкие шрамы от неуклюжего обращения с ножом, он проводит по гладкой ладони Харрингтона. Поглаживает короткими движениями и иногда чуть сильнее вжимает, будто этим касанием упрашивает его не начинать речи о том, насколько всё это «странно» и «неправильно». Хочется выть, уткнуться лбом в его плечо, вцепиться ещё сильнее. И одновременно – вцепиться зубами в ту же руку, оставляя следы, чтобы было больно и понятно. Он делает половину движения: слабо тянет сцепленные руки к себе, а потом останавливается посреди траектории. Сам не может решить, что сильнее режет – желание покусать или желание согреть. Он не выдёргивается и не пытается вырваться из этого контакта. Потому что если тонуть – то не с противоположного берега. О последствиях он привык думать постфактум, поэтому и проживает их как положено. – A-ha? – усмехается он, наконец цепляя взглядом Стива. – Неплохо. Глаза у того горят. Лицо открытое, растерянное, до неприятных разрезов честное. И даже в таком виде, когда другой на его месте давно бы вызывал отторжение, Билли не чувствует к нему неприязни. Ни грамма. Вот это и добивает по-настоящему. Гораздо легче было ненавидеть и глумиться. Проблема в том, что по-настоящему так не получалось ни разу. Стив выглядит потерянным. Движения в пальцах медленные, рваные, он каждую секунду перевешивает – убрать руку или оставить. Остаться здесь или сорваться и спрятаться, пока ещё можно. Билли замирает, разглядывая его под этим углом. Там, где когда-то он бы добил шуткой или уколол, вместо этого расползается внутри странное, тёплое и злое одновременно. Всё же искренность в людях – его критическое слабое место. На неё он ведётся так же предсказуемо, как люди ведутся на деньги. – А вот Bryan Adams – паражняк второсортный, ты уж извиняй, – бурчит он, выдёргивая себя обратно в привычный тон. Затягивается так, что дым царапает горло. Сигарета в другой руке, свободной, слегка дрожит, но локоть он держит жёстко, не давая этому заметно гулять. Щенок приоткрывает глаза, лениво моргает, пару раз шумно втягивает воздух и снова укладывается удобнее. Мокрый нос упирается Стиву в рукав, лапа чуть дёргается. Эта мелкая живность ничего не понимает, не осудит и не ткнёт носом в то, что происходит между ними на лавке. Единственное существо в радиусе квартала, которое не создаёт давления. – Смотри на тебя, – он чуть дёргает их сцепленные руки и кивает на собаку. – Прибрался тут в руках. Уголок рта дёргается. В голосе нет привычной издёвки, только хриплый смешок с лёгким привкусом нежности, от которой самому становится неловко. Он медленно, почти лениво переваливается корпусом ближе. Не настолько, чтобы прижаться плечом, но достаточно, чтобы расстояние между ними стало ощутимо меньше. Тепло от тела Стива добирается до него без всяких объятий, просто через воздух и ткань курток. Пахнет дымом, морозом и чем-то привычным, домашним, от чего внутри только сильнее ведёт. – Ты… не переживай так, – бросает он, и это звучит сразу для них обоих. Пальцы на руках подёргиваются снова. Билли чуть сильнее сжимает их, как будто заранее предупреждает: если тот вздумает дёрнуться, просто так не отпустит. – Никто же этого не видит, да? – ухмыляется он и сам чуть вздрагивает от собственного голоса, как от перемыкания проводов. В стекле мутное, размазанное отражение их силуэтов. Билли туда не смотрит, и на Стива тоже старается не пялиться. Остаётся только пустая улица, редкие фары вдали и счёт ударов в груди, который сбивается всякий раз, когда Стив шевелит пальцами. Внутри всё равно ползёт знакомая мысль: завтра всё станет как прежде. Те же коридоры, те же рожи, то же слово, сказанное вполголоса ему вслед. Он закатит глаза, отшутится, пошлёт кого-нибудь подальше и пойдёт дальше, как всегда. Только сейчас, в отличие от всех прошлых раз, у него есть конкретная причина, почему это будет больнее. Конкретная рука, которая до сих пор лежит в его ладони и не убирается. Он втягивает щёки, тушит сигарету об урну рядом, бросает окурок в снег. Свободной рукой лениво стягивает с Стива пару невидимых соринок с рукава, будто делает это уже по привычке, которой на самом деле ещё нет. – Когда встретимся в следующий раз? – спрашивает он, будто речь о банальной тусовке. – Теперь в школе? Он не отпускает пальцы. Вообще. Наоборот, чуть сильнее сцепляет их, намеренно противореча собственным мыслям о том, что «надо бы остановиться». И от этого только яснее становится: здесь уже не получится соврать ни себе, ни ему. Стив чувствует, как внутри всё перетягивает узлом – не резким, не паническим, а вязким, тянущимся, будто его медленно затягивают обратно, туда, где он сам себе неприятен. Пальцы всё ещё переплетены, и это почему-то злит больше, чем если бы тот резко дёрнул руку и ушёл. Потому что тогда было бы проще: обида, злость, шаг назад. А сейчас – тишина, снег и это дурацкое, упрямое «я не могу». Он продолжает гладить. Неосознанно сначала – большим пальцем по костяшке, по линии, где кожа теплее, потом уже осознанно, будто проверяя: если делать это медленно и аккуратно, если не превращать в жест, если оставить просто движением – может, станет легче. Не становится. От этого только сильнее поднимается отвращение к себе, липкое, знакомое, как будто он снова что-то делает «не так», снова выходит за рамки, которые сам себе когда-то выстроил, чтобы выжить. «Парень», – слово вновь вспыхивает и тут же гаснет, как спичка на ветру. Он не даёт ему формы, не даёт имени. Просто чувствует, как от этого внутри становится тесно и жарко одновременно. Стив сжимает пальцы чуть сильнее – не чтобы удержать, а будто чтобы убедиться, что это реально, что это не очередная мысль, не фантазия, от которой потом будет стыдно. Он слышит вопрос Билли, но не отвечает сразу. Слова застревают где-то в груди, давят изнутри. «Когда встретимся» звучит слишком просто для того, что происходит у него в голове. – Да. В школе, – он делает вдох, холод режет горло, и вдруг понимает, что больше не может просто сидеть ровно. Напряжение ищет выход. И вместо того чтобы отдёрнуть руку, вместо того чтобы встать и сказать что-нибудь безопасное, он медленно наклоняется вперёд. Лоб упирается в крепкое плечо Билли. Не мягко – почти жёстко, как будто ему нужно почувствовать сопротивление, чтобы самому не рассыпаться. Куртка холодная снаружи и тёплая под тканью, плечо твёрдое, настоящее. Он прижимается сильнее, задерживает дыхание. Не плачет, даже близко нет. Просто стоит так, уперевшись. Рука всё ещё не отпускает. Пальцы продолжают это дурацкое, осторожное движение, словно извиняясь за само своё существование. – Это… – голос выходит глухим, почти неузнаваемым, утыкается в ткань куртки. – Может, и вправду не стоит так переживать, – он замолкает на секунду, челюсть напрягается. Снег тихо шуршит под чьими-то шагами где-то далеко, но сюда никто не идёт. Район всё так же пуст. – Но если я сейчас уберу руку, – он сглатывает, лоб сильнее давит в плечо, будто цепляется. – Мне станет ещё хуже. Выдыхает медленно, почти дрожаще. Не от холода, а от того, что наконец сказал хоть что-то честное. – Я не… – он хмурится, будто слово физически больно произносить. – Я не прошу ничего, правда. Просто дай так посидеть немного. Он не поднимает головы, не смотрит. Боится, что если увидит лицо Билли, если встретится взглядом – сорвётся, скажет лишнее, или наоборот, отдёрнется и всё испортит. Внутри всё равно крутится мысль, злая и упрямая: «Может, если подержаться ещё немного, это перестанет быть таким противным». Он знает, что не перестанет. Но руку не отпускает. Когда Билли ощутил на плече внезапное приземление его лба, то отключился полностью и по всем рычагам. Тяжело сглотнул, поджал плечи. Провёл эксперимент – так его мозг это называет. Чуть повернул голову, ловя запах его шампуня. Чистый, тёплый, слишком домашний для остановки посреди вымершего района. Он неуклюже пытается успокоить – даже не понимая, от чего именно, и кого из них. Проще считать, что привык: рядом с ним люди обычно только страдают. Так спокойнее. Взгляд ползёт по привычной траектории: плечо, предплечье, воротник. И в точке, где позвоночник окончательно сдаётся, он цепляется глазами за их переплетённые пальцы. Никогда раньше Билли не ставили в позицию опоры. С ним всегда всё было очень просто: пришёл, разрушил, бросил. Никто не просил держать. Никто не вешал на него свой вес добровольно. Этот расклад он давно принял как единственно возможный. А сейчас рядом сидит Стив, открытый, тяжёлый на дыхании, прижимается без тени страха или раздражения. И Билли впадает в тихое, но плотное потрясение от одного факта: ему вообще можно доверять. Из-за этого не хочет его разочаровать. Хотя понимает: уберёт плечо – треснет Стив. Оставит так – треснет он сам. И теми же руками, которыми он разбивал лица и швырял вещи в стены, он сейчас греет мужские пальцы. Очень аккуратно. Если это сон – он согласен пока не просыпаться. А если реальность, то умоляет, чтобы завтра это забылось. Стив молчит ещё пару секунд, будто взвешивает, стоит ли вообще пускать это наружу. Лоб всё так же упирается в плечо Билли, дыхание тёплым пятном оседает в ткани. Он чувствует чужое тепло, устойчивость, и от этого почему-то становится и легче, и страшнее одновременно. Рука всё ещё на месте. Пальцы медленно, почти машинально гладят то ладонь, то щенка, будто он цепляется за оба якоря сразу. Если отпустить хоть один – его просто перекосит. – Знаешь, – начинает он негромко, и голос звучит глухо, приглушённо курткой. – Иногда мне кажется, что я никогда не любил Нэнси. Фраза повисает между ними, как пар в морозе. Он сам от неё внутренне морщится – не от боли, а от странного ощущения неправильности, как будто признаётся не в чём-то трагичном, а в давно подозреваемом, но всё равно стыдном. Он делает короткий вдох, будто собирается оправдаться, и продолжает – уже ровнее: – Я думаю, это была сильная привязанность. Желание быть нужным, – он слабо усмехается, но без улыбки. – Она была важной. Правда. Но это… не совсем то. Пальцы на мгновение замирают, потом снова начинают движение – медленное, упрямое. Щенок тихо вздыхает, прижимаясь ближе, и Стив машинально подтягивает его, будто защищая от холода и от собственных слов. Слышит краем уха, пока залипает на прижатого к нему Харрингтона. Дослушивает до конца и не сдерживает ухмылки. Не издёвка – на это у него сейчас даже сил нет. С каждой новой фразой он получает всё больше подтверждений тому, чего давно боялся озвучить. Не за себя даже – за него. Это как раз тот тип правды, который нельзя выпускать наружу. Он сам же её и вытащил, когда полез его трогать здесь, на остановке. Теперь обратно уже не скрыть. – Не всё так плохо, Бэмби. Ты хотя бы пытался, – бросает Билли, разглядывая его. Чёлка закрывает половину лица, и его это бесит. Бесит, что не видно Стива, и бесит, что глаза капризно требуют видеть его целиком, без этих занавесок. Он закрывает их на пару секунд, наказывает за непослушание. А потом всё-таки тянется и уверенно убирает волосы с его лба, заправляет за ухо. Опять в запретную зону влез. – Я вот никогда надолго не задерживался, – продолжает он, язык ударяет по зубам, он прикусывает его, чтобы не нести дальше лишнее. – Девки как девки. Можно трогать, можно слушать. Плечи сжимаются, лицо стягивает. – Большего и не хотелось. Эта мысль каждый раз отдаётся внутри неприятной дрожью: ни одна девушка, как бы она ни выглядела, не вызывала в нём такого нервного перегрева. И дело даже не в поле, хотя от этого словосочетания внутри тоже переворачивает. Главное в другом: здесь у него не получается спрятаться в привычное равнодушие. От него просто не осталось запасов. Он чувствует, как в этом маленьком пятачке возле остановки жар поднимается всё выше. Слегка касается его плеча, мягко приподнимает со своего, даёт отлипнуть. Ловит взгляд. Держится изо всех сил, не выкладывает наружу всё, что крутится в голове, потому что видеть, как Стиву тяжело – и опять же из-за него – тяжелее любого удара. Хуже, чем Нил. Хуже, чем общественное порицание. Не хочет быть причиной ещё одного чужого провала. Только не для него. Поэтому он чуть улыбается. Щурит глаза, как всегда, но в этом нет привычной ухмылки. Крепче сжимает его руку в своей и говорит тише: – Пошли уже. Оставляй собаку и вставай. Голос ломается в отдельных звуках, словно связки зацепились за что-то острое. Он сглатывает, выравнивается. На поверхности – всё тот же Билли, только дыхание выдаёт. Щенок нехотя выскальзывает из тепла, перекатывается с колен Стива на лавку, а потом на снег, встряхивается. И в тот же момент отцепляется их рука – медленно, с тягучим сопротивлением, будто кто-то незримый пытался удержать до последнего. Внутри всё сворачивается. Воздух на вдохе становится не просто холодным, а пустым, как если бы мороз залез прямо в грудную клетку и там расправил крылья. Дальше – тишина. Шаги по нечищеному тротуару. Потемневшая улица, где фонари светят так тускло, будто им тоже стыдно смотреть в эту сторону. Билли идёт рядом. Снег хрустит, машины проезжают далеко, за поворотом. Район снова выглядит как нормальный спальный массив. Между ними остаётся шаг расстояния, и этого шага достаточно, чтобы всё, что было на остановке, ощущалось уже украденным. Он думал, что эта встреча что-то объяснит. Снимет вопрос, закроет тему. И объяснила же. Только правда оказалась слишком прямой и чистой для того количества грязи, в которой он привык жить. Никаких оправданий, никаких удобных формулировок. Есть он. Есть Стив. Есть то, что между. И нет красивого выхода. Тишина тянется до самого забора. Они тормозят почти одновременно. Стив разворачивается первым. Лицо тусклое, не из-за фонаря – из-за всего остального. Карие глаза не горят, а устало задыхаются. Он открывает рот, закрывает, снова смотрит. И Билли тоже смотрит. Нечем прикрыться, смысла пытаться тоже нет. Это тот самый момент, когда людям вроде них нельзя поменять роли. Нельзя схватить, притянуть, сказать то, что звенит в груди. Им оставили право только на взгляд, от которого внутри сводит, как от рыдающих суставов. Билли так и стоит, ни к нему, ни назад не делает ни шага. Понимает очень ясно: он уже не сможет оставить Харрингтона в покое. Как бы правильно это ни звучало в голове – не сработает. Он нагибает голову, смотрит в тёмный снег, кусает скулу изнутри, чтобы хоть как-то зафиксировать себя в теле. – Не слетай с катушек, ладно? – выдыхает, криво. Попытка вялая. Он оценивает реакцию, до сих пор не видит ненависти к себе. От этого небрежно вытирает лицо ладонями. Идеальный момент развернуться и уехать. Вместо этого он делает ещё одну странную вещь. Тянет руку вперёд. Обычное рукопожатие, маскулинное завершение вечера. Так по правилам. Почти смешно, если вспомнить, как пару часов назад этот же набор пальцев делал вид, что понимает, чем вообще занимается. Стив отвечает тем же. Ладонь в ладони, короткий, сухой сжим. Контакт формальный, но ток по нервам всё равно проходит. Людям принято прощаться в такие моменты. Ничего очевидного не попадает на язык, поэтому он остаётся неподвижным. Он отпускает первым. Отступает, давая ему пространство до калитки. Проводит его глазами, пока тот не дойдёт до двери, не исчезнет за стеклом. Свет в доме включается, Стив превращается в тень, и только тогда Билли позволяет себе перестать обманчиво улыбаться. Глаза за мгновение становятся растерянными. Осознают, что натворили, и пристыженно затухают. Он остаётся стоять у забора ещё. Колени чуть подламываются, кто-то снизу выкрутил болты. Есть странное желание просто завалиться на лёд, расстегнуть куртку и лежать, пока снег не спрячет полностью. Просто дать этому дню придавить до конца. Он коротко мотает головой, срывая эту картинку. Разворачивается и идёт к машине, не торопясь. Стив идёт к дому быстро, почти рвано, будто если замедлиться – всё, что он так старательно держит внутри, вылезет наружу прямо на тротуар. Холод кусает щёки, дыхание сбивается, и он ловит себя на том, что считает шаги, как когда-то считал повторы на тренировках. Лишь бы не думать. Он всё время поднимает взгляд на окна, на тёмные прямоугольники с редким жёлтым светом. Ему кажется, что отец может быть где угодно – у любого окна, за любой занавеской. Что он мог видеть их с остановки, с улицы. Слишком близко, слишком долго. От этой мысли внутри всё сжимается. Стив машинально одёргивает куртку, будто может стереть следы чужого тепла, чужой руки, самого факта, что он там был. Ладони холодные, но ему всё равно кажется, что они горят. Но ничего. Никто не смотрит. Дом стоит спокойно, как всегда, равнодушный к его внутренней катастрофе. Он открывает дверь тихо, стараясь не шуметь, но пол всё равно предательски скрипит. Сердце подскакивает, в гостиной горит свет. – Как погулял? – голос отца звучит ровно, без интереса, как вопрос по инерции. Стив замирает на секунду, потом пожимает плечами, не глядя: – Нормально. Это даже не ложь. Просто пустое слово, которым удобно закрывать всё подряд. Отец кивает, взгляд скользит по нему оценивающе, но не задерживается. – Поднимайся к себе и выспись. Завтра в школу, – тон не строгий, не тёплый, а функциональный. Как напоминание поставить будильник. Стив кивает и почти сбегает по лестнице. У себя в комнате он закрывает дверь аккуратно, будто боится, что резкий звук что-то выдаст. Садится на кровать, не снимая куртку, и просто сидит минуту, другую. Он ложится, отворачивается к стене, потом переворачивается обратно. Потолок смотрит на него пусто и бело, мысли ходят кругами, цепляются друг за друга, возвращаются туда, куда он не хочет. Рука Билли. Плечо. То, как он не отдёрнул свою. Отвращение накрывает резко, волной. К себе прежде всего. К тому, что тело не послушалось, что он позволил, что хотел, что не остановил. «Бред. Я ж не какой-то там…» Мысль обрывается, но слово всё равно висит в голове, тяжёлое и липкое, чужое и вбитое годами. Он злится. На себя, на Билли, на то, что вообще пошёл. На то, что не удержал контроль, хотя должен был. Он слишком много чувствует. Стив закрывает глаза, потом снова открывает. Часы тикают слишком громко. Он не спит. Ночь просто проходит сквозь него серой полосой, наполненной мыслями, от которых не спрятаться. Уже у дверцы что-то мягкое цепляется под подошвой. Нога на автомате отдёргивается. Он хмурится и резко опускает взгляд. Мелкая тень сидит прямо у колеса. Дворняга, что незаметно к ним прицепилась по дороге и дышала им в спины от самой остановки. Смотрит на Билли этими большими пуговицами и боится лишний раз хвостом дёрнуть. Отлично. Стив согревал, а прибежало в итоге к нему. Первым движением он хочет просто уйти. Пусть бегает. Свободная страна. Но на несколько секунд поджимает губы, смотрит на неё так, как будто перед ним не собака, а весь сегодняшний день, слепленный в один ком. От него уже воняет пережёванными эмоциями, кровью из старых трещин, чужими признаниями, которые не планировались. Его распотрошили полностью, вытянули наружу то, что он закатывал внутрь долгие годы. Окаменевшее, лукаво рвущееся наружу чувство, которое теперь сидит у его машины в виде мокрого комка шерсти и смотрит снизу. – Ой, блять… – вылетает тихо в сторону, больше себе, чем ни в чём не повинной собаке. Он прикусывает губу до боли, чтобы не продолжить. Опускается, берёт пса на руки. Тот тёплый, лёгкий, доверчиво прижимается, даже не дёргается. – Не боишься? На хот-дог тебя пущу, – буркнул он, держит крепко, но аккуратно. Билли вдохнул слишком резко, втянув запах мокрой соли с дороги. Хлопок дверцы гасит улицу. Он садится в машину с бродягой на коленях, заводит мотор и даёт себе несколько секунд просто смотреть в лобовое стекло. Зелёные глаза смотрят, как мигает свет из белых ставней. Он молчит, ковыряется в скипевшей голове и на дрожащем выдохе кидает напоследок: – Спокойной ночи, Харрингтон. Собака смотрит очарованно на лицо сверху. Медленно моргает и не шевелится. По приезде домой он хватает её одной рукой, будто это не живое существо, а плюшевая игрушка. Пёс, свесив ноги, тихо тявкнул. Заглядывает в дом. Проверяет обстановку. Нила на первом этаже не видно. Телевизор выключен, ботинки у двери те же самые, тишина та же самая. Сьюзен у полок, с бутылкой в руке, перебирает винил. Не выбирает, просто крутит пластинки туда-сюда, как счёты. Лицо пустое. Если сейчас потолок рухнет, она, скорее всего, только моргнёт. Билли делает шаг внутрь. Дома знакомо тяжело, но после остановки возвращаться сюда давит сильнее. Он делает вид, что не замечает. Не смотрит на Сьюзен вообще, как на интерьер. Разворачивается к коридору, к комнатам. – Засранка, иди сюда, – кидает вглубь дома. Из-за косяка тут же вылезает рыжая макушка, как разведчик. Макс уже заранее готовится огрызаться, подбородок вперёд, плечи в тонусе. Но взгляд падает на то, что у него в руке, и у неё сразу взлетают брови. Глаза округляются, будто он принёс не собаку, а инопланетянина с Марса. – Ты где его взял? – вырывается у неё первым делом. Билли не улыбается. Держит мини-пса на одной ладони, как вещь, от которой пока не знает, что ждать. Шмыгает носом. Сьюзен бросает короткий взгляд через плечо. Пёс, дети, снег, улица – всё это не пробивает её бетон. Она возвращается к своим пластинкам и бутылке, как к рабочим инструментам. – В старую будку. В гараж. На улицу. Где хочешь держи, – лениво выдыхает Билли и просто пихает пса Макс в руки, будто так и было задумано. Сам выходит обратно на крыльцо, опускается на ступень. Снег падает медленно, липнет к перилам. Макс застывает на пороге. Смотрит на чёрного щенка – тот уже дёргает носом, неловко переставляет лапы. Лицо Макс расползается в широкой улыбке, глупой, честной. На Билли не смотрит. На дом мельком. На маму – нет. Всё внимание уходит туда, куда проще смотреть. Кому-то действительно достаточно чуть-чуть тепла, чтобы вспыхнуть. А он и вовсе с ощущением, что его внутри прожарили до углей. Макс плюхается рядом, прямо на холодное крыльцо, даже не пытается сесть «по-нормальному». Сваливается на бок, воркует над собакой, щурит глаза, тискает и держит что-то редкое и сладкое, что нельзя выпускать. Билли не поморщился. Просто опирается локтем о колено. – Как его зовут? – спрашивает Макс, не отрывая взгляда от собаки, но вопрос летит в него. – Засранец младший, – отстреливает он. Она тут же щурится на него: – Нет. Это девочка, – заявляет Макс с видом врача, который уже поставил диагноз, и спорить бесполезно. Переворачивает пса на руках, проверяет. – Точно девочка. Билли тихо хмыкает, подводит палец к усам, пряча смешок. – Тогда назови Нэнси, – бросает мимоходом. Макс поворачивает голову так, будто он только что сказал какую-то запредельно тупую вещь. Скепсис написан на лице крупнее, чем веснушки. Она медленно качает головой: – Лапа, – выговаривает после паузы и морщит нос, умиляясь. – Ты Лапа, да? – чешет собаке уши, и та сдаётся, поджимает лапы, зарывается мордой в её свитер. Билли откидывается назад, прислоняет лоб к ладони, пальцами закрывает глаза. На Макс не смотрит. Тело сидит на крыльце, а сам он всё ещё там – под остановочным стеклом, чувствует на плече его лоб, слышит дыхание у шеи, даже когда рядом его уже нет. Кровавый костяк напротив лёгких бьётся нестабильно часто. Со стоном он падает головой на колени и закрывается руками. Макс краем глаза всё-таки проверяет его: – Ты её не украл? – спрашивает, не взлетая в тон, просто на всякий случай. – Ну да, – отвечает он сухо. – Дрался за этот блохастый комок. Макс крепче прижимает щенка к груди, ладонь ложится на бок, как защита. Радость в глазах чуть гаснет, появляется внимание. Она уже не только на собаку смотрит – на него тоже. И это внимание он чувствует кожей, но не поднимает головы. Лапа тихо фырчит, устраивается удобнее. Снег всё ещё неторопливо идёт. Машины по трассе где-то дальше продолжают свои маршруты, с обогревом. В домах собирают рюкзаки, раскладывают форму, кипятят чай. Кто-то трётся у батареи. Все ищут тепло.