Пока никто не видит

– Да ладно, ты хоть иногда будешь одеваться по погоде? – проворчал Билли, подходя к Крисси на школьной парковке. Асфальт, тонкий лёд, выхлопы. На ней снова юбка и голые ноги, прикрытые только вязаными гольфами. По коже мурашки. Она тут же шире улыбается, цепляется взглядом за кучерявую голову, как за маяк. Пальцы зажаты на ремне рюкзака. – Мне не холодно, – качает она головой и слегка раскачивается с носка на пятку. Каблук шуршит по гравию. Не перестаёт смотреть на Билли, изучает каждую мелочь. Крисси смотрела на него не так, как остальные девчонки. Не вымеряла, не искала подтверждения себе. Скорее проверяла на целостность. Он хмыкнул и дёрнул плечами. В школу не торопился. – И вообще, холод полезен от отёков, бодрит и иногда даже помогает сбросить лишний вес, – спокойно отмечает она, как выученный факт из журнала. – Куда ещё? И так уже трогать нечего, – невозмутимо бросает он, цепляя её взглядом снизу вверх. Крисси перестаёт улыбаться. В глазах коротко вспыхивает то, что она обычно прячет от Джейсона и всей баскетбольной тусовки: настоящая злость на любую лексику про «лишнее». Она сверлит его предупреждающим взглядом. Не злым. Просто точным. – Да ладно, шучу, – он отлипает от этой вспышки и прислоняется к синему капоту. Металл холодит через кожаную куртку. Выдерживает её взгляд, никуда не отводя глаз. – Пока ещё есть за что. Она пинает его по ноге совсем легко, для вида, и не сдерживает смешок. Носок кеда чиркает по его ботинку, оставляет белую полоску. Со стороны выныривают Карвер и МакКинни. От Патрика уже за метр пахнет его Dakkar Noir. Билли лениво кивает обоим и уже садится на капот, стягивая на себя внимание половины парковки. – Детка, – тянет Джейсон. Нога болтается в воздухе. В этом обращении и «доброе утро», и «ты сегодня красивая», и тяжёлое «что, чёрт возьми, между нами сейчас творится». Крисси больше не улыбается. Взгляд бегает: его лицо, трещина на асфальте, снова вниз, на свои гольфы, на край капота. Она ищет формулировку, которой нет. – Харгроув, уже решился, кого позовёшь на зимний бал? Бекку? – приподнимает бровь Патрик и прислоняется рядом к Камаро, изображая расслабленность. На пальце кольцо стучит о металл. Из открытых дверей столовой тянет варёной кукурузой, которую никак не могут добить ещё с октябрьской ярмарки. Мимо демонстративно проходят девчонки, замедляют шаг возле их компании, поправляют волосы, смеются громче. Вся парковка гудит чужими жизнями. Билли вытягивает руки за головой. Шея хрустит короткой серией щелчков. – Кто тебе сказал, что я туда пойду? Детский сад, – фыркает он и хмуро смотрит на Патрика. Как и Крисси, видеть их сегодня не особенно хочет. Только причины другие: у них всё чётко, линейно, а у него в голове сейчас одно большое «нет». – Ну как обычно. А я всё распланировал: во-первых, предки сваливают в Пенсильванию родственников навещать, а я остаюсь, во-вторых... Патрик размахивает руками, но ни Билли, ни Джейсон его уже не слышат. Джейсон периодически кивает, взгляд цепляется за лицо Каннингем, проверяет по секундам: моргнула, улыбнулась, Всё ли ещё его?.. А в поле зрения Билли попадается он. Сидит у входа вместе с Робин. Она смеётся, волосы торчат в разные стороны. В ней появился свет. Тот, который бывает у выбравшихся из собственной ямы хотя бы на день. Стив сидит на ступеньках, курит, смотрит мимо школы. – Фу, Харрингтон. Ты хоть понимаешь, что от тебя скоро будет вонять как из вашей тупой раздевалки? Он выпускает дым в сторону, усмехается краем рта. – Тебе-то что? Не тебе же целоваться со мной. – Боже упаси. Я ещё не настолько отчаялась. Стив молчит. Сигарета дотлевает быстро. Он тушит её о ступеньку, щелчком отправляет окурок в снег. Робин косится на него, потом на то место, куда он смотрит. – Слушай, – он начинает и замолкает. Челюсть двигается, жуёт слова, но не решается проглотить. – Как ты вообще понимаешь? Ну, что влюбилась. Робин громко хмыкает. – Ого. А мы сегодня серьёзные? – Забей. Просто спросил. – Ладно. Когда человек залезает в голову и не хочет съезжать. Плохой квартирант. Думаешь о нём, злишься, что думаешь, потом думаешь ещё больше. Идиотизм. Стив слушает. Внутри всё совпадает так точно, что хочется закурить снова. Он трёт лицо ладонью. – И это всегда так хреново? – Не всегда. Иногда просто глупо. – Она поворачивается к нему, смотрит в упор. – А что, у тебя там кто-то заселился? Без прописки? Он давит усмешку. Отворачивается. – Не твоё дело, дурочка. Не лезь. Сказано тихо, с теплом. А взгляд прозрачнее. – Вот и не лезу. – Она пихает его локтем. – Но если что, ты знаешь, где меня найти. Я тут торчу почти каждое утро. Место клёвое, обзор хороший. Стив фыркает. – Ты про школу? – Нет. Про твою несчастную рожу. Билли снимает солнцезащитные очки и продолжает смотреть. Открыто, без попытки спрятать. Если Стив поднимет глаза, он не отведёт взгляд. Напротив. Внутри лёгкое ожидание, как перед стартовым свистком. Он прикусывает кончик оправы и нервно крутит очки в пальцах. Пластик скребёт по зубам. Джейсон тем временем так же внимательно смотрит на Крисси, пытается прочитать между ресниц её настоящие планы. – ...а я не тупой, – не умолкает Патрик. – Купил заранее пару ящиков по акции... Крисси щурится, прослеживает линию, по которой уходит взгляд Билли, и замечает, на ком он застрял. Внутри что-то сжимается и тут же расправляется. Она делает вид, что ничего не увидела, и просто перекладывает тетради из одной руки в другую. – ...плевать на оценки, на экзамены. Мы обязаны тусоваться, ребят. Стив поднимается, протягивает руку, помогая встать Робин. Та подскальзывается на мокрой плитке и с криком летит вниз. Он успевает перехватить её за талию. На секунду у Билли проваливаются органы в яму: её ладони на его запястьях, его пальцы на её куртке. Потом оба выдыхают и начинают смеяться, голоса тонут в общем гуле. Билли прикусывает губу и провожает их взглядом до самой двери, пока та не закрывается. В груди коротко ёкает. Он так же быстро глушит это ощущение тяжёлым выдохом и возвращает «должное» внимание Патрику. – Вы ведь мне реально друзья. Единственные, которые у меня есть, – голос МакКинни неожиданно ломается. Улыбка, однако, остаётся той же: широкой, старательно беззаботной. И Джейсон, и Крисси тут же поднимают на него взгляд. У Джейсона из-под маски капитана пробивается простое: «Только не начинай плакать, брат». У Крисси – мягкая тревога. – Боже, Патрик, – тянет она и обнимает его за талию, чувствуя, как у него дрогнули мышцы под курткой. – Да... да, чувак, ты чего? – Джейсон наконец вылезает из своего болота подозрений, подходит и вяло похлопывает Патрика по плечу. Получается вяло, но более искренне, чем любое его выступление на сценах гимназии. – Не знаю, – выдыхает тот. – Просто понимаю, что мне с вами так хорошо. Чертовски, нахрен, хорошо. Сопли он не допускает, но нос шмыгает, глаза блестят. Билли смотрит на эту сцену с приподнятой бровью. Угол рта чуть кривится. Слишком много чувств на квадратный метр. Мерзко. Он разворачивается, обходит их и направляется в сторону школы. Оглянуться не успевает. Крисси уже догоняет, рюкзак подпрыгивает у неё за спиной. Он отмечает её быстрые шаги рядом, напряжённые губы и упрямый взгляд сбоку, но смотрит вперёд, как танк по полосе. – Ты точно хочешь, чтобы Карвер начал пытаться меня убить, – промурлыкал он, скользя взглядом по потоку: ботаны, футболисты, первогодки. И, славно, ни намёка на нужный силуэт. – Мне всё равно. Тебе не всё равно? – она резко разворачивается к нему, идя задом, вглядывается в лицо. – Мне тоже, – отвечает он, даже не моргнув. – Ну и всё тогда. – Она кивает и прижимает тетради к груди сильнее. Билли замечает их снова. В конце коридора, у доски объявлений. Плечи Стива расслаблены, рот криво усмехается на шутку Робин. В груди у Билли что-то напрягается, и он замирает на секунду. Вблизи смелость даёт трещину, взгляд сам соскальзывает в сторону. Стив не успевает отвернуться. Секунда, и их глаза встречаются. Коротко. Остро. Как иглой под рёбра. Билли смотрит ровно столько, чтобы Стив успел заметить, как у того расширяются зрачки. Или показалось. Крисси перехватывает его линию зрения и без разговоров встаёт напротив, закрывая панораму собой. – Пошли на качели. Билли всё ещё стоит, как будто его только что дёрнули за ошейник. Смотрит на неё настороженно, тяжёлый взгляд опускается сверху вниз. Она съёживается, но не сдаётся, цепляется за его локоть и тянет к запасному выходу. Он идёт прямо, делая вид, что не сворачивает, но у последнего поворота всё же оглядывается через плечо. Стив в этот момент как раз наклоняется к Робин, пальцем показывает на рисунок в её блокноте. «Рисуночки у вас, да?..» Картинка режет по глазам, но Крисси окончательно утаскивает его за собой. Во дворе, за школой, ржавые качели, облезлая краска, песок, перемешанный с прошлогодними окурками. Крисси плюхается на сиденье, цепи звенят, и сразу смотрит на него прямо и серьёзно. Он прислоняется плечом к столбу рядом и вопросительно качает головой. – Ну ты качать меня собираешься или нет? Тон какой-то капризный, не свойственный Каннингем. Но потешный. Билли сначала реально удивляется, потом губы всё же растягиваются в ухмылку. Он берётся за цепи и мягко толкает её вперёд, слушая, как металл протяжно скребётся по крюкам. – Вижу, ты на взводе, – комментирует он и засовывает свободную руку в карман, большим пальцем раздирает подкладку. Она нахмурилась, нос сморщился. – Я не на взводе. Я просто недовольна. Он кивает, слушая ритм скрипа, как метроном. – На урок опоздаем. – Мне всё равно. Тебе не всё равно? – снова возвращает формулу, будто уже второй раз проверяет, не дрогнет ли. Билли на секунду зависает, взгляд цепляется за тени от веток на снегу. Потом отвечает: – Мне тоже. Не до конца правда. Сейчас всех старшеклассников согнали в библиотеку. Вроде бы подготовка к экзаменам? Стив тоже там. Десять минут отсрочки перед встречей – единственное, что он может себе позволить. – Стив пришёл, – тихо говорит Крисси, следя глазами за дальним входом в школу. – Да, – спокойно откликается он, подталкивая качели сильнее, так что снег под ногами полосуется. – Выглядит уже лучше, – она улыбается, разглядывая Билли на любую смену лица. – Да. – Он тоже чуть улыбается, но смотрит не на неё, а на белые пятна на ветках. Внутри две реакции бьются лбами. Облегчение и раздражение. Непонятно, за кого он в этой схеме. – Стив, в общем-то, симпатичный, – добавляет Крисси, откидывая голову к холодному столбу. У него на языке автоматическое «Да». Он глотает его обратно, сжимая цепь. Крисси переходит в наступление. Лицо становится хитрее, голос мягче. – Если бы я всё-таки рассталась с Джейсоном... – она обрывает фразу на полуслове, замечая, как он резко поднимает на неё взгляд. – Я бы даже пригласила его на зимний бал. Или просто на свидание. Билли резко останавливает качели. Подошвы впиваются в снег и песок. Брови незаметно сходятся. – Эй. Так нельзя. Звук выходит грубее, чем он планировал. Она вытягивается на цепях, кладёт подбородок на ладони. – А почему? – хлопает глазами слишком невинно, чтобы это было случайно. Билли застывает, как в стартовом блоке. Вопрос врезается в центр. Кто он вообще, чтобы ей запрещать? Какое право имеет вычёркивать чьи-то варианты? Оправдание не заставляет себя ждать. – Ну а как же твой таинственный гитарист? – произносит он уверенно, этим только выдаёт, что держится за эту версию как за единственно безопасную. Крисси молчит секунду, смотрит на него, а потом уголки губ начинают ползти вверх. Сначала чуть-чуть, затем выше, пока она не смеётся уже вслух, закрывая рот ладонями. Она всё знает. Билли не смешно. – Чего? – ворчит он, щурясь. Она хихикает, закатывает глаза, прячет лицо в шарф. – Дура, – бросает он напоследок и разворачивается к школе. Крисси вскакивает и бежит следом, снег хрустит под кедами. Незаметно для него она и правда стала его хвостиком. С хвостом на голове. В библиотеке тепло и светло. Лампы отражаются в окнах, в которых вместо улицы теперь только белые разводы снега и бумажные снежинки, приклеенные криво, наспех. Воздух пахнет клеем, пылью от старых книг. Кто-то явно притащил термос с какао. Играет музыка, негромко, но настойчиво, и весь зал гудит, как улей: смех, споры, ножницы щёлкают, скотч отрывается с характерным хрипом. Стив сидит за длинным столом вместе с Робин. Перед ними ватман, маркеры, линейка, его тетрадь. –И похер мне на эту идеальность. Кто сказал, что формы обязаны быть совершенными? Снежинки вообще-то все имеют универсальный вид. Вот и я думаю, к черту какие-то стандарты. Просто буду резать от души и вид сразу станет приятным. Знаешь почему? Потому что фальш это отстой. Стив кивает, ведёт ручкой по строкам. Он слушает, правда слушает. Это проще, чем сосредотачиваться на собственных мыслях. Тем более Робин очень интересный и, пожалуй, любимый для него собеседник. – И ещё. Я почти уверена, что когда Пигден вылезает бумагу, то представляет учеников. – Я сомневаюсь, – тихо отвечает Стив, не поднимая головы, но уголок рта всё же дёргается в ухмылке. Она смеётся громко, слишком, и тут же Пигден, как по сигналу, оборачивается. – Бакли! Иди помоги девочкам. У них там полный бардак. Робин открывает рот, явно собираясь возразить, но ловит его взгляд и выдыхает. – Пф. Ничего без меня не могут. Если Джейсон предложит розовые ленточки, знай, я была против. – Записал. Стив кивает, и она уходит, оглядываясь через плечо. Он остаётся один. Ненадолго. Джейсон садится напротив почти сразу, с глухим стуком ставит локти на стол и склоняется над ватманом. – Окей. Давай по пунктам. Музыка, вход, плакаты, охрана. И никакой самодеятельности. Школьный бал вообще-то не шутки. Стив кивает снова, пишет. Патрик появляется первым, плюхается на край стола, задевая стопку плакатов. Затем Билли заходит, первым делом отмечая Джейсона. Тот сидит на краю стола, повернувшись к Харрингтону. «Мест мало? Почему сел рядом? Почему ты от него не ушел?» Ладони упёрты сзади, голени скрещены, спина выгнута, как на рекламной фотке. На лице дружелюбная, чересчур ровная улыбка. Билли останавливается у дверей. Крисси по инерции врезается в его спину, тихо ойкает. Он не извиняется, только чуть смещается в сторону, давая ей пройти. Они оглядываются. Вместо стопок тестов и бланков – растянутые по столам ватманы, коробки с мишурой, ножницы, клей. Ни мистера Кларка, ни алгебры. Вместо учителей – один Пигден. Тренер носится между рядами, раздаёт указания тем, кто по наивности явился «на консультацию» и внезапно оказался рабочей силой. – Ну чё, герой. К матчу восстановишься? – слышится голос Карвера. Под глазом у Стива уже только тень. Губа припухла, но не так ярко. Взгляд ясный, собранный. Нижняя челюсть сжата. – А не рановато ли всё это? – вмешивается Крисси, успев вернуться к своей обычной версии. – Ещё почти месяц впереди. – Не рано, – отрезает Пигден и по-отечески, но всё равно ощутимо стукает её указкой по голове. – Пока вас тут всех соберёшь... – О. – Джейсон замечает их и сразу выпрямляется, скидывая с лица лишнее. – Смотрите-ка, вся банда в сборе. Стив поднимает глаза. Взгляд пересекается с Билли. Ни улыбки, ни приветствия. Чистая проверка. Контакт держится секунду, отмечает качнувшееся в груди, отступает. У Билли в пальцах снова зудит и обжигает на кончиках. Пигден, обложенный бумагами, высовывается из-за стеллажа. – Отлично. Подкрепление. Харгроув, тащи коробки с гирляндами из подсобки. Каннингем, помоги девочкам с плакатами. Крисси почти с облегчением кивает и уходит туда, где Нэнси выводит красным маркером крупные буквы, а Робин крутит в ладони карандаши, выбирая оттенок. Билли остаётся неподвижным пятном посреди суеты. Из колонок на подоконнике негромко играет забытый поп-хит, «wicked game» Тупая песня. Билли всегда её слышит, когда отвозит Сьюзен куда-то. – Эй, Билли. Подвал же знаешь где. Донесёшь? – Джейсон хлопает ладонью по картонной коробке у своих ног. – А вы тут в художники все, да? – лениво протягивает он, цепляя ногтем скотч на крышке. – Ты же любишь тяжёлое, – хмыкает Карвер. В голосе ни грамма шутки, одна чистая пассивная агрессия. – Мы со Стивом пока план допишем. Стив краем глаза смотрит на него, губы чуть дёргаются, но он молчит. Билли задерживает взгляд на их листах: аккуратные пометки Стива, кривые стрелки Джейсона. Их общий почерк, как общая территориальная метка. – План, – повторяет он, даже не пытаясь скрыть иронию. Он подхватывает одну из коробок, прижимает к груди. Картон шуршит, углы впиваются в предплечья, но на лице ни тени усилия. Направляется к двери подсобки. У самого выхода Пигден снова окликает: – Харгроув, подожди. Харрингтон, поможешь ему. Вдвоём быстрее. Тренер уже в следующую секунду отворачивается к девчонкам у окна, даже не замечая, как поднялось очередное напряжение. Билли поворачивается к Стиву боком, скользит взглядом сверху вниз, задерживаясь на губе, на следах пластыря, на костяшках пальцев. Они выходят в полутёмный коридор. Дверь в библиотеку закрывается, шум глохнет, как будто прикрутили громкость. Остаются только их шаги по линолеуму и тяжёлое дыхание. Почти синхронное, хотя каждый старается дышать отдельно. Тишина идёт рядом, как третий, и дёргает обоих за нервы. Билли выдыхает глубже, не из-за коробки. Из-за ощущения, что надо бы что-то сказать, а всё, что приходит в голову, звучит либо слишком мягко, либо как очередной удар ниже пояса. Стив идёт рядом, чувствуя, как напряжены плечи. Слова не идут. Любое кажется либо жалким, либо опасным. В подвале темно, лампочки мигают. Коробки навалены беспорядочно, пыль висит в воздухе. Они копаются молча, перебирают картон, шуршат пластиком. Стив чувствует, как в голове начинает гудеть. Мысли путаются, накатывают волнами. Наконец он останавливается, выдыхает. – Слушай... Про вчера. Билли чуть не роняет коробку, когда Харрингтон наконец открывает рот. – Я не должен был так себя вести, – продолжает Стив, сжимая край коробки так, что костяшки белеют. – Не знаю, что на меня нашло. Это был паршивый день. И вечер тоже. Но это всё равно не повод. Так что... да. Извини. Слова падают тяжело, как будто он выкладывает что-то хрупкое на грязный пол. Внутри всё дрожит: стыд, страх, желание, чтобы это закончилось, и одновременно чтобы не заканчивалось никогда. Не то чтобы Билли слушал каждое слово. Просто сам факт, что тот заговорил, а не решил игнорировать, попал по нерву. Пальцы соскользнули с картона, дно качнулось, гирлянды внутри глухо брякнули. Он поймал коробку бедром, поставил в угол, с видом, что так и планировал. Обтёр ладони о джинсы и тоже сделал вид, что всё под контролем. Стив так и не поднимает глаз ни на секунду. Будто знает: стоит пересечься взглядами, и всё, что он так старательно утрамбовывал внутри последние сутки, полезет наружу разом, без очереди и без защиты. Он специально шумит. Любой звук лучше тишины. Тишина опасна. Билли специально копается в следующей коробке, ногтем поддевает скотч, отрывает с мерзким треском, и сам себя мысленно пинает за то, что ему нравится слышать этот голос. Как и вчера, так и сегодня. – Нашёл из-за чего извиняться, – тихо произносит он, по инерции потёр нос. – Ничего же не было. Он говорит тихо и проглатывает последнюю фразу с привкусом грязи на стенах. Тяжёлый вздох. Нужно разобрать весь этот праздничный мусор. Гирлянды к гирляндам, шарики к шарикам. Мишуру можно сразу в утиль, но Пигден не оценит. Особо отвлекаться в этом пустом помещении не на что. Только если залипать на паутины, пятна в углах или на рядом стоящего. Билли садится на корточки, лезет глубже в коробку. Пальцы натыкаются на провод, на лампы, на узлы. Пластик шуршит, стекло позвякивает, провод режет ладонь, но пульс дёргается не от этого. Он старается дышать спокойно. Считать вдохи. Раз, два, три, узел. Раз, два... стоп. Зелёные глаза медленно поднимаются выше. Он смотрит снизу и ощущает неприятное покалывание в животе. Харрингтон тянется к верхней полке. Просто вытягивает руку за каким-то пакетом, как сто раз до этого. Футболка приподнимается. Не сильно, но достаточно. Полоса торса, тонкая дорожка волос, уходящая под резинку, линия белья. Свет сверху цепляет кожу, подчёркивает, как стрелкой из ватмана с школьными плакатами. У Билли в голове щёлкает. С треском срывается под рёбра, кровь нехорошо проваливается вниз и стынет. И у Стива что-то щёлкает, как проволока под натяжением. Взгляд зелёных глаз цепляется за тонкую линию живота, оголяющуюся между футболкой и джинсами, и обжигающие мурашки пробегают по позвоночнику. Дышать становится сложнее, в груди разливается странное тепло, которое хочется проглотить, спрятать, сделать так, чтобы оно исчезло. Пару секунд Билли просто смотрит, слегка наклоняет голову вбок, рассматривая гладкую и наверняка тёплую кожу. И очень вовремя вспоминает, что вообще-то живой человек, а не камера наблюдения, и резко опускает взгляд обратно в коробку. Гирлянда в руках вдруг кажется горячей, как провод под током. Стены дышат ледяной температурой, а в углу гудит обогреватель. Полы моют раз в неделю, поэтому можно уловить нотки мокрой пыли. Железо в углу накипает и краснеет. Возможно, от смущения. А возможно, слишком много в себе держит. Воздержание ощущается болезненно. Харрингтон замолкает ненадолго, двигает какую-то коробку, рыщет по полкам. Потом снова начинает уже другим тоном, цепляя вместе с блестящим «дождиком» другое имя. Крисси... – Я заметил, вы с Крисси вроде подружились. Бросает небрежно, будто между делом, продолжая рыться в коробках. Фраза звучит буднично, почти равнодушно. По крайней мере, так должно было быть. Но где-то внизу, под этим тоном, прпроскальзывает лёгкое раздражение. Неприятное ощущение, будто кто-то без спроса занял место, о существовании которого Стив сам себе боялся признаться. И едва уловимая ревность, такая тихая, что он сам её не замечает. Билли автоматически поднимает голову, жуёт слог за слогом. – Крисси?.. И кивает, давая понять, что вообще-то слышит. Дальше по интонациям понятно: Стив заметил, что они часто торчат вместе. На парковке. В коридоре. Возле качелей. Слишком часто, чтобы не броситься в глаза человеку, который и так разглядывает Билли чаще, чем должен. И, конечно, туда же прилетает оценка. – Она хорошая девчонка, – добавляет Стив поспешно, стиснув зубы, будто это всё объясняет. Сердце колотится сильнее, чем должно от обычной работы. И он всё ещё не смотрит. Боится, что если посмотрит, увидит слишком много. Или, хуже того, выдаст себя окончательно. У Билли на этом месте внутри коротко скручивает. Сама Крисси сегодня выдавала намёки с видом хитрой мыши: если, мол, расстанется с Джейсоном, «теоретически могла бы» на кого-то другого клюнуть. Не называет, но смотрит прямо. Доходчиво. Теперь и Стив окликает её хорошей девочкой. У него в голове простраивается самая идиотская схема. Зато мгновенно. – Эй, тебе-то какое дело? – поднимает Билли взгляд, опираясь плечом о стеллаж. Голос вроде ровный, но зубы сжаты, скулы дёргаются. Стив вскидывает бровь, встречая зрительный контакт. – Ну да... Хорошенькая. – Опешил Билли и глаза забегали в разные стороны. Он опускается обратно на корточки, лезет в коробку. Пальцы выдёргивают гирлянду, та тянет за собой ещё парочку, цепляется лампочками за всё подряд. Провод обвивается вокруг кисти, оставляет красную полосу на коже. Он фыркает, начиная разматывать этот клубок. – Такая, знаешь... правильная мечта любого долбоёба с хорошими оценками. Сам не знает, для чего её сейчас упрощает и обесценивает, хотя имеет о ней уже совсем другое представление. Сказано с ухмылкой, но внутри ерошится то, что он сам себе запрещает называть. Слишком быстро всплывает её «я бы даже пригласила» и лицо Харрингтона, когда он задумчиво о ней рассуждает. С какой стати он вообще решил о ней спросить? Точно ведь не просто так. От этого он разматывает клубок электрической ленты быстрее. Обогреватель шипит. Он поднимается, не до конца распутав гирлянду, и делает пару опасных шагов ближе. Лампочки волочатся по полу, потом поднимаются вместе с проводом, когда он накидывает её петлёй повыше. Почти на уровень плеч Стива. Стоит напротив и молчит. На Стива не смотрит. Для чего-то измеряет длину проволоки с наигранно внимательным лицом. – Как ты думаешь... – начинает он задумчиво и подводит её к его плечу, как Улыбается, уже осмелившись взглянуть в глаза. Дрогнул на секунду и снова заговорил, глядя уже напряжённее. – Хватило бы, чтобы тебя тут связать? И склонил макушку к плечу, погладив себя по шее. Гирлянда оказывается у Стива перед лицом, и он резко поворачивается. Билли говорит что-то про связывание, слова летят в пространство между ними, и Стив сразу ощущает странное, непроизвольное сжатие внутри. Жар расползается по груди, спине, по животу, как будто кто-то включил внутренний огонь. Мысли вспыхивают яркой искрой: как рука Билли могла бы скользнуть по шее, как он мог бы обмотать, привязать, подшутить. Мгновение – и от этих фантазий становится невыносимо противно. Тошно. Стив едва дышит, плечи напрягаются, руки дрожат от внутреннего сопротивления. Он может только слабо оттолкнуть Билли пальцем в грудь, стараясь не показать, как жарко стало внутри, как тело предательски реагирует на эти глупые, запрещённые мысли. – Нет. Не хватило бы. Хотелось смеяться насмешливо, прикрыть насмешкой всё, что чувствуется, но голос предательски дрожит. Но Билли не обращал внимание на этот минимый отказ. – Завязал бы тебе руки и ноги, на случай если бы решил посмотреть на эту хорошую девочку, – промычал Билли, не заметив, как губа слегка поджалась. – Обмотать, привязать к стеллажу... И повисишь, как ёлка, ради общего блага. Грязный, отвратительный шёпот у уха этим мурлыкающим тоном становится окончательным. Стив шумно выдыхает, стиснув зубы до боли. – Тебе бы понравилось, а? – Последнюю фразу Билли говорит почти над ухом, нет, шепчет с томным соблазнительным придыханием, а потом резко отступает. Сам себя одёргивает. Стив делает резкий поворот обратно, спиной к нему, снова к пыльным ящикам. Руки рыскают между коробками, стараются скрыться в работе, но мысли не отпускают. Улыбка Харгроува возвращается в более безопасный диапазон. Сердце от такого внезапного прикола снова начинает ругаться на Билли. Он откашливается и отворачивается к коробкам. – Карвер и без того места себе найти не может, – буркает Билли, отвлекаясь уже на игрушки. На второй раз тон Харрингтона насмешливее, искусственно ровный. – Она остыла к Джейсону. Наверняка уже нашла себе кого получше, – Стив слегка поворачивает голову к Билли, фыркает недовольно, проверяя реакцию, хотя сам не осознаёт, что в голосе всё ещё проскальзывает ревность. – Он нормальный парень, но Крисси совсем не подходит. С каждым словом у Стива всплывают в памяти моменты невольной слежки за этой новой дружной парочкой. – Ей нужен другой. Более сильный, красивый, а не... Он замолкает, но жар внутри не утихает, мурашки бегут по туловищу. Подвал давит теснотой. Старые коробки, пыль, гирлянды, лампы, тёплое тело Билли рядом и невозможность скрыться от собственного тела, которое так откликается на его глупые приколы. С этим описанием у Билли в голове ассоциируется только один парень в Хоукинсе. И этот один снова танцует канкан по его нервной системе и бесит. «Стив симпатичный. Или может сразу на свидание». Билли кидает шарик и несильно пинает по коробке, так что та двигается в сторону. Оборачивается, с пустым выражением лица, под которым шевелится раздражение. – Слышь. Завязывай уже. Даже отшутиться не смог. Сказал так холодно, что треск обогревателя никак не спас ситуацию. – Джейсон, конечно, вообще не подарок, но... Он обрубает фразу, когда Стив вопросительно уставляется. Билли сморщился. – Не пялься. Негодование он уже не прячет, говорит сухо, грубо. Неприятно даже допускать мысль, что Харрингтон положил глаз на Каннингем, но теперь будто всё на это и указывает. Над потолком слышны шаги. А они тут. Снаружи земля, сверху оставшийся мир, в который становится неприятно возвращаться после каждой подобной встречи. Билли никогда себе не простит, что позволил хоть ненадолго наслаждаться его присутствием рядом. Пытаться прочитать глаза, услышать его между строк. Он чуть приподнимает подбородок. – Сама решит, кто ей там подходит, ты-то с че в это лезешь? – нахмурился он. Потом снова посмотрел на Стива, уже не пытаясь скрыть давнее чувство собственничества, которое выбирает самые неподходящие моменты, чтобы напомнить о себе. Плечом толкнул дверь и пошёл в сторону библиотеки. Сырой запах, облезающая известка на стенах. По рассказам, прошлой весной тут был потоп. Если бы Стив был простудой, можно считать, у Билли уже все симптомы. Он поднимается по короткой лестнице. Движения рваные и резкие, в венах по-новому кипит. Злость – его главная любовница, преследующая всю жизнь. Но это была другая, непривычная версия. Он останавливается на секунду, глубоко вдыхает и только после этого заставляет себя замедлиться и идти ровнее. Пальцы слабо нащупывают плечо, где ещё вчера лежала тёплая тяжесть головы. Потом резко вцепляются в это место и начинают стряхивать ощущение, уже заходя в библиотеку. Робин с широкой улыбкой как раз пододвигается ближе к Пигдену. Мужчина средних лет вертит в руках какую-то старую книгу с нижних полок. На выцветшей обложке нацарапано: «Иосиф Флавий. Иудейские древности». – Слушаю, – даже в таких разговорах тренер сохраняет командный, строгий тон. Кепка прикрывает половину лица до длинного волнистого носа и впалых скул. Усы знатные, густые. – Можно вашу ладонь? – спрашивает она с хрипотцой в голосе. Билли вопросительно наклоняет голову набок, глядя на происходящее. Мистер Пигден лениво поднимает ладонь, не отрывая взгляда от пожелтевших страниц. Робин, прикусив язык, вытаскивает из-за спины фломастер и начинает рисовать на морщинистой коже цветочек, после чего негромко, но искренне засмеялась. Крисси стоит сбоку и тоже срывается на смех. Картина и правда абсурдная: живая, яркая Робин и вечно угрюмый старый физрук с цветочком в кулаке. Он не сразу понимает, потом начинает вертеть ладонь и разглядывать. – Что за «Постоянство памяти»? Девочки смеются громче. Джейсон подходит с недовольным лицом и выхватывает у Робин фломастер. – Что ты делаешь? – спрашивает укоризненно. Улыбка медленно сползает с её лица, она смотрит на него уже как на максимально раздражающий фактор. И даёт одним только взглядом понять, что до появления Билли и Стива он им тут уже успел начитать морали. В этом весь услужливый перед учителями Джейсон. – Я серьёзно, – щёлкает он колпачком и закрывает фломастер, удерживая в ладони, как какой-то посох. – Поимей хоть каплю уважения. Наклоняется к Пигдену, которому, судя по виду, вообще плевать, что только что произошло. – Извините. Я принесу салфетки, – говорит он уже ему, и звучит действительно уважительно. Робин закатывает глаза, и Крисси выходит чуть вперёд. – Прекрати. Она не сделала ничего плохого, – хмурится Крисси. Джейсон заметно опешил, ставит руки на бока. – Детка? Крисси тяжело выдыхает и поджимает губы. – Мы просто пошутили. Карвер открывает рот, чтобы прочитать лекцию о том, какой Пигден авторитет, как надо, а как нет, но в итоге выдаёт только: – У любой шутки есть свои пределы, знаешь ли. Тон у него с обидой и несбиваемой гордостью вперемешку. Билли скрещивает руки и невольно заинтересовывается разговором. Не только он. Полбиблиотеки уже слушает. – Если не смешно, то просто пройди мимо. Необязательно постоянно кого-то учить, – говорит уже громче Крисси. Они оба понимают, что дело не в тупом фломастере Робин. Джейсон оскорблённо качнул головой назад. – Может, я не прохожу мимо, потому что хочу как лучше, а? В голосе тоже поднимается градус. Крисси сжимает ногтями кожу на локтях. – Никто тебя об этом не просил. Ты просто... не можешь принять, что не всё должно тебя касаться. Джейсон замолкает и смотрит на неё. В этот раз она не убегает от взгляда и смотрит прямо. Робин, стоящая слева, сначала удивлённо вскидывает брови, а потом начинает комично поддакивать, кивать головой в сторону Крисси и показывать ей большой палец вверх. – Вот как... И кто же тогда? – спрашивает он тише. Но не спокойнее. Крисси сжимает губы и брови. Молчит. Пигден, сидящий между двух подростков, выясняющих отношения, громко вздыхает, напоминая, что он тут вообще-то есть, и снова утыкается в книгу про историю еврейского народа. Джейсон ждёт привычной реакции: чтобы она закатила глаза, сказала, какой же он идиот и параноик, и разнесла все его опасения в щепки. Но к его ужасу ничего не происходит. Крисси молчит. Смотрит уже без злобы, а с огромным сожалением. Она разворачивается и идёт к двери. – Крисси, – произносит он растерянно, следя за ней глазами. – Крисси! Уже громче. Но светлый хвостик исчезает из поля зрения. Робин надувает одну щёку, неловко стучит пальцами по своему плечу. Быстро косится на Пигдена, который сжал переносицу. Повисает тишина. Её же и убивает Робин. – Ты фломастер-то, кстати, отдай. И аккуратно, будто тоже может попасть под раздачу, вытягивает из его рук канцелярский предмет и отходит обратно к доске, где стояла Нэнси и тоже наблюдала. – Серьёзно? Детские разборки из-за каракули? – Пыхитит Уиллер. – Зато бесплатно. – Подмигнула ей Робин. Билли уже собирается развернуться, достать пачку и пойти за Каннингем. Решение принято не мозгами, а ногами. Он поворачивается, но рука Джейсона уже ложится на его предплечье. – Пожалуйста. Стой. Он останавливается и поднимает осторожный взгляд. – Можно... – с раздражением на всё сложившееся начинает Карвер и всё-таки находит силы договорить. – Дай я сам. Смотрит в глаза Билли. Звучит тяжело и честно. Тогда в этих голубых глазах много всего было. Билли нерешительно делает шаг в сторону. Рука Джейсона ещё раз сжимает его плечо, и тот уже бежит по коридору. После короткой паузы начинается привычное. Шёпот, обсуждения, смешки. Билли это уже проходил не раз. Он беззвучно рыкает, качает головой и идёт к столу, где сидит Пигден. – Долго ещё тут торчать надо? – Сегодня вместо уроков у вас школьная деятельность. Не жалуйся и бери в руки ножницы. – Чего? Оригамики вырезать? – с напущенным отвращением пробормотал Билли. – Ну. Либо можешь... – Пигден поднял глаза, смерил его взглядом снизу вверх. – Выйти во двор и в одно лицо разгрузить весь спортинвентарь. Помолчал, вернулся к книге. – И без куртки. Закаляться будешь. Билли тихо фыркнул. Перспектива таскать мокрые коробки под низким серым небом никакой романтики не имела. – Где твои оригамики, мистер Мияги, – проворчал он, но руку всё равно протянул. Пигден, не торопясь, выуживает из коробки тупые школьные ножницы и заталкивает ему в ладонь. – Снежинки. Флажки. Можешь хоть черепа рисовать, мне уже всё равно. Только не режь ничего живого и не поджигай библиотеку. – Я подумаю, – плюёт Билли, щёлкает ножницами в воздухе и отходит от стола. Он плюхается за свободный стол. Ватман вместо скатерти, клей, обкусанные фломастеры. Робин мельком смотрит на него и уважительно кивает, будто он явился на фронт. – Харгроув в мирных войсках. Он лениво щёлкает ножницами, отрезает по краю листа кривую дугу, разворачивает. Получается уродливая снежинка с дырой в центре. По меркам Пигдена - красота. По его - мусор. Билли отбрасывает её в сторону. За окном поднялся ветер. А тут жёлтый свет, тихая музыка и слишком непринуждённая атмосфера. Примерно такую выстраивают в психбольницах, чтобы пациенты не начали бунт. Нэнси у доски выводит буквы. Джонатан сидит на полу, прислонившись спиной к парте, и смотрит на неё снизу вверх. Уиллер периодически бросает взгляды в сторону Билли. Каждый раз так, будто мысленно посылает его на хуй. В какой-то момент ловит его прямым прицелом, губы еле заметно кривятся. Он в ответ только снисходительно фыркает носом и усмехается. Тронуло - значит, жива. Ножницы продолжают щёлкать в его ладони в такт внутреннему раздражению. Щёлк - белый угол падает на стол. Щёлк - ещё один. В какой-то момент это надоедает. Билли откидывается на спинку стула, закидывает одну ногу на край стола и, не глядя, сбрасывает стопку бумаг на пол. Ножницы с глухим звуком ложатся рядом. Он ещё раз проводит глазами по залу. Полки с книгами уходят в глубину. На корешках выцветшие золочёные буквы, старые библиотечные штампы, фамилии, которые здесь никому ничего не говорят. Между двумя томами торчит смятый фантик от «Skittles», красный, как флажок. На подоконнике тускло горит настольная лампа, свет ломается о приклеенные снежинки. Снаружи только белая каша, окна забрызганы мокрым снегом. Билли стучит пальцами по колену и снова переводит взгляд на стол со Стивом. Харрингтон сидит чуть дальше, чем хотелось бы его мозгу, и ближе, чем нравилось нервной системе. Лицо сосредоточенное, язык мелькает в уголке губ, когда он ведёт линию. Вообще не выглядит так, будто ему в подвале только что намекали на связывание гирляндой. Билли закрывает лицо ладонями и буквально рушится грудью на стол. Дерево глухо встречает лоб. Бумажные кружки под щекой шуршат, один липнет к коже. Он ещё пару секунд борется. Моргает, приподнимает голову на сантиметр, снова роняет. Билли тихо выдыхает. Воздух чуть запотевает стол под губами. Через пару минут он уже спит. Не глубоко, но достаточно, чтобы, если его сейчас позвать, первое, что слетит с языка, было бы мат. Стив замечает, как Нэнси ставит последнюю точку на доске. Маркер щёлкает сухо, резко. Она отходит на шаг, оценивает, выдыхает. Джонатан поднимается с пола, подходит ближе, что-то тихо говорит ей у самого уха. Стив слов не слышит, но видит, как у Нэнси чуть двигаются уголки губ. Нэнси собирается быстро, без суеты, будто у неё внутри всё давно разложено по полкам. Листы под мышку, маркер в сумку, молния, ремень на плечо. Проходя мимо, она кивает Робин и бросает: – Хорошо поработали. Я завтра доделаю свою часть, хорошо? Только оставь мне тоже место. Робин поднимает на неё лицо и тут же расплывается. – Что угодно, красотка. Фломастер в её пальцах взлетает вверх, как салют. Нэнси тихо усмехается, и они легко, почти на ходу, сталкиваются в объятии - коротком, привычном, без неловкости. Джонатан уже держит её куртку на сгибе руки и ждёт у прохода, терпеливо, уже давно знает её ритм. Потом они уходят вместе. Шаги сначала звучат отдельно, потом сливаются в один общий рисунок и глохнут в коридоре. Дверь мягко закрывается, и вместе с этим из комнаты будто уходит ещё немного воздуха. Робин первой начинает собираться, хотя собиранием это назвать трудно. Скорее, шумный, раздражённый ритуал прощания с местом, которое и без неё прекрасно справилось бы, но, по её глубочайшему убеждению, стало тупее на пару пунктов сразу после её ухода. Она запихивает фломастеры в коробку не по цветам, а как попало, захлопывает крышку ладонью, подбирает со стола свой блокнот, в который за вечер успела занести половину чужих тупых идей и три своих нормальных. Потом выпрямляется, потирает затёкшую шею и смотрит на Стива. Он сидит за столом всё в той же позе, только уже как-то мягче. Будто усталость наконец начала перевешивать упрямство. Свет лампы ложится ему на скулу, ресницы отбрасывают тень, пальцы всё ещё держат маркер, хотя писать он уже давно перестал. Она упирается ладонями в край стола и чуть наклоняется к нему. – Ты тоже не сдохни тут, ладно? Стив поднимает на неё глаза, и уголок рта всё-таки двигается. – Постараюсь. – Я серьёзно. Если Пигден заставит тебя таскать ещё какую-нибудь хуйню тяжелее собственного веса, просто падай в обморок. Девочкам это сходит с рук, я проверяла. Он тихо фыркает в нос. – Спасибо за совет. – Обращайся. Я вообще кладезь вредных знаний. Она тычет его в плечо двумя пальцами по-братски, потом разворачивается к Пигдену. Робин поднимает руку, как на уроке, только гораздо наглее. – Мистер Пигден, бывайте. Не болейте. Пигден даже не сразу отрывается от страницы. Только переводит на неё глаза поверх съехавшей кепки. – Слава богу, уходи. – Несерьёзно выдыхает он с облегчением. – Спасибо, я тоже к вам привязалась. – Иди уже. – Вот видите. Вы без меня сразу добрее становитесь. Она ухмыляется, подхватывает свою сумку и, проходя мимо Стива, всё-таки замедляется. Плечо на секунду касается его плеча. – Утром увидимся, несчастная рожа. – Ага. Робин кивает, будто услышала что-то более содержательное, и исчезает за дверью. Пигден какое-то время ещё смотрит в сторону двери, потом медленно закрывает книгу. Пальцем придерживает место между страницами, чтобы не потерять. Переводит взгляд по залу. Девчонки уже почти всё свернули, младшие домотали последние ленты на окна, даже музыка звучит тише, потому что её некому перекрикивать. И в этот момент дверь снова открывается. Не мягко, как у Робин. Грубее. С раздражением, которое сначала входит в помещение, а уже потом проталкивает в него самого Джейсона. Он заходит быстро, чувствуется, как ему очень хочется что-нибудь пнуть, но воспитание мешает выбрать объект. Дверь за его спиной бьётся о косяк, и несколько человек синхронно поднимают головы. Пигден смотрит на него внимательно, без лишнего интереса, но и без слепоты. Видит всё сразу: как у Карвера ходят желваки, как он дышит через нос, как плечи жёстко подняты, будто он до сих пор держит в себе какой-то разговор, который не закончился, а просто оборвался. – Карвер, – спокойно произносит он. – Дверь ни в чём не виновата. – Да, сэр, – Джейсон отвечает автоматически, но в голосе всё ещё скребётся злость. Он явно собирается двинуться дальше, возможно, вообще к выходу, возможно, на воздух, к машине, к сигарете, к чему угодно, лишь бы не оставаться в этом тёплом, светлом аквариуме, где после ссор и неловкостей всё слышно сильнее. Но Пигден уже откладывает книгу окончательно и поднимается. Это движение само по себе действует на всех, как сигнал. Старик никогда не вставал просто так. На лице не появляется никакой мягкости, но в голосе сквозит то, что в его исполнении и есть забота. Скупая, неудобная, спрятанная под строевой интонацией. – Девочки свободны. Остальные ещё нет. Сразу несколько возмущённых вздохов поднимаются в разных концах библиотеки, но не очень уверенно. Все и так понимают, что спорить с ним поздно. Пигден подцепляет носком коробку с гирляндами, стоящую у стеллажа. – Флажки повесились не сами. Коробки в спортзал тоже не ушли сами. И кто будет этим заниматься? Он произносит это буднично, как установленный факт. Даже не угроза. Просто наблюдение того, кто слишком давно работает с подростками и знает, как выглядит их вечер, если отпустить их вовремя. Нэнси уже ушла, Робин ушла, Крисси ещё раньше, и в библиотеке остаётся тот самый остаточный мужской хвост - громоздкий, неловкий, с неизбежной тяжестью в руках и голове. – Если я вас раньше отпущу, вы через полтора часа уже будете где-нибудь за гаражами в говно, – добавляет он, листая страницу. – А так хоть мешки потаскаете, толк будет. Джейсон под нос, но достаточно громко, чтобы услышали все, выдыхает: – Блять. Издевательство просто. – Карвер, – Пигден даже не смотрит на него. – Раз сил хватает пиздеть, значит, хватит и на коробки. Патрик рядом криво улыбается, но без обычного энтузиазма. Стив только опускает взгляд в стол и медленно откладывает маркер. Пигден слышит, конечно. Он вообще слышит всё, что в пределах здания и двух моральных кризисов. – Вы втроём сначала уберите здесь. Потом перенесёте коробки. Потом разбудите вон ту спящую красавицу. Только теперь все трое одновременно смотрят в сторону дальнего стола. Билли спит на парте, будто его туда уронили после драки, а потом решили не трогать до весны. Одна щека расплющена о ватман, к коже прилип бумажный кружок, ресницы неподвижные, ладонь свисает со стола, пальцы почти касаются пола. В жёлтом библиотечном свете его сон выглядит даже не мирным, а каким-то наглым. Как будто он и во сне умудряется игнорировать систему. Джейсон первый срывается с места, Патрик идёт следом, Стив чуть медленнее. И вот уже все трое подходят к парте, за которой спит Билли. Библиотека возвращается, когда он открывает глаза от нервного постукивания по столу. Что-то неразборчиво бурчит, моргает и утыкается носом в крепкую руку Джейсона. Карвер стоит ближе всех, ладонь лежит рядом, как опора на случай, если этот придурок окончательно съедет со стула. – Что с ним? – Патрик наклоняется с другой стороны, пытается рассмотреть глаза сквозь кудри и переводит взгляд на то, как дыхание Харгроува греет замёрзшие пальцы Джейсона. – Он всегда такой, когда только просыпается, – Негромко и мягко отвечает блондин. Раньше смеялся с этого, теперь почему-то ощущает вынужденную заботу. Да и слова приходится вытаскивать по одному, видно, его всё ещё не отпустило после напряжённого личного разговора. Билли резко распахивает глаза. Первое, что попадает в фокус, - не ладонь Карвера, ставшая импровизированной подушкой, и не грудь Пигдена, в которую теоретически можно было бы впечататься лбом. А лицо, которое ни во сне, ни наяву не даёт покоя. Стив стоит чуть в стороне, опирается руками о стол и смотрит прямо. Маллет у проснувшегося помят, чёлка торчит. – Почему учителя не могут этим заниматься? – бросает Патрик в сторону Пигдена. – Ну точно. Вас учи, вам украшай, вас тренируй, – тот откидывается на спинку стула и показывает рукой на гору хлама. – Это в утиль. Это обратно в подвал. Это по кабинетам. Что вы без меня вообще делать будете, принцессы? – Пошлите покурим сначала, – вставляет Джейсон, глядя куда-то мимо стены. Маккини кивает и, придерживая его за локоть, будто тот и правда может рухнуть, направляется к выходу. Пигден плюхается обратно. – Раз у вас перекур, в магазин сходите, – голос у него теперь мягче, чем минуту назад. Повисает тяжёлая, тёплая библиотечная пауза. Билли медленно садится ровнее, трёт лицо ладонями, будто пытается соскрести с себя сон. – Сходим, – говорит он наконец, щиплет себя под столом, чтобы окончательно прийти в себя, и встаёт. Подходит ближе, не проверяя, как там на это реагирует Харрингтон. Пигден лезет в карман за кожаным бумажником. Руки пережили больше трёх десятков лет, суставы уже другие, кожа тоже, но движения всё ещё точные. Под светом лампы моргает вставленная под пластик фотография. Композиция простая, как смятая бумага в углу: улыбающийся во все зубы Пигден, ещё без седины, без залысины, и две девочки по бокам, обнимают его за плечи. По фото видно - старое. По состоянию - как новое. Ни царапины. У Билли внутри что-то кольнуло. Он отвёл взгляд, не зная, что с этим ощущением делать, и поднял глаза в сторону Стива. Сморщился. Сюда смотреть сложнее, чем на чужую жизнь под пластиком. – Вода. Без газа, – коротко формулирует заказ тренер. Далее, они идут рядом, почти нога в ногу, но между ними всё равно есть щель, как нарочно оставленный зазор. Билли держит дистанцию и сам не понимает, почему так тревожно от мысли, что в любой момент либо он, либо Харрингтон сорвётся. Он трёт кулаком всё ещё сонный глаз, косится на мутное окно. За ним и правда поднялся ветер, сугробы режет по диагонали. Периферийным зрением снова цепляет профиль Стива, сжимает зубы и прикусывает внутреннюю сторону щеки. В раздевалке почти пусто. Обычно крючки забиты до потолка, сейчас висит всего несколько курток. Билли перетягивается через стойку, внутрь не заходит, цепляет сразу две. Одну бросает в руки Стива, даже не глядя. Сам накидывает косуху, затягивает молнию и сразу ускоряется к выходу, пока это движение не обросло смыслом и чужими догадками, как всё вокруг в последнее время. – Не холодно? Бросает, глядя куда-то вперёд. Спросил так, будто мог бы что-то исправить, если бы тот пожаловался. Хотя прекрасно знает: Харрингтон скорее родню продаст, чем признается, что мёрзнет. Стив на секунду даже не понимает, что вопрос адресован ему. Голос Билли долетает будто сквозь вату, сбоку, без нажима, почти небрежно. Он моргает, слегка удивлённый не столько самим вопросом, сколько фактом, что тот вообще прозвучал. От Билли такие вещи не ждут. Они не укладываются в привычный набор колкостей, давления, хлёстких слов. Стив пожимает плечами, как делает всегда, когда не знает, что ответить честно. – Нормально. И сам слышит, как это звучит пусто. Этот короткий обмен почему-то выбивает из колеи. Курить не хочется. Дышать - тоже. Снаружи Билли выглядит собранным, чуть раздражённым, в пределах нормы. Внутри всё трещит по швам. Руки всё ещё помнят, как тянулись, как держали. И то, что просится внутрь, никак не укладывается ни в одно словарное определение. Патрик и Джейсон уже осели в подвале. В том самом, где пару часов назад имя Каннингем уже озвучивали несколько раз, но другими голосами. – Она сказала, что хочет расстаться, – Джейсон говорит, зажав уже третью сигарету между зубами. Патрик кивает автоматически. В углу громче шипит обогреватель, переваливаясь на новый режим. Колокольчик над дверью звякает, как ржавый будильник. Тепло магазина ударяет в лицо вперемешку с сахарным и хлорным запахом. За кассой сегодня не та женщина, чей номер на салфетке с сердечком когда-то помялся в мусорном баке, а может, и сгорел уже. Какой-то парень, скучающе ковыряющий кассу. Билли поднимает взгляд на стоящего рядом Стива. Тот уставился в сторону жестяной банки для чаевых, разрисованной маркером. Делает вид, что выбирает, куда смотреть, лишь бы не в его сторону. Глаза у Харрингтона распахнуты чуть шире обычного. И дело не в цвете, не в форме. От него будто идёт волна, заметная только тем, кто встанет достаточно близко. Ощущение, что он наступает подошвой прямо на связки, мешая крови идти как положено. Так человек одним молчанием может сбивать дыхание. Это неправильно. Это не... Обогреватель в подвале щёлкает и переходит в ещё более шумный режим. Патрик наклоняется к Джейсону, протягивает пачку. – Не загоняйся. Это временно. Она ещё передумает. Звон колокольчика снова режет по голове. Где-то там, наверху. В один момент всё смазывается. Билли уже не тут. Не в светлом магазине с рядами вредной еды и социальных продуктов. Стены становятся другими. Свет желтеет, грязнеет. Вместо холодильников - старый сервант. Вместо тёплого воздуха - табачный дым, в котором щиплет глаза. Только ключевые лица, по сути, одни и те же. Вариации одного типа боли, который давно поселился в голове. Стив берёт бутылку воды почти машинально, чувствует холод пластика в ладони и заземляется на этом ощущении, как на якоре. Он стоит у кассы, смотрит не на продавца, не на ценники, а куда-то вбок, на разрисованный криво и по-детски жестяной сосуд. Цифры на ней пляшут перед глазами. И вдруг - рывок. Куртку сзади дёргают так резко, что воздух застревает в горле. Пальцы Билли вцепляются в ткань между лопатками. Не мягко, не аккуратно. Так хватаются за что-то единственное, что удерживает на месте. Пальцы сжимают ткань до боли. Сейчас это не чужая спина. Это поручень над открытой лестничной клеткой. Хлёсткий удар ремня по ребру. Чистый звук, от которого до сих пор звенит в ушах. Тогда под ладонью был линолеум с уродливым коричневым узором. Краешек коврика. Тень от стола. Обогреватель продолжает гудеть - его никто не замечает и не выключает, как тогда музыку. Проклятый джаз. Нил стоит над ним. Сигарета прилипла к нижней губе, пепел вот-вот сорвётся. – Тот негритос пытался тебя облапать? – спрашивает спокойно, как про домашку. Пятка продавливает бок. Боль поднимается до горла. – Нет... он просто... Голос тогда ломался. Тонкий, детский. Ремень снова режет воздух и кожу. Воздух вышибает. Сейчас под ногами прохладный кафель, холодильник гудит, но тело под футболкой помнит старый линолеум. Пальцы на спине Стива сжимаются ещё сильнее. Тот лишь чуть дёргается, но молчит. Стив не оборачивается, не дёргается. Он замирает. Внутри не страх, а тупое, вязкое удивление. Тело реагирует раньше головы: дыхание сбивается, горло сухо сжимается, и он тяжело сглатывает, ощущая, как по позвоночнику проходит холодная волна, смешанная с чем-то совсем неуместным. От этого тут же становится противно. От себя. От того, что в этом прикосновении есть не только резкость, но и странная, опасная близость, которую Стив, как назло, не хочет обрывать. Он не оборачивается сразу. Не потому что не может. Потому что боится увидеть. Но взгляд всё равно цепляет отражение в стекле холодильника. Тёмное пятно движения за спиной, слишком близкий силуэт. И зелёные глаза. Не полностью, не прямо. Обрывком. Как кадр, пойманный случайно. У Билли в глазах потемнело. Не злость в привычном виде, не ухмылка, даже не раздражение. Что-то глубже. Глуше. Как будто свет в комнате выкрутили вниз, и всё стало резче и опаснее. Стив это замечает мгновенно и ничего не говорит. Даже не пытается. В дверях появляется Макс с Лукасом. Она смеётся, куртка на ней сидит мешком, глаза лазурью мерцают от чего-то мощного, настоящего. Запрещённого по всем внутренним законам Харгроува. – Хочу к маме! К маме! Ты дерьмовый отец! – всплывает детский крик, сквозь который когда-то захлёбывался собственной слюной. Поверх накатывает хриплый полусмех Нила. – Да? К твоей мамочке-шлюхе? – он тогда наклонялся ближе, пахнущий потом и пивом. – Поедешь к ней за моря и будешь таким же педиковатым онанистом, как её новые выродки? Вали. Хоть сейчас проваливай. Пинок. Ещё один. Рёбра дрожат, как плохо прибитые доски. Билли хмурится даже сейчас, в магазине, вцепляется пальцами глубже в ткань, почти до собственной боли, чтобы не лопнуть от злости прямо здесь. – Я беспокоюсь о тебе, Билли, – голос тогда вдруг становился мягче. Почти нежным. Пятка всё так же вдавливала бок. – Я сделаю из тебя мужика. Ты ещё спасибо скажешь, сын. «Сын» режет сильнее ремня. Нил приседает на корточки, пальцы стискивают подбородок, заставляя смотреть в глаза. – Твоей маме на тебя плевать. Плевать, Билли, – говорит уже не грубо, а с каким-то кривым, чужим горем. – Бросила как голодранца и оставила на мне. Я, по-твоему, такого заслуживаю? Грудь стягивает так же, как тогда. Воздух становится вязким. Он моргает. Возвращается. Перед глазами - холодильник. Макс. «Неправильный» пацан рядом. Полки. Рука всё ещё мёртвой хваткой держит Харрингтона. Билли переводит взгляд на свои пальцы, будто видит их впервые. Отдёргивает руку и смотрит на Стива уже не как на единственное нормальное происшествие за последнее время, а как на что-то опасное, отталкивающее и неправильное. Все эти чувства, мелкие, бархатные твари под рёбрами, вдруг получают логичное объяснение: он стоит в той самой зоне риска, где начинается настоящий бунт против системы, вбитой в мозги вместе с лязгом ремня и чужими криками годами. Макс успевает заметить это движение. Улыбка с лица исчезает, глаза сужаются. Взгляд прыгает к Стиву, обратно. У обоих на лице один и тот же немой вопрос. «Ты что с ним тут делаешь?» Искра. Оголённый провод. В подвале, под ними, щёлкает и вспыхивает обогреватель. Электронный прибор плюётся огнём. – Чёрт! Чёрт, что за херня, кто его не выключил?! – МакКинни вскакивает и рвёт к источнику. Внутри у Билли к горлу поднимается знакомая грязь. Смешение чужих голосов, собственной ярости и постоянного присутствия этого Харрингтона в поле зрения. Он двигается к ним. Не броском. Именно размеренным темпом. Но в каждом шаге слышен хруст. – Я вроде говорил, – глухо произносит он, глядя на Макс, но хватая Лукаса за ворот, – с кем тебе не шляться. Пальцы впиваются в ткань, он дёргает парня ближе и прижимает к стеклу холодильника так, что банки изнутри отвечают звоном. Глаза Синклера расширяются. В них отражается один большой комок чужой ненависти и нездоровой агрессии. – Эй! – Макс тут же подлетает ближе, хватается за его руку. – Отстань от него! Он стряхивает её, даже не переводя на неё взгляд. В голове всплывает голос, совсем не его. «Эти люди воруют. Насилуют. Убивают. Они мусор. Слышишь?» Он почти слышит, как Нил шепчет это над ухом. С тем же выдохом. Тем же запахом. – Закрой рот, засранка, – вылетает сквозь зубы. Голос дрожит, но не от жалости. – Ты снова меня ослушалась. Макс чуть отступает, но глаза не опускает. Замечает Стива и машинально тянется к нему. Контакт повторяется. Пальцы вцепляются в его куртку не крепко, а как в единственное, что однажды уже вытаскивало из патовой ситуации. – Я общаюсь с кем хочу, – огрызается она, голос тоже плывёт, и она всё равно держит дистанцию, прячется за Харрингтона. – Ты не... – Ты нихрена не понимаешь, – перебивает он, даже не слушая, что будет дальше. Прижимает Лукаса сильнее. Пальцы дрожат на воротнике. Магазин вжимает их. И его, и Синклера, и дыхание за спиной, которое он узнает из тысячи. Вот его бы сейчас и стоило игнорировать. Правда, стоило. И вот тут внутри Стива что-то сдвигается окончательно. Тошнота, которая сидела в нём весь день - в библиотеке, в подвале, между коробками и чужими разговорами, - вдруг собирается в одну точку и превращается во что-то другое. В ясность. В долг. Он не может позволить этому продолжаться. Не может видеть Макс такой - маленькой, испуганной, сжатой в собственных плечах. Не может смотреть на Лукаса, который явно не заслужил оказаться в центре чужого срыва. Стив медленно поворачивается. Не рывком, чтобы не спровоцировать. Разворачивается и становится прямо перед Билли, перекрывая ему обзор. Кладёт руку ему на грудь. Не толкает. Просто останавливает, чувствуя под ладонью напряжение мышц и бешеный ритм сердца. – Билли. Голос выходит тише, нежнее. Строже. И всё равно почти просяще. – Хватит. Он смотрит прямо в лицо, не отводя взгляда, хотя внутри всё сжимается. В этих глазах всё ещё темно, и Стив не понимает, что именно там происходит. Не знает, что это: злость, боль, память, что-то ещё. Макс за его спиной цепляется крепче, будто чувствует, что это её единственная точка опоры. – Успокойся, – добавляет он уже твёрже. – Не делай глупостей. Магазин будто сужается. Холодильники гудят громче, свет кажется резче. Продавец за кассой замер, не решаясь вмешаться. Лукас делает шаг назад, но не убегает, и это только усиливает ощущение, что всё висит на тончайшей нити. Стив стоит между ними и чувствует, как его буквально рвёт на две стороны: тёмную, непредсказуемую энергию Билли перед ним и дрожь Макс за спиной. И впервые за долгое время он знает точно: если сейчас отступит, всё пойдёт не так. Поэтому остаётся. А Макс не задерживается. Она всегда чувствует момент кожей и уходит ровно тогда, когда дальше уже опасно. Стив ощущает это даже раньше, чем видит: её пальцы соскальзывают с его куртки. Легко, почти извиняясь. За спиной - движение, быстрый шорох ткани. – Я поеду на скейте. Бросает уже на ходу, не громко, но отчётливо. Лукас не спорит. Ловит её взгляд, кивает и тут же следует за ней, не оглядываясь. Дверной колокольчик звякает резко, будто рвёт воздух. Холод с улицы на секунду вваливается внутрь и сразу исчезает. Стив медленно убирает руку с груди Билли, будто только сейчас осознаёт, как это выглядит со стороны. Пальцы неохотно отпускают ткань, и в этот момент он замечает, как сильно всё это время был напряжён. В горле снова пересыхает. Он сглатывает шумно, почти неловко, и это движение отдаётся неприятным тянущим ощущением где-то под рёбрами. Напряжение никуда не делось. Оно всё ещё сидит в нём тяжёлым комком, остаточным теплом от чужой хватки, от того странного, неправильного ощущения, когда Билли дёрнул его за куртку. Ткань до сих пор кажется чужой, будто в неё впиталось что-то лишнее. Он не смотрит на Билли. Просто отворачивается к кассе и кладёт бутылку на прилавок. Пластик глухо стукается о поверхность. Продавец поднимает взгляд, смотрит странно - слишком внимательно, слишком оценивающе, будто пытается понять, что это только что было. Стиву плевать. Он достаёт деньги, расплачивается, не считая сдачу, и сразу отворачивается, не дожидаясь, пока кто-то что-то скажет. Бутылка холодная, неприятно обжигает ладонь. И это даже хорошо. Хоть что-то реальное. Он толкает дверь и выходит на улицу. Холодный воздух бьёт в лицо резко, почти грубо. Снег под ногами скрипит, редкие машины проезжают мимо, фары режут сумерки. Он делает несколько шагов от магазина, не оглядываясь, будто если замедлится, что-то снова потянет его назад. Он не ждёт Билли. Ему сейчас нужно пространство, воздух, тишина. Хоть что-то, где можно собрать себя по кускам. – Туши. Туши. – Джейсон сдёрнул чеку, ткнул огнетушитель в сторону рыжего язычка. Пена выстрелила коротко, резко, заглушила пламя и покрыла железо толстым белым слоем. Шипение оборвалось. В углу осталось мокрое, тяжёлое молчание и мёртвый корпус, который уже ни на что не реагирует. Лукас выскальзывает из рук Билли. Плечо уходит из хватки, ворот освобождается, Макс сразу подхватывает его, оттаскивает в сторону. Билли смотрит прямо, в точку. Лицо неподвижное, внутри гул. Не так всё должно было идти. В его привычке вспышка доходит до конца. Если сорвался, значит до удара, до хлопка, до раскрошенных в мясо костяшек. До момента, от которого у других в горле встаёт ком, а у него внутри наступает тишина. Сейчас ничего этого нет. Его остановили. Движение перехватили в середине. Пальцы разжались, голос оборвался, сцена не дозрела ни до драки, ни до швырка, ни до хлопнувшей двери. Внутри ощущение, что его выключили одним нажатием. Патрик и Джейсон уже притаскивают наверх обугленный обогреватель. Ставят перед Пигденом. Разит гарью и растворной пеной из баллона. – И что с ним теперь делать? – Патрик трогает корпус, тот уже остыл. Пигден лениво откидывается от спинки и поднимает глаза, смотрит на железо, переворачивает, прислушивается. Никаких признаков жизни. – В мусорку, – говорит он спокойно. – Всё. Свой ресурс отработал. Билли отворачивается, медленно выходит на выход. Колокольчик снова запел, снег под подошвами с хрустом поглощал шаги. Стив идёт молча, шаг за шагом. Билли смотрит ему в спину, пар вылетает изо рта короткими рывками. Повернётся?.. Не повернулся. Прямо двинул в школе, Макс и Лукас удрали. Он стоит и ничего не чувствует, кроме сдавленного тела. Обернулся и не стал возвращаться в школу, сразу за руль, что ложится в руки привычно. Поворот, дома, витрины, серые окна. Дорога лентой уходит вперёд, и мысли уезжают вместе с ней. Город быстро кончается. Пустырь, редкие и некоторые вовсе сломанные фонари, бетонные столбы. Вывеска с облезшими цифрами за галлон, три колонки, ржавый навес, под которым давно никто не прятался. Старая заправка несильно изменилась: снег наполовину прикрыл утечки ржавчины, бетон в трещинах, стекло в будке мутное. Здесь всегда немного слишком тихо. Мотор заткнулся. Билли остаётся за рулём, руки всё ещё на ободе. Перед глазами пустая площадка и никаких машин. Ветер срывает снежную крошку с краёв навеса, гонит по асфальту. Тишина плотная, без школьного шума, без голосов, без названий. То самое место, где раньше становилось легче. Сейчас становится не по себе. Каждый приезд сюда связан с моментами, которые хуже обычных дней. Тогда эта пустота спасала: можно было выдохнуть, отойти, не видеть никого, не слышать ни Нила, ни одноклассников, ни собственное имя. Сегодня осознание, что он опять сюда жалко приполз, отзывается внутри как очередное наказание. Он опускает лоб на руль. Металл холодный, но это не чувствуется, голова гудит сильнее. Выходит так: чтобы пережить втряску в магазине, ему понадобилось тихое место. Не драка и, не громкая музыка, а пустая территория, где можно просто посидеть и собраться. Осознание продолжает резать. Сильные не ищут укрытий. Сильные терпят до конца, не дают рукам дрожать, не убирают пальцы с чужого воротника, пока внутри кипит. Сильные не сбрасывают с себя напряжение на заброшенных точках, не высматривают взглядом безопасные зоны. Вся эта поездка внезапно выглядит слабостью, на которую он себе обещал не соглашаться. Билли выпрямляется, откидывается на спинку сиденья. Ладонью резко проводит по лицу. Вывод складывается медленно, но без вариантов. Больше он сюда не вернётся. Так и вышло, уже три дня как не думал об этих помоях. И не ясно, он ли выкинул это место, или его самого выкинули. Телевизор гудит на фоне, даже не как техника - как ещё один голос в доме, которому нет дела. На экране мелькает табличка лаборатории, за ней дым, пожарные, размазанные силуэты. Диктор спокойно сообщает, что у здания случился крупный пожар, дальше идут цифры, кто погиб, кто пострадал. Звук убран почти до нуля, но фразы всё равно протискиваются между стен. Билли сжимает пустую банку до хруста. Металл трещит, угол впивается в ладонь. Он бросает банку в мусорку, полотенце висит на шее мокрым кольцом, капли стекают на футболку. Не задерживается – идёт по коридору в сторону ванной, где всё провоняло дымом разных сигарет. На диване Сьюзен раскрыла перед Макс косметичку. Пластиковый корпус блестит, внутри аккуратно разложенные баночки и тюбики. Она чуть склоняет голову, смотрит на дочь, будто примеряет на неё каждый оттенок. – Взяла нам одинаковые, – говорит она мягко. – Тебе на тон светлее. Макс смотрит мимо, на щель между подушками. Улыбка выходит прямой линией, неподвижной. – Где отец? – спрашивает Билли из дверного проёма. Никакой интонации, только сам факт вопроса. У Сьюзен в лице оседает. Она машинально трогает волосы у виска, пытается быстро поправить всё, что не получается исправить годами. – На… встрече с коллегами, – В последнее время губы накрашены ярче, стрелки ровнее, но под тональным по-прежнему прорываются сеточки усталости, мелкие трещины. Билли переводит взгляд на Макс. Она в этот момент уже вцепилась пальцами в металлический замок на бархатном кошельке и разглаживает по нему старую царапину. Он сглатывает, отворачивается и исчезает в ванной. Защёлка щёлкает коротко, но в тишине эта деталь звучит отчётливо. Билли будто отключился. Сгорел. А Макс вновь навязчиво чувствует себя причиной этой отключки. Виновата она, виноваты её неправильные выборы. Рыжие выходные тянутся длинной, расползающейся полосой. С утра дом полупустой. Сьюзен возится на кухне, говорит по телефону тише обычного, периодически заглядывает в зеркало в коридоре, проверяет лицо. Макс сидит у окна, пальцем водит по запотевшему стеклу, выводит круг, два глаза, кривый рот. Вышло непонятное существо, она ладонью стирает его до разводов. В гараже Лапа спит над инструментами. Пару раз Макс спускается вниз – сесть на табурет, смотреть или покормить. Возвращается к себе, ложится поперёк кровати, листает старые журналы, не дочитывая ни одной статьи до конца. Включает одну кассету, через пять минут вынимает, вставляет другую. Музыка сменяет музыку, но внутри остаётся одинаковый гул. Ничто не цепляется. Внутри звучит тихое «потом», растянутое на весь день. Снизу хлопает входная дверь. – Ты куда? – Расслабься, Сьюзи, – отвечает Билли. От этого тембра по позвоночнику сползает уже знакомое напряжение. Макс на секунду зажмуривается, сжимает подушку, надеясь, что звук станет тише. – Я не на долго. Однако его «недолго» продлилось до позднего вечера. Макс сразу поняла по шагам. Входная дверь хлопнула глухо, с задержкой, будто её толкнули не с первого раза. Коридор наполнился запахом улицы и спиртного, тяжёлым, горьким. По полу прокатился один ботинок, ударился о стену и остался лежать. Макс села на кровати, спустила ноги на пол. Подошла к двери, приоткрыла её на толщину пальца. Из щели в коридоре тянуло светом и тенью. Силуэт Билли качнулся у входа. Куртка расстёгнута, рубашка сбилась, глаза блестят, движения раскручены, но не до опасной стадии – до той, где он ещё шутит и улыбается, хотя челюсть уже зажата. Рядом девушка. Он пропускает её вперёд, почти упираясь ладонью в спину. – Проходи, не стесняйся, че ты... – говорит он, голос мягче обычного, но в нём чувствуется усталость и алкоголь. Они исчезают в коридоре, туда, где начинается его комната. Сьюзен остаётся в гостиной на несколько секунд, опирается ладонью о спинку дивана, потом механически собирает с журнального столика две кружки, относит на кухню. Её это не касается. Макс закрывает дверь своей комнаты. Поворачивает замок до лёгкого щелчка и включает музыку обратно, уже без попытки подобрать трек под настроение – первую же кассету, что лежит под рукой, просто чтобы перекрыть надвигающийся и неприятный шум. Залезла под одеяло, тот же комикс, который уже читала до дыр. Обложка загрубела от постоянных прикосновений, корешок держится на честном слове. На страницах снова и снова Ванда и Пьетро: лабораторные коридоры, пробежки по крышам, очередная драка. В каждой сцене одно и то же – двое, которые всё равно остаются рядом. Чтение не помогает. Строки расплываются, диалоги теряют форму, лица героев на страницах вдруг кажутся слишком яркими для её комнаты, где все цвета выгорели. Макс кладёт комикс рядом, сползает глубже под одеяло, прячет туда подбородок и какое-то время просто слушает, как играет плёнка. Нила снова не было всю ночь. Часов в два Макс выбирается из-под одеяла, потому что горло пересохло и сердцу надо сменить комнату, иначе оно так и будет биться в одном и том же углу. Пол ледяной, доски местами скользят, местами притормаживают. Она движется по памяти, чтобы не задеть ничего лишнего. Включить свет опасно. Так страшно, что аж лёгким больно. До жути, что ломает кости, даже без прикосновений. Вода в кружке звенит об края. На несколько секунд становится легче – организм отвлекается на простое действие. По дороге обратно взгляд цепляет приоткрытую дверь в комнату Билли. Макс замирает. Потом осторожно, двумя пальцами, отводит дверь чуть шире. Внутри полумрак. Кровать сбита, простыня сползла на пол, клубком лежит у ножек. На ковре возле тумбочки – кружевной лифчик, одна туфля наполовину задвинута под стул. Билли растянулся поперёк матраса. Плечо обнажено, татуировка темнеет на коже; поверх линий – красные царапины. На груди лежит голова. Волосы закрывают лицо. Одна её рука свесилась вниз, тонкие пальцы почти касаются простыни, до пола не достают. Стоит запах перегара и женского парфюма. Макс проводит взглядом по этой картине целиком, ничего не выхватывая отдельно. Уже видела и ни раз. Он спит, пронеслось в голове. Дверь возвращается на прежнее место. В своей комнате она не включает свет. Падает на кровать, остаётся лежать на спине, глядя в потолок. Вспомнила, как весь прошлый день ощущала что-то стоящее и действительное. Как сбивалось дыхание и хотелось смеяться до слёз от странных, но таких милых привычек Лукаса. Перед внутренним взглядом всплывает, как он с улыбкой спорил с мальчишками, а потом повернулся к ней. Уже без смеха, внимательно, по-настоящему слушая любую ерунду, которой она делилась. Она знает: одного такого разговора или слишком долгого взгляда достаточно, чтобы Билли это заметил. Он замечает всё. И уж тем более того, кто не вписывается в его правила ни цветом кожи, ни голосом, ни взглядом. Для неё сейчас каждая дружба – стеклянная фигурка в руках. Хочется подержать, поставить на полку, полюбоваться, но в голове постоянно держится одно и то же: достаточно одного резкого движения, одной вспышки – и останутся только осколки, о которые порежутся все. Страшно. Глаза чуть увлажняются. Но ничего не происходит: веко тяжелеет, влага уходит обратно. Слёзы перестали выходить наружу, и в этом есть что-то особенно неприятное. Внутри застревает тяжёлый, неподвижный ком – не перерастает ни в истерику, ни в крик, а лежит, прямо как она - пластом. Утро. В коридоре уже нет неуместного запаха духов, и каблуки тоже исчезли вместе с ночью. Билли стоит у окна голый по пояс, чешет шею, красную до ключицы. Плечи напряжены, лопатки двигаются рывками Макс выходит из комнаты и по привычке замирает на пороге. Первое желание – обратно, под одеяло, спрятаться за дверью. – Подглядывать нехорошо, – хрипло бросает он, даже не оборачиваясь. Всё так же смотрит в стекло, где вместо вида – только серое небо и облезлый двор. – Не подглядывала, – отвечает она, сжимая ладонями подол толстовки. – Только дверь закрыла. Он специально не закрывал. Оставил щель, будто что-то доказывал этим пустому коридору. Молчание растягивается. Макс смотрит на его профиль, на синеватую тень под глазом, на свежие красные следы на шее. В голове невольно выстраивается фраза: "Сейчас можно поговорить". Он же меняется. В последнее время меняется. Люди вообще меняются, так всегда говорят. – Билли, я... Лукас не... – начинает она. – Заткнись. И больше ко мне не обращайся, – обрывает без крика. Просто ставит точку. Он выходит из коридора, дверь в его комнату захлопывается коротко. К обеду его уже нет в доме – ни куртки, ни кроссовок. Только пара следов на коврике у двери. Макс снова становится тяжелее дышать. День провисает, как сырой ватник. Сьюзен где-то между кухней и спальней, говорит по телефону, смеётся в нужных местах, но в паузах ходит медленнее. Новости сменяются сериалами, сериалы – рекламой таблеток от всего сразу. Макс ходит по дому кругами: кухня – комната – гараж. В комнате хватает книгу, читает две страницы, откладывает. Пытается сделать уроки – открывает тетрадь, долго смотрит на заголовок и закрывает обратно. Музыку включает и тут же убирает звук. Ничего не раздражает и ничего не радует. Всё ровное, как плоский серый экран. Ближе к вечеру она спускается к Лапе. В гараже пахнет маслом и металлом. Собака сразу подбегает, трётся боком о её колени. Поджимает чёрные уши, заглядывает снизу вверх. Макс на коробке, гладит Лапу по голове, по шее. В ответ хвост бьёт чаще. Снаружи небо темнеет до густого фиолетового, который почему-то не переходит в чёрный. Снег застыл – в воздухе ничего не летит, просто лежит слоями на крышах и железе. Макс смотрит перед собой, в какой-то безличный угол гаража. Уголок губ чуть двигается вверх – слабая, почти невидимая улыбка. Не столько собаке, сколько тому, что хотя бы кто-то радуется её появлению так открыто. Лапа смотрит на неё именно тем взглядом, из-за которого хочется просыпаться и бежать в школу. Чтобы видеть этот взгляд уже в глазах человека. Единственного, кто кажется способен согреть такую ледяную броню. Стук в железную дверь сбоку режет по тишине. Лапа вздрагивает, тихо рычит, потом затыкается. – А… это ты тут сидишь, – голос тянется сверху, ещё из проёма. Оборачиваться не хочется. Хочется раствориться здесь, в этом холодном гараже, в собачьей шерсти, в запахе ржавчины, и чтобы никто не трогал. Но шаги всё равно идут ближе. Нил шмыгает носом, закрывает за собой дверь, тяжесть железа отдаётся в стенах. Он подходит, останавливается рядом, смотрит на Лапу. Про этот разговор у них уже была длинная, тяжёлая серия слов. Тогда Билли встал между, принял всё на себя, сказал, что собаку притащил сам. Продолжения Макс не слышала и не видела, но всё знает. Знает, по синякам, по тихим всхлипам из его комнаты, которые никто никогда кроме неё не слышал. По дрожащей губе, каждый раз, как она произносит "Мама". Сейчас Нил цокает языком, прислоняется ладонью к стене. – Максин, – произносит он спокойно. Она чуть плотнее прижимает к себе Лапу, гладит её по спине, не поднимая головы. – Я вас слушаю, – отвечает коротко. – Ты же помнишь о нашем секрете, да? – он чуть наклоняется вперёд, взгляд уводит в сторону, будто сам от себя. – Сьюзен не должна знать. Макс кивает. Неуверенно, но достаточно отчётливо, чтобы это можно было принять за обещание. Лапа поджимает хвост и сильнее прижимается к её ноге, будто тоже понимает, о чём речь. – Молодец, – его ладонь опускается ей на голову, медленно проводит по волосам. Кожа под пальцами стягивается, Макс внутренне сжимается, но остаётся на месте. Сидит неподвижно, терпит это прикосновение, пока оно не заканчивается. Он уже поворачивается к выходу. На секунду кажется, что всё. Она практически слышит собственный выдох, который готов сорваться. Но Нил задерживается в проёме, бросает ещё один взгляд через плечо. Поправляет куртку, нервно чешет руку и, – Знаешь, – говорит тихо, без привычной жёсткости, – всегда хотел дочь. Повезло нам с тобой, да? Какое-то время он просто на неё смотрит, а потом железная дверь закрывается глухим звуком. Глаза Макс остаются на том месте, где только что стоял его силуэт. Сначала замирает, потом идёт трещинами. Первая капля скатывается по щеке так неожиданно, что она даже не успевает стереть её сразу. Потом вторая. Через секунду лицо уже влажное и солёное – будто кто-то незаметно повернул какой-то внутренний кран. Лапа прижимается ещё ближе, тычется носом в её руки. Макс тут же прячет лицо в собаке, зажимает рот, чтобы не было слышно ни одного звука. А снежинки действительно таят, и все разной формы. Под этим же снегом на свалке старенький обогреватель. И след чужой помады на рубашке охранника банка, что никак не поддаётся стирке.