Пока никто не видит

Робин сидит на подоконнике длинного школьного коридора. Зимний свет лезет ей прямо в лицо, цепляется за веснушки, за пушок на щеках. Одна нога свисает вниз и лениво болтается в воздухе. Джинсы на ней, как всегда, огромные, чужие на вид, и ткань у кромки уже потемнела от сырости - она вечно волочится по полу, собирает на себя снег, грязную воду, школьную пыль, как будто у Робин личная война с сухими штанами. Стив сидит на полу рядом, спиной к батарее, и смотрит на её щиколотку, на то, как та дёргается в одном и том же ритме. Смотреть больше особо некуда. Коридор пустой, уроки ещё идут, за дверями иногда глухо взрывается чьё-то коллективное «ха», потом снова тишина. – Ладно. А на бал-то ты с кем пойдёшь? В голове у него сначала вообще ничего не происходит. Вопрос влетает и просто остаётся стоять посреди этой пустоты. – Ни с кем, – отвечает он после паузы. – Я туда не пойду. Робин тяжело вздыхает, устраиваясь на подоконнике ещё развязнее, как кошка. Крутит в пальцах его ключи от машины, разглядывает царапины на металле, цепляет ногтем брелок. – Типично для тебя. – А ты чего ждала? – Стив не шевелится, всё смотрит в одну и ту же точку на полу, где краска на плитке стёрлась до серого. – Меня от этого всего мутит. И... звать некого. Последнее он договаривает уже тише. Не потому что стесняется. Просто фраза сама садится ниже, как будто понимает, куда попала. Робин перестаёт крутить ключи всего на секунду. – Тэмми Томпсон, кажется, давно на тебя засматривается, – бормочет она с хрипотцой, будто между делом. – Нормальная вроде. Стив наконец поднимает на неё глаза. Большие, внимательные. Выражают сомнение: шутят ли над ним или диалог серьёзный. – Кто? У Робин срывается тихий смех. Она прикрывает рот ладонью, отворачивается к окну, но плечи всё равно выдают. Стив не улыбается. Наоборот, начинает смотреть на неё ещё внимательнее. – Чего? Робин выпрямляется, прикусывает губу, склоняет голову к плечу и смотрит уже прямо. – Вот видишь, Харрингтон. Ты из-за этого чудовища в кожанке вообще никого вокруг не замечаешь. Стив отводит подбородок, и в лице у него сразу проступает эта оскорблённая защита. – Ты... – Кстати, – перебивает Робин и резко наклоняется ближе, локтями упираясь себе в колени. – Почему сам его не позовёшь? Солнце бьёт ей в спину, высвечивает силуэт, но всё равно проигрывает этой наглой улыбке во весь рот. Стив качает головой почти сразу, слишком быстро для безразличия. – Очень смешно. Может, тогда ты пригласишь эту свою Тэмми Томми. Или как там её вообще... Последние слова уже нервные. Сыпятся криво. Он и сам слышит, как глупо это звучит, и от этого только сильнее злится. Робин перестаёт улыбаться. Лицо у неё собирается моментально, как дверь, которую только что захлопнули. Спина выпрямляется. Она протягивает руку с его ключами вниз, ему в лицо. – Спорим? – спрашивает она спокойно. – Приглашу. Как нехуй вообще. – Почему ты?.. --- – Почему ты ещё тут? – спрашивает Нил, опираясь рукой в дверной косяк и прямо глядя на Макс. В прихожей тусклый свет, пол в разводах от ботинок, кофта Сьюзен висит на крючке набок. Она сама на секунду теряется. Билли уже нет - выехал в школу, даже не спросив, едет ли она с ним. Пальцы мнут край рюкзака, плечи чуть поднимаются. Улыбка выходит натянутой. Шнурок на одном кеде болтается, а она даже не наклоняется его завязать. – Я сама захотела пройтись пешком, – выдаёт она и почти сразу добавляет: – С Оди. Макс отлично знает, что будет с Билли, если сказать правду. – Понятно, – Нил вздыхает, вытирает уголки рта. – Ступай тогда. Дверца синего Camaro хлопает глухо уже на школьной парковке. Мотор рычит привычно, машина вкатывается между рядами других, на капотах которых уже лежит тонкий снег. В школе кислород раздражает ещё до входа. Жёлтый пластик шкафчиков, чужие голоса, запах дезинфекции - всё давит на виски. Глаза красные, голова гудит, но это состояние терпимее, чем мысли на трезвую. Под ногами серый линолеум, местами протёртый до пятен, и каждый шаг отзывается в черепе. Билли идёт по коридору уверенно. Толкает Томаса плечом так, что тот сбивается с траектории и высыпает тетради на пол. Даже не оглядывается. Листы разлетаются, кто-то перешагивает через них, кто-то хмыкает, а он уже дальше. Крисси замечает это сзади. На секунду останавливается, подхватывает пару книжек, протягивает их Томасу. На форме у неё аккуратно висит значок команды, пара прядей выбилась из причёски и липнет к щеке. – Всё нормально? – тихо спрашивает она. Тот смотрит странно, с каким-то предупреждением в глазах, собирает оставшееся и почти бегом уходит. Она остаётся посреди коридора ещё на пару ударов сердца. Потом взгляд срывается ему вслед. Догоняет, касается его плеча. – Билли. Обычно ему хватает услышать её голос, чтобы автоматически чуть отпустить челюсть. Но сегодня этого не происходит. Он оборачивается - глаза жёстче, чем в последние дни. Ни вопроса, ни приветствия. Только короткий кивок: говори. – Привет, – улыбается она, выпрямляясь и не зная, куда деть руки. Пальцы цепляют ремешок сумки, подтягивают его выше. Он прислоняется к стене рядом, скрещивает руки. Ждёт. Спиной закрывает кусок плаката о рождественской ярмарке. – Может... после первого на качели? – выдыхает она. – Погода нормальная, ещё не совсем мороз. Музыка из колонок вдалеке съедает половину слов. Сквозь рождественский гимн пробиваются голоса Джейсона и Патрика. Они уже идут по коридору, замедляют шаг, замечая, как Крисси стоит напротив Харгроува. Их смех приближается, по полу цокают кроссовки. Билли переводит на неё взгляд по-новому. Не на лицо, а ниже. Юбка, колготки, талия. Всё, что раньше было просто фоном, внезапно складывается в удобную картинку: симпатичная девочка, правильные формы. Уголок губ приподнимается. Картина собирается быстро: за спиной - его кенты, впереди - бывшая Карвера, которая теперь тянется к нему. Он разворачивается, даже не потрудившись придумать объяснение. – В другой раз, – бросает коротко. И идёт к ним. Шаги у него спокойные, спина прямая, всё как и задумано. Джейсон и Патрик обмениваются быстрым взглядом. Удивление в нём есть, но рядом с ним уже стоит заметное удовлетворение. В их глазах это наконец похоже на порядок. Глаза Джейсона всё равно на секунду цепляются за Крисси. Лицо у неё потерянное, взгляд проваливается в пол. Он сглатывает, но всё равно хлопает Билли по плечу и делает шаг к нему, а не к ней. Они оседают у привычного места - рядом со служебным входом и закрытым бассейном, где постоянно сыро и пахнет хлоркой. Плитка здесь всегда чуть влажная, по стене тянется ржавая полоса от старой батареи. – Мы с мамой и мелкой оленей из бумаги вырезали, – Патрик чешет переносицу, показывает пальцы, облепленные блёстками. – Интересная муть, если честно. – У тебя всё муть, – фыркает Билли, забирает у него сигарету, щёлкает зажигалкой. Огонёк выхватывает его профиль, и тень от носа ложится на щёку. – Парни, а давайте завтра у меня зависнем? – Джейсон прислоняется к стене, кидает быстрый взгляд в коридор, не идёт ли кто из учителей. – Предки всё равно будут заняты. – Смело, – Билли кивает первым. В этом согласии нет никакого желания тусоваться. Просто ещё один способ громче утвердить нужную сторону. У Патрика в глазах вспыхивает что-то детское. Для него это и правда просто долгожданная тусовка. Мотивов остальных он не считывает, хотя ни Джейсон, ни Билли делают это вообще не ради досуга. В библиотеке зелёные глаза больше не срываются в сторону стола, где сидит Стив. Он проходит мимо, на ходу бросает кому-то «подвинься», говорит громче, шутит жёстче. Столы стоят как всегда, свет падает одинаково, но сам он будто прокладывает себе новый маршрут, где Стива нет. Любую реплику можно было бы сказать мягче, но он каждый раз выбирает то, что оставляет царапину. – Да ладно, не куришь? – улыбается девчонке с банкой колы в руках. – Значит, что-то другое в рот берёшь. Соседки краснеют и смотрят в стол. Патрик гогочет, толкает его в плечо, Джейсон чуть улыбается, впитывая эту маску спокойно, почти с облегчением. Для них обоих это и есть зона комфорта. Так проходит понедельник. Потом вторник. Дальше всё закрепляется. В машине за школой меняются лица на пассажирском сиденье. Разные куртки, разные волосы. Одни и те же сцены: музыка, тёплое запотевшее стекло, чья-то рука на его ширинке, чьё-то имя, которое не задерживается в голове дольше пары секунд. Шевелятся только силуэты. Не девушки. Вечером в другом конце города лучше не становится. Он, Джейсон и Патрик таскаются с какими-то другими «орлами» или с девчонками, которых ещё не успели отметить для себя. Меняются только кварталы, номера домов и подъезды. Если в коридоре Крисси пытается подойти, он бросает сухое «не сейчас» и сворачивает в другую сторону. На Макс взгляд не задерживается вообще. Она стала частью дома. Такой же немой и бездушной, как стена в прихожей или дверца холодильника. Про Стива он договорился с собой не вспоминать. Получается хуже, чем хотелось бы, но внешне этого не видно. Сердце всё равно предательски сжимается, когда периферийным зрением он ловит его каштановые волосы. Очередной школьный день сменяется послеобеденным временем. Комната Джейсона. Внизу гул - Карверы принимают каких-то родственников. Доносится звон посуды, редкий смех, тосты вперемешку с разговорами о работе. Салфетки с кружевными краями, золотые приборчики, чужие голоса, от которых хочется закатить глаза ещё до того, как они договорят. Наверху воздух уже другой: приоткрытое окно, тяжёлый сладковатый дух травы и дезодоранта. Шторы иногда шевелятся от сквозняка, пепел в пепельнице уже на грани, чтобы посыпаться на шелковистый ковёр. – Затягивайся смелее, Харгроув. Хороший сорт, – Патрик протягивает косяк. Билли откидывается к ровной стене и делает долгую тягу. Горло сушит, глаза начинает щипать, но разом становится легче. Джейсон рядом сползает вниз, упирается затылком в стену, расстёгивает верхнюю пуговицу поло. – А я подумал, – он тычет пальцем себе в грудь. – Похер на неё. Столько девушек... и чтобы я, понимаешь? – опять тычет, чуть промахиваясь. – Из-за какой-то пучеглазой киснул? Смеётся слишком громко. Смех в любую секунду может переломиться в плач, но он этого не допускает. Патрик кивает в такт Super Freak. Плечами подыгрывает басам, неестественная улыбка так и не сходит с лица. Билли передаёт косяк, снова затягивается, смотрит в потолок. В висках гудит, напряжение в груди медленно размывается. Под зелёным окружающие вещи начинают сползать, линии мягко плывут. – Да, плевать, – произносит он. – Я вообще не парюсь. Уже и имена не запоминаю... – Больной, – Джейсон смеётся и заваливается боком. Голова оказывается почти у него на коленях. Билли чувствует это сразу - тяжесть, тепло, запах золотых волос. Внутри всё неприятно сжимается. Отодвинуться значило бы признать, что его это задело. Он остаётся на месте, только взгляд уводит в сторону. Обои белые, в мелкую тёмную точку. Пальцы сжимаются в волосах на затылке так сильно, что кожу стягивает. Дым начинает брать плотнее. – Убойная штука. Прямо всерьёз, – выдавливает он. – Ага, – Патрик сползает на пол и продолжает двигаться в такт уже другой песне. Трек переключается, и в комнате начинает тянуться Do You Really Love a Woman. – Выключи, – стонет Джейсон и накрывается подушкой. – Я сейчас реально рыдать начну. Билли замирает на секунду. Слова и мелодия щёлкают по нерву. Он молча вслушивается и даже не замечает, как дрогнули кончики пальцев. – Bryan Adams - паражняк второсортный... – бурчит он, утыкаясь взглядом в угол комнаты. Патрик хмыкает, но трек всё равно держит ещё пару секунд, прежде чем наконец переключить. Домой Билли возвращается помятый. Макс выходит в коридор как раз в тот момент, когда за его спиной хлопает дверь. Шаги у него небрежные, куртка съехала набок, глаза красные. Она разворачивается к нему, сначала сбегает в комнату, что-то хватает, а потом возвращается уже со звездой в руках. Деревянной. Краска на гранях ободралась, один лучик сколот. – Почему ты её выкинул? – спрашивает сразу. Ни «привет», ни попытки сделать вид, что всё нормально. Голос дрожит больше от обиды, чем от страха. Билли переводит взгляд на звезду. В мусорке она смотрелась логично - кривой, ненужный кусок дерева. В руках Макс выглядит уже иначе. Он дёргает плечом, и куртка съезжает ещё ниже. – Тебе-то что? – говорит устало. – Хочешь эту кривую безделушку - забирай. Слова падают легко, он делает это не для того, чтобы закрыть «гештальт» или развести драму. Просто самым лёгким выходом казалось выкинуть. Всё и себя вместе с этим. – И заберу, – Макс морщит нос, брови стягиваются. Сил держать рядом его состояние уже нет. Она разворачивается и рвёт к выходу. Дверь хлопает. Тишина снова затягивает дом. Билли идёт в комнату, едва дотаскивая ноги, и падает на кровать лицом в подушку. Куртку снять не получается - рука застревает в рукаве, и он бросает попытку. Пальцами нащупывает деревянный край кровати. Сжимает его, водя большим пальцем по шершавой глади. – А вот A-ha... нормальная группа, – бормочет куда-то в ткань. – Take on me... Слова выходят сипло, и на выдохе. Песня застревает в голове, и под неё он проваливается в сон. Дни юного декабря скатываются в одинаковые дорожки. Снег сначала ложится тонкой коркой на крышах автобусов и заборах, потом нарастает слоями. На спортплощадке белеет сетка на кольце, ступеньки у входа сужаются из-за намётанных сугробов. Школа постепенно обрастает гирляндами, бумажными снежинками и плакатами. На дверях кабинетов появляются кривые Санта-Клаусы, в коридорах висят бумажные цепочки, у админкабинета ставят пластиковую ёлку. Билли двигается по этим декорациям, не меняя маршрутов. Из раздевалки в зал, из зала в коридор, мимо одних и тех же лиц и одних и тех же дверей. Руки делают своё: берут мяч, толкают двери, держат сигарету. Внутри всё это ощущается как давно выученный маршрут, который он повторяет на автомате. Пока в один день Крисси всё-таки не удаётся его вытащить. В спортзале под конец тренировки всё тянется, как мокрая простыня. Билли бежит по площадке, стопы отбивают по паркету ровный ритм. Мяч несколько раз оказывается в руках Стива - тот уходит в сторону, делает свои аккуратные передачи. Каждый раз, как мяч летит к Харрингтону, Билли выпрямляется, но даже не делает попытки перехватить. Не врезается, не лезет в лицо. Просто смещается ближе к Джейсону, подбирает подборы, кидает свои броски и делает вид, что так и надо. Стив ощущается где-то на краю обзора, как точка, которую глаз всё равно цепляет. Билли заставляет себя смотреть мимо. Свисток. Тренировка заканчивается. Команда расползается в раздевалку. Там уже привычный хаос: хлопки железом, летят футболки, кто-то орёт до самого эха. Пар из душевой тянется плотной тучей, по плитке шлёпают босые ноги. Пара парней носится с полотенцами, лупит ими по чужим спинам и ржёт, перекидываясь ругательствами. Билли у своего шкафчика, в одних шортах. Волосы ещё не до конца высохли после душа. Он полуприсел, роется в сумке, на автомате меняет кроссовки, даже не поднимая головы. И в этот момент дверь раздевалки резко распахивается. Стив стоит у своего шкафчика и медленно натягивает футболку, будто специально тянет время. Руки двигаются на автомате, мысли - нет. Он слышит всё ещё до того, как успевает понять, что именно происходит. Голоса. Снаружи коротко хмыкает кто-то из проходящих, и через секунду в эту шумную коробку буквально влетает Крисси. В форме, с расправленными плечами, с лицом, в котором не осталось ни капли привычной мягкости. Её сразу же встречает волна удивлённых возгласов. – Ого, Каннингем, у нас тут вообще-то не та смена! – Эй, леди-спорт, заблудилась? – Закройте кто-нибудь дверь, а то стесняться придётся. Она пробивается вперёд, не смотрит ни по сторонам, ни под ноги. Локтем отодвигает чью-то голую руку, кому-то наступает на полотенце. Один из парней, прикрываясь им до пояса, машинально пятится к стене и сдавленно фыркает. – Серьёзно? – выдыхает кто-то, хватая футболку, чтобы хоть как-то прикрыться. Кто-то специально не прикрывается, ухмыляется, растягивая момент. Крисси ни на кого не реагирует. Двигаться через десяток раздетых пацанов всё равно что идти против воды, но она идёт, почти не замедляясь. Плечо задевает чью-то грудь, мимо проносится мужской смрад Old Spice и резины. Она выходит к ряду шкафчиков, где, как назло, уже стоят Джейсон и Патрик. Джейсон опирается спиной о металл, футболка перекинута через плечо. Когда он видит Крисси, глаза распахиваются шире. Губы сами начинают складываться в привычное «детка», но слово застревает в горле. Он только проводит языком по зубам, перекатывая паузу, и молча смотрит. Патрик моментально стягивает полотенце выше, отворачивается на полсекунды, потом снова поглядывает на неё украдкой, не понимая, куда деть руки. Крисси останавливается прямо перед Билли. Он, в отличие от всех, остаётся абсолютно спокойным. Не дёргается, не тянется за футболкой, не пытается прикрыться. Стоит, засунув руки в карманы шорт, и смотрит на неё как на помеху, которую сейчас придётся выслушать. Вид у него такой, будто он делает одолжение уже одним тем, что не ушёл. – Надо поговорить. Сейчас, – говорит Крисси, складывая руки на груди. Подбородок поднят, но по тому, как трясутся пальцы, видно, что её всё это дико выбивает из колеи. – О чём, Каннингем? – отвечает он лениво. Не «Крисси». Не «Хвостик». Не «куколка». Фамилия звучит как дистанция, поставленная без лишних объяснений. Он отворачивается и начинает натягивать футболку, всем видом показывая, что разговор для него факультативный. – О твоём свинском поведении, – выдаёт она. Голос срывается, но держится. – Моя подруга там в слезах... Ты совсем с ума сошёл, что ли? Она дёргает его за рукав. Не сильно, но достаточно, чтобы он развернулся. Билли бросает на неё взгляд снизу вверх. Взгляд сухой, почти без жизни. – Твоя подруга так себе, – произносит он ровно. Слова выходят одним куском, он даже не делает паузы. На секунду под рёбрами шевелится что-то знакомое, тот самый медленный, въедливый слой аутоотвращения, но он привычно решает, что это нормально. Что так и должно быть. Позади Джейсон не сводит с неё глаз. Его уже давным-давно «отпустило» после расставания, он успел тоже погулять, с кем только не. Но видеть её сейчас, в этой тесной, потной раздевалке, с таким лицом - в груди неприятно дёргается. Он сцепляет пальцы в замок за спиной, чтобы не выдать этого ничем. – Билли. Я думала... мы друзья, – говорит Крисси. Уголки рта дрогнули, плечи чуть сползают вниз. Сзади тут же кто-то хихикает. – О, как мило, – слышится из душевой. Пара парней смеётся уже открыто, присвистывает. Билли ухмыляется, разворачивая в руках куртку. – Да что ты? Правда? – он чуть наклоняется к ней. – Может, тогда пригласишь на ночёвку? По-дружески. Он смещается ближе, сокращая дистанцию. Голос звучит мягко, почти обольстительно, но в глазах уже стекло. – Не успела остыть к Джейсону и уже ко мне лезешь. Хороший же у тебя аппетит, – добавляет он, специально делая акцент на последнем слове. Так больнее. Эта его поза сразу режет глаз. Как будто он специально делает вид, что ему всё равно. Как будто это не разговор, не чужая обида, не его собственная грязь, а очередной спектакль, который он сейчас отыграет и уйдёт за кулисы, даже не запыхавшись. У Стива под рёбрами неприятно стягивает. Не ревность. Даже не злость. Что-то тяжелее и тупее. Будто он случайно встал слишком близко к чужой аварии и теперь слышит, как металл ещё скрипит. Он не улавливает каждое слово. Да и не надо. Хватает тона. Билли говорит ровно, холодно, с этим своим выверенным нажимом. Каждое слово - с расчётом. Крисси держится, но пальцы уже дрожат, и это видно даже отсюда. Видно, как она изо всех сил не даёт себе развалиться прямо здесь, посреди мокрого кафеля, пара из душевой и этого тупого, голодного смеха вокруг. Стив отводит взгляд. Смотрит в металлическую дверцу шкафчика, в своё отражение - размытое, кривое, с полосой света по щеке. Смотреть на них не хочется. Не потому что неинтересно. Хуже. Потому что слишком понятно. Раздевалка взрывается смехом. Кто-то громко «оукает», кто-то стучит кулаком по шкафчику, подыгрывая. Джейсон, будто обожжённый, рефлекторно сжимает пальцами локоть Билли. Пальцы только успевают сжаться, но Билли уже отдёргивает руку, не отрывая глаз от Крисси. Она побледнела, челюсть сжалась. На секунду кажется, что сейчас развернётся и уйдёт, проглотит это так же, как проглатывала многое до этого. Или заплачет прямо тут, чего, может, Билли от неё и добивался. Но нет. Рука, крепкая из-за тренировок, поднимается быстрее, чем кто-либо успевает вмешаться. Пощёчина выходит тяжёлой и чёткой. Ладонь бьёт по скуле, захватывая зону уха. Голова Билли дёргается в сторону, волосы взлетают, щека тут же наливается цветом. Шум в раздевалке на секунду падает. Даже вода в душе как будто начинает литься тише. – Я ошибалась, Харгроув, – произносит она глухо, но каждый слог звучит отчётливо. – Всё-таки ты отвратительный. Она разворачивается и идёт к выходу. Спина прямая, шаги быстрые. Кто-то успевает отскочить с дороги, прижимая к себе полотенце. Гул поднимается снова. – Вот это да... – Нихрена себе. – Ты видел, как она ему влепила? И вот тут Стива накрывает по-настоящему. Не из-за самой пощёчины. Не из-за сцены, не из-за того, что кто-то кого-то унизил на глазах у десятка пацанов. А из-за Билли. Из-за того, как он это делает. Будто нарочно. Будто ему мало просто испортить, он обязательно должен добить. Рушит всё, что к нему тянется: людей, отношения, любую попытку приблизиться. Ломает, крошит, отшвыривает - и стоит потом с таким лицом, где всё это его естественная среда, его способ держать осанку, его форма дыхания. У Стива в груди поднимается тяжесть. Сердце начинает биться быстрее. Хочется отвернуться, выйти, исчезнуть из этого пространства, но всё равно остаётся. Кто-то ржёт ещё громче, кому-то уже не смешно. Пара парней переглядывается, один шепчет другому что-то в ухо. Билли проводит ладонью по щеке, проверяет. Не отшучивается, не несётся следом. Просто выпрямляется, натягивает куртку до конца и делает вид, что ничего не случилось. На выходе из раздевалки троица собирается вместе. Коридор уже пустеет, где-то вдалеке слышно, как Пигден закрывает спортзал. Джейсон шагает рядом, челюсть напряжена. Патрик чуть сзади, с потерянным видом, как будто его втянули в сцену, которую он вообще не собирался видеть. А ещё он скучал по Крисси, но этим двоим в жизни бы не признался. – Ты перегнул, – выдыхает Карвер, не глядя в сторону. Не как упрёк. Как факт. – И что? Тоже собираешься мне врезать? – тянет Билли. Голос ленивый, но уже готовый. Джейсон поднимает на него взгляд, какое-то время просто смотрит. Руки в карманах, пальцы внутри сжаты в кулаки. Плечи поднимаются, потом медленно опускаются. – Нет, – говорит он. – Нет. Звучит это больше как напоминание себе, чем как ответ Билли. Повисает небольшая пауза. – Ладно. Завтра всё ведь в силе, да? – Джейсон переводит тему почти насильно. Патрик оживляется, будто его щёлкнули выключателем. – Ага, – кивает он. – Народу будет много. Я позаботился. Билли тоже кивает, цепляясь за эту бытовую фразу как за спасательный круг. Они идут дальше по коридору, каждый уже у себя в голове. У Билли щека ещё пульсирует. Всё помнит удар. Стив остаётся один. В какой-то момент замечает, что больше не слышит рядом дыхания, кроме своего. Сидит на скамье, локти в колени, ладони свисают между ног. Смотрит в пол. На белёсые следы от мокрых ступней, на прилипший к кафелю волос, на тёмную нитку у ножки шкафа. В горле сухо. Вдохи идут глубже и всё равно не дотягивают. В душевой ещё капает. Ровно и упрямо. Как будто у этой школы даже вода не умеет вовремя заткнуться. На соседней лавке забытая майка. Серая, вывернутая, скомканная. Стив цепляется за неё взглядом, потом за собственные кроссовки, потом снова в пол. Голова не пустая, наоборот. В ней слишком тесно, и потому он держит её опущенной, будто если поднять, всё это начнёт лезть наружу прямо через лицо. Смех до сих пор не выветрился. Не тот, что в раздевалке стоял после пощёчины - тот уже осел вместе с паром и хлоркой. Теперь иной, липкий, девчачий, случайно услышанный раньше в коридорах, на парковке, у автомата с напитками, в библиотеке. Смешки, голоса, эти дурацкие головы, склонённые ближе, когда они думают, что никто не видит. Он почему-то помнит даже рукава. Красный. Белый. Джинсовый. Чьи-то ногти по жестянке банки. Блеск на губах. И то, как Билли наклонялся к ним с этим лицом, которое всем кажется приглашением, пока не становится поздно. Пока он не поглотит и не выплюнет. Стив медленно проводит ладонью по рту. Кожа под пальцами горячая. Челюсть держится слишком крепко, и от этого уже тянет к вискам. Он наклоняется ниже, упирается лбом в сцепленные руки. Плечи под футболкой поднимаются и опускаются неровно, никак не найдут один ритм. В углу валяется пустая бутылка из-под спортивного напитка. Кто-то наступил на неё раньше, и теперь в боку у неё вмятина, будто её долго держали в кулаке. Стив смотрит на неё дольше, чем нужно, потом отводит глаза. Всё вокруг слишком говорящее. Даже мусор. Рука сильнее стягивает ткань шорт, и прямо в этот момент, в мерзком контрасте с его нынешней пустотой, с этой выжженной попыткой Билли сжечь вообще всё к чертям, всплывает другой. Тот, которого Стив, назло себе, всё-таки успел увидеть. Не этот, с мёртвым лицом и ртом, полным стекла, а тот - смущённый и тёплый. Тот, который держал его за руку так, будто сам не понимал, что делает, но отпускать уже не хотел. Тот, который улыбался ему под окном с таким тихим, настоящим теплом, что смотреть на это было почти больно уже тогда. Сердце на секунду замирает. Стив резко жмурится и крепко впивается зубами в кожу на руке. Блядская мерзость. Какого чёрта он вообще это помнит. Какого чёрта именно это лезет сейчас, а не всё остальное, за что было бы проще зацепиться и спокойно его ненавидеть. Утро в школе ещё толком не началось, а коридоры уже жили бодрой жизнью. Ватманы с приглашениями, кто-то орал через весь холл, у автомата с колой очередь из тех, кому обязательно надо было схватить сладкую дрянь до первого урока. Стив стоял у шкафчиков вместе с Робин. Точнее, Робин стояла, а он просто оказался рядом, потому что с утра ещё не до конца проснулся и не успел придумать, куда себя деть. Она болтала что-то про этот дурацкий спор, про свою безупречную репутацию обольстительницы, сама же над этим фыркала, качала головой, а потом вдруг замолчала на полуслове и выпрямилась. Тэмми Томпсон шла по коридору с двумя девочками из хора. Волосы уложены, как всегда, лицо свежее, будто она не в школу пришла, а на фотографию из выпускного альбома, где все притворяются, что у них впереди идеальная жизнь. Она смеялась, чуть запрокинув голову, и на шее у неё качался тонкий крестик. Робин рядом резко перестала играть в Робин. Это Стив заметил сразу, по тому, как она вдруг перестала разваливаться. Вроде бы просто шагнула вперёд. Просто пошла, пользуясь поводом. Но в этой простоте уже не было ни её клоунады, ни желания поржать. Стив даже не понял, откуда это взялось. Вчера она трепалась про спор с этим своим «как нехуй вообще», а сейчас шла так, будто её туда не на слабо отправили, а она неделю спать нормально не могла и наконец решила перестать быть трусихой. Он остался у шкафчика, одной рукой держась за открытую дверцу, и смотрел. Робин догнала Тэмми возле стенда с объявлениями. Девочки рядом с ней тут же растеклись в стороны, но не ушли, конечно. Никто никогда не уходит, если чует, что сейчас будет что-то вкусное. Робин сказала что-то быстрое, без своих обычных ужимок. Стив слов не слышал, только видел, как у неё дёрнулся подбородок и как она тут же сунула руки в карман. Не смеялась. Не щурилась. Не строила из этого прикол. Стояла перед ней по-настоящему, и от этого почему-то становилось неловко смотреть. Как подглядывать в щель за переодеванием. Тэмми. У неё не сползла её кукольная улыбка, только стала тоньше. Потом она наклонила голову, переспросила, и вот тут Робин, похоже, повторила уже чётче. Даже издалека было видно, как ей это стоило больше, чем она сама рассчитывала. Нижняя губа зацепилась за зубы, взгляд дёрнулся вниз и сразу обратно. Она стояла на месте только потому, что уже поздно было отыгрывать назад. Тэмми согласилась почти сразу. Даже слишком быстро. Сначала на лице Робин что-то дёрнулось вверх, внутри вспыхнуло. Такое короткое, по-глупому живое. Но продержалось это меньше секунды. Потому что Тэмми тут же сказала ещё что-то, легко и обыденно смеясь. Она даже рукой махнула, будто речь шла о цвете ленты для танцев или о том, кто с кем сядет в автобусе. И вот это Стив тоже не расслышал целиком, только выцепил по губам, по интонации, по реакции рядом стоящих девчонок. «Подружки.» «Как подружки.» «Ух ты, как круто.» «Парни обалдеют.» Ничего страшного не произошло. Всё было прилично, светло, современно, почти мило. В этом и была главная гадость. Не отказ, и даже не школьная насмешка в лоб. А это лёгкое обесценивание, в котором тебя уже заранее поставили в безопасную рамку. Ты не риск. Не желание. Не девочка, к которой можно подойти с теми же глазами, с какими обычно подходят к мальчикам. Ты забавный жест. Храбрая шутка. История, после которой все скажут, какие вы свободные и клёвые, а потом разойдутся по своим нормальным, разрешённым маршрутам. Стив увидел, как у Робин лицо не рухнуло. Она же слишком умная для такой роскоши. Она даже кивнула. Даже что-то ответила. Но в этом кивке уже не было ничего от того шага, с которого она к ней пошла. Всё закрылось обратно. Она сначала постояла ещё секунду с Тэмми, потом слишком бодро пожала плечами, сказала что-то в пространство и двинулась обратно. Стив сглотнул и отвёл взгляд ещё до того, как она подошла. Уставился в свой шкафчик. Робин подошла и встала рядом. Запах улицы и ягодного шампуня. Принт группы "The Skallywags" на серой футболке. Она молчала. Стив тоже. Потом невесело хмыкнула, чтобы хоть какой-то звук из себя вытащить. – Ну, – сказала она. – Видал? Стив кивнул, всё ещё не глядя на неё. Робин рядом усмехнулась ещё раз. Уже привычнее. Уже больше похоже на неё. Достала из кармана жвачку и резко закинула в рот, словно надо было срочно чем-то занять челюсть, пока та не начала дрожать. Стив всё-таки скользнул по ней взглядом и тут же отвёл обратно. – Да. Парни правда бы обалдели. Робин не говорит ничего. Волосы свалились на лицо и удачно всё прикрыли. Она шмыгает носом тихо, явно скрывает все следы разочарования, оставляя только намёки. И их достаточно. Мимо кто-то проходит, орёт про репетицию, гирлянды под потолком мигают с тупым упорством, бумажные снежинки на окнах режут свет в кривые куски. Стив идёт рядом молча. Не лезет с вопросами, сунув руки в карманы, и чувствует это мелкое, злое подёргивание ткани на рукаве. Робин держится за него не крепко, а мелкими укусами. Пальцами цепляет ткань его куртки и щипает, перекатывая под фалангами. Они доходят почти до конца коридора, где людей меньше, где из открытой двери кабинета тянет мелом и мокрыми тряпками. Стив вдруг останавливается. Робин по инерции делает ещё полшага, тоже встаёт. Поднимает на него лицо, только когда волосы сдвигает с глаз. Он смотрит на неё секунду. Потом ещё одну. И обнимает. Притягивает к себе и кладёт ладонь ей на затылок, осторожно, будто там что-то хрупкое под волосами. Пальцы медленно проходят по её голове, по спутанным прядям, приглаживают их назад. Робин сначала стоит деревянная, потом выдыхает в его плечо, коротко, сдавленно, и тоже обнимает в ответ, уткнувшись лбом ему в куртку. Так и стоят. Стив гладит её по волосам ещё раз. Потом ещё. Этим движением он, кажется, успокаивает не только её. Себя тоже. Потому что у него самого внутри всё сегодня ходит ходуном, и эта простая, почти тупая близость вдруг работает лучше любых разговоров. Именно в этот момент с другого конца коридора налетают остальные. – О-о-о! – первым, конечно, Дастин. – Тили-тили-тесто! За ним уже подтягиваются Майк, Лукас и Макс. Всё это врывается к ним сразу целой кучей цыплят - куртки, рюкзаки, снег на подошвах, чужой смех. Робин отлипает и даже умудряется тихо прыснуть себе под нос. Ситуация настолько нелепая, что обижаться на неё уже как-то лень. Стив тоже чуть улыбается, неловко, одним уголком рта, и убирает руку с её волос, поворачиваясь к этой банде. – Очень смешно, – бурчит он. – Нет, правда, – сияет Дастин, уже распаляясь. – Я-то думал, тут рождественское чудо, а это просто вы двое в коридоре обжимаетесь. – Завались, – Робин толкает его в плечо. – Ладно, ладно, – он тут же переключается, потому что не умеет держать одну мысль дольше десяти секунд. – Вообще мы бал обсуждаем. Я вот, например, скоро стану настолько шикарным, что мне уже не придётся никого звать. Лукас сказал, что сделает мне маллет, и всё. Я тоже буду по углам с девчонками обжиматься. Лукас смотрит на него сбоку, потом цокает языком. – Не, чувак. Тебе это вряд ли уже поможет. – Предатель, – оскорблённо выдыхает Дастин. Стив слабо усмехается, но тут же замечает Майка. Тот стоит какой-то слишком натянутый. Плечи собраны, глаза обиженные. Стив кивает в его сторону: – А с ним что? Дастин только рот открывает, но отвечает Макс. Она стоит, привалившись к стене, и жуёт булочку с наплевательским видом. Локтем упирается Майку в плечо. Издевательский жест. – Из-за Оди переживает, – говорит с набитым ртом. – Она ещё не знает, что зимний бал, оказывается, настолько важен. Майк тут же нервно скидывает её локоть и ещё плечо ладонью вытирает, как будто она его чем-то испачкала. Макс только усмехается и продолжает жевать. Стив на это лишь чуть улыбается. Потом переводит взгляд на Макс: – А ты-то с кем пойдёшь? Вот тут у неё в лице сразу проступает что-то до смешного знакомое. Эта наглость, этот ленивый изгиб рта. Словно на секунду в неё кто-то подсыпал Билли. Она ухмыляется, отталкивается затылком от стены и лениво пожимает плечом. – Ну не знаю... – тянет она. – Меня уже много кто позвал. Сказано это ровно в сторону Лукаса. Даже не надо быть гением. Лукас сразу мрачнеет и отворачивается, глядя куда-то в окно, будто его вообще не касается этот цирк. Дастин, конечно, ничего не упускает. – О-о-о, – довольно тянет он. – Вот это уже интересно. Макс невинно откусывает ещё от булочки и делает вид, что ничего особенного не произошло. Только в глазах пляшет мелкое, вредное веселье. Где-то в голове логично добавляется прищур под длинными ресницами и взъерошенные кудри на плечах. Стив закрывает глаза и говорит: – Я выйду на минуту. – Не кури! – одновременно орут как минимум двое. Он молча выходит наружу. Школа за спиной гудит приглушённо, через стены. Будто большой аквариум, полный тупых разговоров, флирта, блёсток, пластмассовых надежд и гормональных катастроф. Стив застёгивает куртку до конца, достаёт сигареты. Пальцы подмерзают почти сразу. Зажигалка не срабатывает с первого раза. Он тихо матерится себе под нос, щёлкает ещё раз, и огонёк наконец вспыхивает, дрожащий, слабый, раздражённый не меньше его самого. Идёт дальше от входа, почти не думая куда. Ноги сами ведут вдоль дорожки, мимо кустов в корке льда, к старым качелям на краю двора. Тем самым, что скрипят даже тогда, когда на них никто не сидит. Тем самым, где всё уже однажды было сказано не так и не теми словами. Тем самым, куда почему-то всё равно тянет, будто у человека в городе может быть любимое место для внутреннего разложения. Он не знает, что именно здесь обычно торчат Крисси и Билли. Просто место кажется подходящим: в стороне от входа, без толпы, без лишних глаз, без этого школьного гула, который вечно лезет под кожу. Садится на холодное сиденье, и качели отзываются глухим скрипом. Цепи ледяные, холод сразу проходит через джинсы, но ему плевать. Первая затяжка жёсткая, дым царапает горло, и это даже кстати. Хоть что-то простое. Стив чуть подался назад, когда качели дёрнуло резче. Кто-то встал у него за спиной и толкнул вперёд ладонями, без размаха, но настойчиво. Он оглянулся через плечо. Крисси смотрела прямо на него и улыбалась так, будто уже привыкла видеть его здесь. – Привет. Ты тоже тут. Сказала как факт, а не как приветствие. Она обошла качели, села рядом. Цепь звякнула под её весом. Пальцы сгребли край сиденья, она качнулась вперёд-назад и прислонилась виском к холодной цепи. Ей здесь странно без Билли. Обычно на этом месте сидел он, а она выспрашивала у него всё про Харрингтона, вытаскивала из него редкие честные ответы, пока тот делал вид, что ему скучно. Сейчас вместо него рядом сидит сам Стив. Странно. И почему-то всё равно логично. Она смотрит на него спокойно, без оценки. Просто изучает. Знает, как он выглядел последние дни: как человек, который ходит по школе не внутри неё, а среди декораций. – Ты выглядишь лучше, чем в наш последний разговор, – говорит она с лёгкой улыбкой. Рука сама тянется к швам его куртки у шеи, поправляет складку и тут же возвращается обратно, на цепь. Ветер гонит по площадке ветки по белому полотну, качели скрипят, и этой скучной механики на секунду хватает. – Так быстро похолодало... – она опускает взгляд вниз, на свои ноги в гольфах. – Я даже не заметила. Коленки в шероховатых следах от тренировок, голая полоска кожи между гольфами и юбкой. Некому это заметить и выдать лекцию про тёплые штаны. Она втягивает в себя холодный воздух, будто им можно забить паузу. Они молчат. Качели чуть скользят назад. – Стив, – выдыхает она, как перед прыжком. – Пошли со мной на бал. Говорит сразу, без подводок. Не дрожит, не мямлит. Ей просто нужно сделать хоть что-то, чтобы доказать себе, что она всё ещё участвует в этой жизни, а не смотрит на неё снаружи. Слово повисает неловко. Стив отвечает не сразу, только сильнее сжимает ладонями цепь. В груди сбивается ритм. Не из-за неё даже, а от самого факта, что его снова куда-то зовут. Как будто с ним всё нормально. В другом конце школы в этот момент кто-то тоже проверяет, живой ли он ещё. Только другими методами. – И тут как всё зажглось, мы в штаны наделали. Особенно Джейсон, – Патрик ставит кроссовку на чёрный след и пытается стереть его подошвой. – Не пизди, – бросает Карвер, сидя на сломанном стуле. Подвал. Низкий потолок, голые лампочки, коробки по колено. На одной маркером написана фамилия Хендерсон, другая заклеена скотчем крест-накрест. Ощущение такое, будто сюда свезли весь школьный хлам и просто забыли. По стенам змейкой висят гирлянды. Какие-то горят, какие-то мигают через раз. В углу, где раньше стоял обогреватель с оплавленной решёткой, остались только чёрные подпалины. Им уже настолько всё равно, что они даже не пытаются искать другой угол для перекура. Билли держит в руках гирлянду. Провод тянется между пальцами, лампочки звенят друг о друга, когда он шевелит кистью. Пепел с сигареты падает прямо на пластик, оставляя серые точки. Он смотрит на свет. На этих лампах совсем недавно отражались карие глаза, когда он стоял ближе и разговаривал не так, как обычно. Здесь же. Те же стены, та же теснота. Только чувство тогда было другим. В горле на секунду встаёт ком. Он раздражённо дёргает гирлянду, наматывает провод на ладонь и швыряет её в коробку. Лампочки глухо бьются о картон, пара огоньков гаснет, но внутри всё равно не тухнет. Уроки. Звонки. Тетради. Голоса учителей. За день он успевает поймать несколько приглашений на бал. Кто-то подходит напрямую, другие суют записки в руку у шкафчиков. Везде одно и то же: «Ты с кем идёшь?», «Ты уже решил?» Он ни на что не соглашается. Отмахивается, хмыкает, переводит тему. Продолжает считать весь этот балаган тупостью. А где-то на задворках мыслей всё равно сидит одно и то же имя. Вечер. Комната Джейсона. Кровать заправлена слишком аккуратно - это точно заслуга его матери. На полу одежда, банки, мятая бумага. Патрик сидит на полу, прислонившись к кровати, и растирает пальцами шов на колене джинсов. Голова чуть запрокинута, глаза полуприкрыты. Он давно перепутал, где усталость, а где кайф. Джейсон лежит поперёк кровати в футболке, одна нога свисает, пятка качается в воздухе. Смотрит в потолок. Ладонь свисает вниз, пальцы почти касаются пола. Билли в ванной. Холодный свет, зеркало, потёки воды на стене. В коридоре только что прошла мать Карвера, громко заливалась смехом, и от этого звука неприятно щекотнуло в животе. Поправляла серьгу, несла поднос с закусками. Такая живая, яркая. Он загляделся, а когда его поймали на этом любопытном взгляде, сразу исчез. Наклоняется над раковиной, открывает кран. Мысли не отпускают осуждающие, обиженные взгляды в его сторону. Не получается затоптать их фразой про безразличие. Всё возвращается, как красный фрисби. Вода ледяная. Он плескает себе в лицо, проводит ладонью по волосам. Плечо до сих пор откликается фантомом - как будто с него так и не сбросили каштановые волосы. Смотрит на своё отражение. Красные глаза, скула пока ещё держится после удара, губы привычно выгнуты. Ничего нового. – Я понял, кого приглашу, – доносится из комнаты. Он возвращается. Джейсон почти в том же положении, только взгляд уже собраннее. – Удиви, – вяло отзывается Патрик, даже не поднимая головы. Джейсон ухмыляется, не отрывая глаз от потолка. – Её лучшую подругу. Она согласится, я уверен. Пауза. Патрик решается не сразу. – Ну да. Тебе точно плевать на Крисси, – выстреливает он, ирония слышна даже в его состоянии. Смех у Джейсона обрывается. Он тянет ногу и слегка пинает его в бок. Не со злости, просто чтобы сбить тему и этот доставучий сарказм. Патрик фыркает, но взгляд от шва на джинсах не отводит. Билли опирается плечом о дверной косяк, слушает их и не вмешивается. У него своих картинок в голове хватает. Дома он собирается перед выездом. Уже вливает в себя несколько глотков вермута Сьюзен и выходит в коридор. Нил с кем-то говорит по телефону. Улыбается, хрипло смеётся, глухо выдыхает комплименты в трубку, что-то вроде: «Тебе идёт этот цвет». Замечает Билли и поднимает голову. Уже не так весело. – Я перезвоню, – говорит сухо. Телефон клацает обратно в базу, и он продолжает смотреть ему в глаза. Улыбка не успевает исчезнуть до конца, просто ломается в уголках губ. – Куда намылился? – спрашивает он. Голос чуть ниже обычного. Губа заметно дёргается. В коридоре тихо. Часы на стене щёлкают, куртка сбоку висит на вешалке, рукав почти касается пола. Как и всегда, Билли злится и старается выдержать взгляд. – По делам, – отрезает он. Нил коротко усмехается, будто услышал шутку. – Деловой дохера стал? – Возможно, – огрызается Билли. Плечи напрягаются. Внутри зудит так, будто кожа стала меньше, чем должна быть, и из-под неё всё лезет наружу. Нил цокает языком и, скрестив руки, наваливается плечами на стол. Пальцы постукивают по краю, стул под ним поскрипывает. – По каким таким делам, а? – продолжает он. – Ты у меня тут кто, Билли? Бизнесмен? Политик? Или всё ещё школьный пижон? Билли выдыхает через нос, цепляет взглядом замызганный коврик у двери, потом снова возвращается к нему. – Я просто выйду. Вечеринка у Патрика. Команда. – Делает акцент так, будто это официальный повод. – Команда, – передразнивает Нил. – А машину кто заправлять будет? Кто резину менял? Твои дружки? Он слегка сдвигает стул, перегородив половину коридора. Билли приходится остановиться. Ключи тяжелеют в ладони. На секунду хочется швырнуть их ему в лицо. Он только сильнее сжимает кулак. – Я же сказал, вернусь, – голос немного садится, но подбородок всё равно поднимается выше. – Что тебе ещё надо? Нил вскидывает брови. – Слышишь, как разговариваешь? – спрашивает тихо. Пауза. – Или ты решил проверить, сколько ещё я могу терпеть? – в слове «терпеть» появляется знакомая сталь. Где-то дальше по коридору приоткрывается дверь комнаты Макс. На секунду видно только рыжую чёлку и один глаз. Она замирает, слушая. – Я просто иду, – повторяет Билли, уже медленнее. Внутри щёлкает что-то знакомое. То самое чувство, когда он сам пододвигает голову под удар. Сегодня он будто трогает границу, но не переходит её. – «Просто иду», – Нил повторяет за ним, как школьный учитель. – Я вижу, как ты на меня смотришь. Думаешь, я не замечаю? Билли смотрит прямо. Даже чуть улыбается уголком рта. – А как я смотрю? – спрашивает он. – Как щенок, которому давно по ушам настучать надо, – спокойно отвечает Нил. – Только всё руки не доходят. – Можешь не переживать, – бросает Билли. – Сегодня мне и без тебя есть кому настроение испортить. Нил расправляет плечи. – Ты мне сейчас угрожаешь? – произносит он почти лениво, но взгляд стекленеет. Макс, всё это время прижавшаяся к щели двери, закрывает её чуть плотнее. Оди сидит на кровати, скрестив ноги, пальцы теребят край одеяла. Смотрит туда же, где только что стоял Билли. Макс подходит к ней, делает вид, что ничего особенного не происходит. Лицо ровное, только челюсть сжата. – Эй, – говорит тихо. – Смотри. Берёт с тумбочки кассетник, надевает Оди наушники прямо поверх волос. Нажимает кнопку. В уши сразу валится музыка, слышно только далёкое шипение. – Песня хорошая, – добавляет она, улыбаясь как бы для них обеих. – Слушай. Оди кивает, но взгляд всё равно на секунду уходит к двери. Макс тыльной стороной ладони коротко проводит ей по плечу и разворачивается к окну. – Нет, – Билли делает шаг в сторону, чуть обходя стул. – Это я так... делюсь планами. Секунда молчания. Можно было бы сейчас встать, дёрнуть его за воротник, швырнуть в стену. Оба это знают. Но Нил только медленно откидывается на спинку. – Гуляй, – говорит наконец. – Только знай, с каждым твоим таким делом... – тычет себе в грудь. – Всё на мне отражается. Я не железный. Доиграешься, потом не обижайся. Билли кивает, будто между ними только что состоялась деловая сделка. – Жду с нетерпением, – отвечает он. Разворачивается к двери, куртка чиркает по косяку. За его спиной снова щёлкает телефон. Нил уже набирает номер, и голос тут же становится мягким, почти ласковым, как будто разговор в коридоре был просто технической паузой. Макс стоит у окна и слушает эту последовательность звуков, как сквозь стекло. Оди в наушниках уже слегка покачивает головой в такт, не слыша ничего из коридора. Кашляет мотор, потом заводится ровно. Фары выхватывают из темноты снежную кашу у бордюра. Машина выезжает, шины шуршат по асфальту. Билли, не глядя в окна, вжимает педаль и катится в сторону огней, музыки и ещё одного вечера, который только сильнее всё перемешает. Ночь. Дом Патрика. На кухне кого-то тошнит в раковину, кто-то льёт себе ещё из бутылки Midori Sour. В коридоре валяется шарф, ботинки стоят вразнобой. В гостиной толпа. Музыка бьёт из колонок, свет мигает от гирлянд, на столах всё кишит. То самое предпраздничное состояние, когда все либо заливаются до истерики, либо уходят в спальню рыдать из-за очередного «он меня не позвал». Патрик стоит у аудиосистемы, крутит ручки громкости и выкрикивает в зал: – Давайте, живее! Он сам прыгает на месте, поднимает руки, заводит людей. Ему проще быть тем, кто включает музыку, чем тем, кто остаётся с собой в тишине. Джейсон прислонился плечом к деревянной колонне. Поло сбилось, рукав закатан выше. В руке стакан, который он крутит, но почти не пьёт. Взгляд бегает по лицам. Билли рядом, спиной к стене, одна нога чуть вперёд. Сжимает пальцами край пластикового стакана, смотрит сквозь толпу, будто ждёт, что из неё выйдет кто-то конкретный. – Ненавижу это состояние, – произносит Джейсон, не отрывая взгляда от танцующих. – Какое? – лениво отзывается Билли. Смотрит, как какая-то девчонка уже третий трек подряд двигается в центре, задевая плечами всех подряд. Ей явно сегодня хорошо. – Трезвость, – выдыхает Карвер. Билли коротко усмехается. Пьёт просто потому, что так положено. К ним подходит девчонка, тянется к Джейсону ладонью, почти касается его груди. – Джейсон, пошли потанцуем, – кричит она ему в ухо. Он кидает быстрый взгляд на Билли. Тот не даёт ни знака, ни поддержки. Просто смотрит так, будто ему правда всё равно. Джейсон всё равно считывает это как «иди уже» и через секунду растворяется в толпе вместе с ней. Басы гремят. Люди продолжают двигаться подобно волне, а потом к пульту подходит какой-то парень в джинсовой безрукавке. Длинные, пышные волосы, браслеты, кольца на пальцах. Он будто перепутал вечеринку, но ведёт себя как дома. – Вот она, настоящая музыка! – орёт он и переключает трек. В колонках начинает греметь Metallica. Гитары рубят воздух, бас давит в грудь. Часть народа визжит от восторга, часть морщится, но никто не уходит. Билли смотрит на этого типа. Видит сразу весь набор: тот, кто придёт, перевернёт музыкальное сопровождение и даже не спросит разрешения. Лица он не помнит, имени тоже, но интуитивно понимает - таких лучше держать в стороне. И где-то в памяти проскакивает мягкий голос, с этим: «Он странный. Не такой, как остальные. Не такой, как Джейсон.» Думать дальше лень. Голова гудит, музыка давит, люди мельтешат. Он уходит к окну. Там потише. Стекло запотевшее, на подоконнике кто-то оставил сигарету, которая так и догорела до фильтра. За стеклом снег, двор, пара машин. Всё это вдруг стало каким-то особенно тошнотворным. Щека уже не горит, но память о пощёчине сидит плотно. В груди всё равно скручено, даже если сверху это замазано смехом, травой, приглашениями на бал и девчонками на переднем сиденье. Он делает глоток из стакана, не чувствуя вкуса, и продолжает смотреть в стекло, будто там должен появиться ответ. От окна его отрывает лёгкий тычок в плечо. – Харгроув, – Патрик уже с кем-то рядом. – Пошли. Рядом с ним тот самый тип из зала - в джинсовой безрукавке и железе на пальцах. Они втроём уходят из гостиной в боковой коридор. Музыка там глуше, стены ближе. Патрик чуть покачивается, но маршрут всё ещё держит. Комната поменьше, что-то вроде кабинета. Книжный шкаф, диван, столик с пепельницей. Шторы закрыты. Шум из гостиной приходит приглушённым гулом. Жёлтый свет. – Это он мне обычно банчит, – Патрик кивает на парня рядом и сам усаживается на край дивана. Тот расправляет плечи, будто его только что представили как положено. – Эдди Мансон к вашим услугам, – ухмыляется, вытягивая руку. Билли смотрит пару секунд, будто вдупляет, кто перед ним. Где-то на фоне всплывают обрывки: как парни из команды ржали над «этим чудиком с гитарой». Вживую он почему-то выглядит не смешным, а странно опасным. Слишком уверенный и громкий. Руку он жмёт как раз из-за этой опасности во взгляде. – Ага, наслышан, – отзывается, не уточняя, что именно слышал. Патрик откидывается назад, кладёт локоть Эдди на плечо. – Давай. Дай ему тоже. Эдди смотрит сначала на одного, потом на другого. На лице чистое удовольствие от ситуации. – Уверены, что выдержите? – театрально кладёт руки на бока. – Штука на разнос. Билли даже не морщится. – Давай сюда, – отрезает. Эдди вытаскивает из кармана маленький пакет. Делает всё не спеша, наслаждаясь их ожиданием. Пальцами вытягивает таблетку, зажимает её между большим и указательным, как фокусник, и протягивает Билли. Тот берёт. Секунду смотрит и взвешивает. Потом закидывает в рот, запивает из первого попавшегося стакана со стола. Даже не спрашивает, что в нём было до этого. – Если начнёшь видеть богов, – лениво продолжает Эдди, – не говори, что я не предупреждал. – Увидишь - передавай привет, – кидает Патрик и уже ржёт. Первые минуты не происходит вообще ничего. Ещё одна комната. Ещё один затяг. Ещё один вечер. Он сидит, слушает, как Эдди что-то втирает про планы открыть свой клуб, как Патрик поддакивает и сбивается на смех, но явно не воспринимает его всерьёз. В какой-то момент Билли уже собирается выдать что-то вроде «слабое колесо» и встать. И ровно тогда линия реальности под ногами уезжает на пару сантиметров. Сначала просто кажется, что воздух стал тяжелее. Вдох глубже, выдох не успевает. Потом края предметов начинают мягко дрожать. Как будто кто-то дёрнул всю картинку за угол. Голос Эдди становится дальше. Слова расползаются. Патрик моргает слишком медленно. Билли морщится, сжимает пальцы. Ладонь влажная. – Что, прихватывает? – усмехается Эдди. – Нормально. Подождём ещё. Билли встаёт. – Пойду, – бросает он. Сам не понимает, кому именно. Коридор встречает его плотным теплом и намешанным парфюмом. Стены заваливаются друг к другу, но пока ещё держатся. Он идёт вперёд, плечом цепляет угол. Смеётся сам с себя, но смех сухой и болезненный. Гостиная уже другая. Музыка кажется громче, чем была. Бас бьёт не только в уши, но и в грудь. Люди - как пятна: красный свитер, блёстки на веках, белая рубашка, чёрная кожа. Лица не успевают собираться в узнаваемые черты. Один хлопает его по спине, другой орёт прямо в ухо - слов он не различает. На столе переливаются стаканы. Он хватает один на ходу, даже не глядя, что внутри, и просто вливает в себя. Алкоголь ложится сверху на то, что уже идёт волной. Внутри становится не веселее, а тревожнее. Сердце зачем-то делает лишний удар, а мозг не успевает догнать. Он стоит посреди комнаты, и мир начинает крошиться на отдельные куски. Вот Лэнси, кажется, танцует с кем-то, голова запрокинута. Вот кто-то у стены, пальцы зацепились за воротник. Вот джукбокс, мигающий лампочками. Вот чья-то рука тянется к его плечу и сразу исчезает. Голоса наслаиваются друг на друга. Крики, смех, чей-то визг. Всё это звучит так, будто радио ловит десяток станций одновременно. Он моргает. В одном из слоёв картинок - Крисси. Стоит у кухни, смеётся, прижимая к груди пластиковый стакан. Рядом Робин, увлечённо рассказывает ей что-то своё. Обе живые, расслабленные. Крисси подносит руку к губам, чтобы не расхохотаться слишком громко. А сбоку - Стив. Опирается бедром о стол, плечом в колонну, чашка в руке. Он безучастный. Волосы растрёпаны, свитер сидит хорошо, и Билли это замечает. Стив явно не думал о том, как выглядит, когда выходил из дома. Кухня забита людьми и запахами. Сладкий алкоголь, что-то кислое, дешёвые сигареты, разогретый пластик. Гирлянды под потолком мигают слишком ярко, будто нарочно лезут в глаза, чтобы никто не всматривался друг в друга по-настоящему. Стив держится у стола, опершись поясницей о край. Стакан в ладони почти пустой. Он не пьяный. Даже близко нет. Он вообще не хотел сюда идти - Робин буквально вытащила его за рукав, смеялась, говорила, что нужно хоть иногда жить, и вот теперь она уже где-то в центре кухни, шумная, пьяная, машет руками, рассказывает что-то Крисси, и обе беспечно смеются. А Стив стоит в стороне, как будто зашёл сюда случайно. Как будто и не должен был тут быть. У Билли в груди всё дёргается вниз. Картинка рассыпается и снова собирается. Робин исчезает, остаётся только Крисси на фоне кухни. Потом наоборот - кухня уходит в туман, остаётся Стив, приближенный, как в зуме. Глаза, линия челюсти, эти грёбаные ресницы. Музыка грохочет. Люди проходят между ними плотной стеной. – Стив, – у него во рту это звучит тише, чем в голове. Никто не слышит. Стакан в руке пуст, и он даже не помнит, когда его допил. Чьё-то плечо врезается в него сильнее. Стекло в чужой руке задевает его грудь, немного проливается. Кто-то говорит: «Эй, смотри, куда прёшь». Ему не смешно. Тело реагирует странно: то бросает в жар, то внутри становится холодно, как в спортзале утром. Кожа вдруг делается тесной. Пульс получил неправильную команду и теперь не может остановиться. Он снова ловит взглядом то место, где был Стив. Там уже другие люди. С камерой в руке. Его нигде нет, но ощущение присутствия не пропадает. Как будто Харрингтон всё равно где-то рядом - за спиной, за дверью, просто вне фокуса. К горлу подступает что-то между смехом и тошнотой. Он двигается. Сам не до конца понимает куда. Проталкивается через толпу, плечом цепляет чью-то косу, кому-то наступает на ногу, в ответ слышит «осторожнее, Билли», но даже не оборачивается. Коридор, ещё один. Ванная занята, дверь закрыта, изнутри хриплый голос: «занято». Кладовка, ещё один проход, лестница наверх. Ступеньки под ногами странно мягкие. Он хватается за перила, чтобы не съехать вниз. На втором этаже темнее. Билли прислоняется спиной к стене напротив окна. Закрывает глаза на секунду. В голове всё равно шумно. Фразы, лицо Крисси, крик «ты отвратительный», детское «почему ты её выкинул?» от Макс, смех Джейсона, шёпот Патрика про Крисси, музыка, звук пощёчины, и поверх этого - Стив на остановке, тёплая рука в его ладони. «Но если я сейчас уберу руку... мне станет ещё хуже.» Билли вцепляется в джинсовую ткань на коленях. Все эти картинки приходят уже не по очереди, а сразу. Как будто кто-то открыл все папки в голове одновременно. Он открывает глаза, делает вдох. Воздух здесь чище, но легче от этого не становится. Внизу снова взрывается чей-то смех, кто-то включает новый трек, шум поднимается волной. – Стив, – повторяет он уже почти беззвучно, просто чтобы не разорваться. Челюсть сводит, пальцы дрожат. Он проводит рукой по лицу, будто проверяет, ещё ли здесь. Стена под лопатками твёрдая, и это сейчас единственное, что ощущается нормальным. Когда он встаёт, всё уходит в беззвучный режим. Глаза широко раскрыты, мозг отключается, и за рулём остаётся одно тело, которое тоже боится за Билли и делает всё, чтобы он не развалился окончательно. Именно поэтому ведёт к нему. Билли он замечает почти сразу. Не потому что ищет - наоборот, потому что весь вечер старается не смотреть. Билли слишком расфокусирован. Движения резкие, но вялые одновременно, взгляд не держится ни на ком дольше секунды. Стакан в руке явно не первый. У Стива в груди привычно проминается это тупое, тяжёлое желание подойти, схватить, прикрыть, не дать опять всё разнести. Как будто это вообще его работа. Он, конечно, не двигается. Как всегда. Делает вид, что смотрит на Робин, на Крисси, на Джейсона, который уже орёт что-то про музыку. Делает глоток - горчит. Хочется уйти. Хочется исчезнуть. Хочется просто дожить до конца вечера без последствий. Но Билли уже двигается. Билли смотрит на Стива. Взгляд на секунду дёргается в сторону Крисси и Робин позади, но сразу возвращается. Всё вокруг размазывается, свет и люди превращаются в мутную слизь, а Стив стоит посреди неё как единственный ориентир. Глаза жжёт, руки хватаются быстро, цепляются за первую возможность быть честным, пока ещё можно. И вот он уже сжимает его спину и тащит за собой. Сначала Стив даже не понимает, что происходит. Просто чувствует рывок за рукав, чужую силу, которая тащит его вперёд. Раздражение вспыхивает сразу. Опять пьян. Опять тащит. Опять потом будет больно. – Билли... – вырывается у него автоматически, больше как предупреждение, чем как имя. И он всё равно идёт следом. Ненавидя себя за это. Ненавидя Билли. И сильнее всего - то, что внутри всё равно тянет за ним, как на привязи. Кажется, это спальня Патрика. Плакаты на стенах улыбаются, двигаются, будто переглядываются между собой. Билли морщится, отводит от них глаза и тут же снова возвращает взгляд к Стиву, замирая. Зрачки широкие, и чем ближе он смотрит, тем шире они становятся. – Эй, Бэмби... – голос срывается тихо. В нём нет ни смеха, ни игры. Остаётся только голая, незащищённая слабость. Дыхание сбивается, становится коротким и частым. Пальцы осторожно тянутся к его шее и челюсти. Он словно проверяет, всё ли на месте, правда ли это. Не может оторвать взгляд. Стив стоит неподвижно. Тело уже здесь, а голова задержалась в коридоре и всё никак не догонит. Он слышит Билли - голос низкий, сбитый, небрежный, - но слова скользят по поверхности сознания и проваливаются мимо. Язык Билли не слушается, мысли не собираются в предложения. Зато тело орёт о чувствах так громко, что перекрывает всё снаружи. – Я скучал, – выдавливает он, и голос дрожит. Стив сглатывает. Горло сжимается. Он ненавидит себя в этот момент с такой ясностью, что почти мутит. За сердце. За вспотевшие ладони. За то, что в животе не пусто, а тяжело и горячо. Он не хочет этого. Правда не хочет. Но ещё меньше хочет опять остаться с этим один на один. И тут же Билли закрывает ему рот своими губами. Внизу Робин роняет тарелку и наклоняется за осколками. – Ой. – Осторожно, не порежься, – Крисси садится рядом. По венам у Билли разлетается что-то крепче любой дряни. Он и правда старается быть аккуратным, почти бережным, до смешного боится сделать больно или задеть лишнее, но импульсы уже сорваны с цепи. Им мало. Они голодны. Дыхание задевает кожу, и Стиву становится жарко, как от перегруза. Мысли тут же уезжают не туда. Не картинками даже, а короткими вспышками. Прикосновения, которых не было. Близость, которой не должно быть. Они вспыхивают и тут же тухнут, но след от них остаётся, как от грязных пальцев на стекле. – Чёрт... – выдыхает он беззвучно. Глаза начинает щипать. Сначала он ещё пытается списать это на дым, на усталость, на алкоголь в воздухе. Но это не проходит. Наоборот, накрывает быстрее. Будто всё это давно стояло в нём плотной водой и просто дождалось трещины. В какой-то момент всё внешнее окончательно проваливается. В комнате остаётся только это тепло, мягкое и до боли жгучее, которое заполняет рот. Губы Стива поначалу стоят. Жёсткие, неподвижные, будто он просто не успел понять, что происходит. Ладонь упирается Билли в грудь, пальцы сжимаются в футболке, но не толкают. И этого хватает, чтобы у Билли всё сорвало с петель. Незаметные слёзы подступают внезапно, и именно этим унижают сильнее всего. Он не плакал так давно, что почти забыл, как это бывает, когда лицо вдруг перестаёт слушаться. Когда оно становится не твоим. Когда слёзы идут сами, без твоего разрешения, и ты уже ничего не можешь с этим сделать. Соберись. Нормальные мужики не... Перестань. А он не может. Билли прижимается сильнее, вдавливает его спиной в стену. Дерево глухо отзывается, ручка дрожит. Билли вцепляется в свитер на плечах, подтягивает его к себе так, будто эти пару сантиметров между ними могут убить. Плечи напрягаются, дыхание сбивается. В груди всё стягивается в тугой, перекрученный узел. Как будто внутри что-то всегда было собрано с браком, только теперь это вылезло наружу, прямо на свет, всем на обозрение. И хуже всего то, что часть его в этот момент злится. На отца. На Билли. На себя. На весь этот мир, где всё время надо быть удобным, правильным, уверенным, и ни у кого не дрогнуть в руках. Билли стоит рядом - живой, настоящий, несовершенный, лезет пьяными руками под его свитер - в нём Стив видит слишком знакомую поломку. Только вывернутую иначе. Более шумную. Более злую. Более безжалостную. «Он рушит всё.» И следом, почти сразу: «Я позволяю.» Поцелуй выходит неаккуратным. Они сбиваются дыханием, зубы задеваются, когда кто-то из них дёргается вперёд. Нижняя губа соскальзывает, цепляется за его, Билли шипит в этот мягкий звук, злится на себя за жадность, но притормозить уже не может. Рука сжимает тонкую кожу на животе и Стив вздрагивает и жмурится. Пальцы сжимаются в кудрявых волосах Билли слишком сильно. Это не ласка. Не просьба. Просто судорожная попытка нащупать контроль. Убедиться, что он ещё здесь, что не растворился окончательно. Грудь сдавливает рывками, дыхание рвётся. Слёзы продолжают течь, и ему уже всё равно. Пусть видит. Пусть знает. Пусть будет так же грязно и неловко снаружи, как внутри. Он прижимается ближе. Потому что если сейчас оттолкнуть, он останется с этим голосом в голове, с этой пустотой и этим проклятым напряжением совсем один. А он уже устал быть один. Кислорода катастрофически не хватает. Он отрывается на полсекунды, упирается лбом в его лоб. Всё близко: ресницы, кожа, родинка у уха. И эти глаза с мидриазом, с зеленью, уходящей в лесной оттенок. Слишком красиво, чтобы не быть кошмаром. Мир плывёт, но держится на одном этом лице. – Я... так заебался, – выдыхает Билли почти ему в рот и снова тянется. На этот раз Стив отвечает сразу. Губы двигаются навстречу, неуверенно, но честно. Пальцы с груди поднимаются выше, тянутся к шее. У Билли внутри всё сносит. Он издаёт звук, похожий на глухой стон. Он целует его грубо, рвано, почти с яростью. Губы сталкиваются, язык срывается внутрь. Дыхание тут же окончательно ломается. В поцелуе нет ритма, нет аккуратности. Стив прижимается всем телом - грудью, плечами, коленями. Резко хватает его руку на своём животе и давит её, перенося на бок и выше - будто пытается вдавить себя в него, стереть между ними границу, исчезнуть в этом контакте хоть на минуту. Билли жмёт его к стене крепче, выгоняет из Стива все дурные мысли и добавляет сверху новых. Слёзы всё ещё текут. И это он ненавидит отдельно. Ненавидит, что плачет именно сейчас. Что Билли не чувствует влагу на его щеке. Что видит его таким - униженным, сорванным, настоящим. Или ещё не видит? Но остановиться уже не получается. Лоб на секунду утыкается в Билли, дыхание срывается, он выдыхает ему прямо в губы - горячо, неровно, с тихим, злым всхлипом. Рука в волосах дёргается ещё раз, сильнее, будто Стив злится на него за то, что он вообще здесь. И за то, что он единственный, кто здесь есть. – Я тебя ненавижу. И тут же, почти следом: – Пожалуйста, не делай вид, что этого не было. Билли перехватывает его за челюсть, большим пальцем проводит по подбородку, разворачивает лицо под нужным углом и залезает глубже, не давая отвести голову ни на сантиметр. – Мне было плохо. Очень, – выдыхает Билли между поцелуями, качая головой и срываясь на сиплый, отчаянный смешок. Глаза мутные, мир разбалтывается под ногами, и ему всё равно мало. Он медленнее тянется носом к его шее, резко вдыхает, вздрагивает плечами, как от удара изнутри. Пальцы скользят вниз по его руке, находят локоть, цепляются крепче. Он переплетает руки, сжимает смелее, как хотел взять его на остановке, но тогда так и не решился. – Стив... Стив снова дёрнул его за волосы к себе. Поцелуй становится жаднее не потому, что хочется ещё. Просто внутри ничего не отпускает. И Стив вбивает в эти губы всё подряд: усталость, злость, отвращение к себе, тоску по одобрению, которого не будет уже никогда. Каждое движение - как плевок в собственную «нормальность». Где-то на краю сознания опять отец. Тот самый взгляд. То самое молчаливое разочарование. Ты опять всё испортил. Стив сжимает Билли ещё крепче, почти до дрожи в руках. Будто если прижаться сильнее, этот голос наконец заткнётся. Он знает, что завтра будет стыд. Будет пустота. Что Билли может снова сделать вид, будто ничего не случилось. Что всё должно остаться здесь, в этой комнате, в этом липком воздухе, между гулом вечеринки и грязным ковром. Но сейчас у Стива нет сил думать о завтра. Дыхание обжигает бледную кожу. Билли снова отлипает от губ к шее - по родинкам, по голубым прожилкам на горле. Влажно, не сдерживаясь, без попытки обольстить или сломать. Наоборот. В каждом движении читается ругань на самого себя, как будто он мысленно твердит, что нужно касаться аккуратнее. В голове одна мысль: в руках что-то слишком ценное, с этим нельзя иначе. Хотя по ощущениям он уже всё запачкал. – Я снова делаю ужасные вещи. Я снова не трезвый, – почти ноет он и в следующую секунду снова цепляется губами за кожу, за подбородок, тяжело дышит, прижимается ещё ближе, будто можно спрятаться в нём целиком. – Прости. Бэмби, прости, пожалуйста... – шёпот летит в припухшие губы. Он целует его так, будто это наказание. Будто это единственный способ не развалиться прямо здесь, на полу чужой комнаты, под шум чужого веселья, где всем легко, всем смешно, всем нормально. И когда он наконец отрывается - всего на секунду, - губы Стива дрожат, дыхание рвётся, а лоб снова утыкается в чужое плечо. И именно тут всё внутри не выдерживает. Сначала ломается дыхание. Короткий, рваный вдох. Потом выдох, который сразу превращается во всхлип, такой неконтролируемый, что горло у него перехватывает. Он ещё пытается его задавить, зажать внутри, но поздно. Тело уже решило за него. Слёзы льются резко, тяжело, будто копились месяцами. Липкие, стыдные. Теперь Билли будет сложно их не заметить. Он утыкается лицом в плечо сильнее, будто хочет спрятаться, стереть себя, исчезнуть в ткани куртки, в запахе алкоголя, сигарет и чего-то ещё, уже неотделимого от Билли. Рука в волосах всё ещё сжата. Пальцы дрожат. Не отпускают. Он цепляется за него так, как цепляются за край, когда уже почти сорвался. И от себя в этот момент тошно. От того, что он плачет из-за этого человека. Из-за него. Перед ним. И одновременно страшно представить, что Билли сейчас просто отстранится. Отец в голове уже не голосом, а целым ощущением. Давящим. Тяжёлым. Тем, от которого хочется сразу выпрямиться и стать другим. Ты слабый. И Стиву хочется заорать, что он пытался. Правда пытался. Быть правильным. Быть тем, кем надо. Встречаться с девочками. Улыбаться. Быть «королём». Быть нормальным. А теперь он стоит в чужой спальне, уткнувшись лбом в плечо парня, которого по всем правилам должен ненавидеть, и рыдает так, будто у него из рук выдрали что-то жизненно важное. Плечи трясёт. Дыхание идёт рывками. Он ненавидит, что Билли это чувствует - каждую судорогу, каждый всхлип. Ненавидит. И всё равно цепляется ещё крепче. – Заткнись, – вырывается глухо, почти неслышно. Не Билли. Тому голосу внутри. Он не отстраняется. Наоборот. Прижимается всем телом, как ребёнок, который наконец перестал делать вид, что справляется. Слёзы пропитывают ткань, и это уже не просто стыдно. Это почти невыносимо. Слишком откровенно. Стив не знает, кого в этот момент ненавидит сильнее - Билли или себя. Не знает, хочет ли, чтобы тот ушёл, или чтобы остался и держал. Не знает, любовь это, зависимость, злость или последняя попытка не чувствовать пустоту. Он просто плачет. В комнате кто-то закрывает дверь с другой стороны. Билли этого даже не замечает, настолько его оглушило собственное безрассудство. Эдди идёт с поджатыми губами и вскинутыми бровями. Увиденное, мягко говоря, выбило из него воздух. Но он всё равно не уходит далеко. Остаётся рядом с этой частью дома, чтобы, если появятся лишние свидетели, сделать то, что умеет лучше всего. Отвлекать. Сначала Билли думал, что это просто слюна. Язык привычно слизывает всё, что попадает на губы, и тут вкус бьёт резче. Не сладкое, не алкоголь. Солёное. Чистое, как морская вода из горла. Билли дёргается, отстраняет Стива от себя буквально на пару сантиметров. Воздух между ними сразу холодный. Стив близко. Глаза блестят не от света. Ресницы мокрые, под ними полосы. Одна слеза выкатывается как раз в тот момент, когда Билли смотрит, скатывается по щеке к уголку губ. Всё сжимается в один тугой ком. Живот, горло, грудь - один узел. Он моргает. Картинка двоится, но плачущий Харрингтон всё равно остаётся в фокусе. Реальность наконец пробивает таблетку. Ладонь сама тянется к его лицу. Большой палец проводит под глазом, размазывая эту воду по коже. Неаккуратно, как будто он стирает не слёзы, а собственный косяк. И висят на секунду так: Билли с вытянутой рукой, Стив с зажатой челюстью и стеклянным, вывернутым взглядом. Это на первом этаже гремит. Здесь тихо. – Чёрт... – выдыхает он, горло саднит. – Ты даже... плачешь ахуенно. Получается не шутка и не комплимент. Звучит как признание в том, что он вообще не знает, как иначе на это реагировать. Он сам от себя морщится, разводит пальцами по его щеке, стирая следы. Большой палец чуть задевает уголок рта, соль остаётся на подушечке. Билли смотрит на эту каплю несколько секунд. Стыд уже где-то рядом. Ещё не залез в голову, но стоит в дверях и наблюдает. – Харрингтон... – обращение выходит шёпотом. Он наклоняется и просто наваливается подбородком ему на плечо. Обнимает за спину, притягивает ближе. Пальцы цепляются в ткань свитера у лопатки, мнут, держат. Сердце лупит так, будто он только что от кого-то бежал. В висках стучит. Глаза бегают по комнате, не находя точки опоры: плакат, другая стена, дверь, тень от ручки, пятно на ковре. Всё одинаково неправильное. – Это не ты, – вываливается из него глухо, в шею. – Слышишь? Это я... Я же... как всегда, короче. Слов нет, только куски. Он чувствует, как Стив дышит ему в ключицу, горячо, сбито. Плечи у того под ладонями чуть дрожат. Билли не знает, то ли от него, то ли от всего остального, но злится только на себя. Он прижимает его сильнее. Не по-романтичному, просто сжимает, как мешок, который может разойтись по швам. Подбородком упирается в его плечо, лбом почти в шею. – Всё нормально... – бурчит. Даже сам слышит, насколько это тупо звучит. – Слышишь, Стив? Всё... нормально. Ни хера не нормально. Но других слов нет. Он отпускает обнимку ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Руки всё равно остаются на месте, держат свитер. Большим пальцем снова проводит по щеке, вытирает свежую полоску. Движения осторожные, как будто трогает ожог. – Эй, эй... – он сам удивляется, как спокойно это вышло. – Глаза не отводи. Стив смотрит. Зрачки расширены, и только сейчас Билли понял, что эти глаза покрасневшие ни на секунду не пребывали в эйфории. Это ему было хорошо его целовать. Стиву нет. Слёзы ещё не закончились, но уже не срываются так резко. Больше тихий перелив по краю века. От этого в животе у Билли всё провисает. – Ты не... – он запинается, сжимает зубы, стискивает челюсть так, что хрустит. – Ты не при чём. Понял? Он звучит злым, хотя адресует это себе. Пальцы сами ищут его руку, сжимают её, убирают с чужой груди и переплетаются. Кожа тёплая, влажная. Он держит эту ладонь как защиту, и так мягко, что снова становится страшно. Чрезмерная духота четырёх стен. Он делает шаг в сторону, тянет Стива вместе с собой. От стены к краю кровати, но не усаживает. Отступает к полу, к углу, где ковёр и стенка соединяются. Спина упирается в холодный гипсокартон, и он, не отпуская, тянет Стива ближе. Притянул на пол, потому что нуждался в холоде сейчас, чтобы хотя бы на секунду заставить себя думать. Из-под двери просачивается полоска света. Где-то совсем рядом шаркают шаги, смеются. Кто-то бьётся в стену в коридоре, наверное, толкал кого-то. Билли чувствует этот мир, но будто через толстое стекло. Он кладёт ладонь Стиву на затылок. Теперь уже мягко. Подтягивает его к себе, к плечу. Даёт уткнуться как угодно: лбом в плечо, носом в шею, хоть зубами в футболку. Сам опирается затылком о стену и на секунду зажмуривается. Головокружение не проходит. Стало даже хуже. Но в центре этого гудения наконец появляется что-то стабильное: вес чужого тела, горячее дыхание в ямке под горлом, кольца пальцев на его рёбрах. – Прости, – вылетает тихо. Без адресата, но звучит в волосы Стива. – Я не... Я вообще не думал. Он хрипло смеётся, и смех ломается пополам. – Чё я, блядь, несу. Конечно, думал. Просто... думать не умею нормально. Рука на затылке Стива делает маленькое круговое движение, как будто гладит. Это выходит автоматически, будто он повторяет чей-то жест из детства, который давно стёрся в памяти, но остался в мышцах. Он сам от этого движения трезвеет сильнее, чем от воды на лицо. Слёзы на лице Стива постепенно высыхают, но глаза остаются красными. Билли большим пальцем ещё раз проводит по скуле, по линии под глазом, как будто доубирает остатки. Песня снизу меняется, становится громче. На мгновение кто-то дёргает ручку двери. Билли замирает. Пальцы вцепляются в Стива сильнее. – Занято, блядь, – бросает он в сторону, не повышая голос, но звучит достаточно громко. Дверь отстаёт. Шаги уходят. Кто-то хохочет: – Харгроув, что ли? – Да ну, Господи. Опять с какой-то тёлкой там сидит. За дверью ещё что-то говорят, смешки уходят по коридору, а слова остаются здесь, как будто их кинули им под ноги и закрыли дверь. Билли чувствует, как у него под ладонью дёргается мышца на шее Стива. Не сильно. Как рефлекс. Но под таблеткой каждое такое движение - как удар в висок. Он первым отдёргивает руку с затылка. Будто пойман. Ладонь остаётся в воздухе, потом сжимается в кулак и падает себе на колено. Пальцы тут же вцепляются в джинсу, продавливают шов до боли. В горле встаёт что-то кислое. – Они тупицы, – вылетает автоматически. Звучит глухо и неправдоподобно. Как плохая попытка шутки после трагедии. Он ещё сильнее вжимает пальцы в ткань на колене, ногти прорезают круги. Второй рукой нащупывает пол между ними, медлит, потом всё-таки касается Стива кончиками пальцев. Чуть-чуть, в районе запястья. Не хватает, не тянет к себе. Просто напоминает: он здесь. – Они... нихера не знают, – говорит он уже тише. – Про тебя. Про это. «Про нас» он сказать не решается, язык не поворачивается. Слишком громко бы прозвучало. – Стив... – он говорит имя осторожно, как стекло. – Если хочешь... я отсяду. Или свалю. Типа... не знаю. Он прикусил нижнюю губу так, что чувствует вкус металла. Отпускает. Проводит тыльной стороной ладони по своей же щеке - горячая. Он действительно отодвигается ещё. Не встаёт, не исчезает, просто сдвигается так, чтобы между ними поместился кто-то ещё. Например, стыд или сожаление о содеянном. Рука с его пальцами всё ещё рядом. Другой ладонью он цепляется уже не за Стива, а за собственное бедро. Всё усложнялось и обесценивалось из-за состояния в теле. Из-за яда в организме, от чего Билли не выдержал и уткнулся лбом в свои колени. Джейсон ходил по дому в поисках, еле отделавшись от энергичной девушки с пристрастием танцевать вплотную. – Ты Билли не видел? – он перехватывает Патрика под лестницей, где над головой висят бумажные олени с блёстками, отбрасывают мёртвые зайчики света на его лицо. Патрик прислонился к стене, пальцами крутит мятую сигарету, словно не решаясь её зажечь. – А... Билли? – тянет он, будто имя надо сначала вспомнить. – Не. Ушёл, вроде. – Уже? – бровь у Карвера дёргается. – Ну. Вроде, – он пожимает плечами и делает вид, что сосредоточен на сигарете, а не на том, как внимательно за ним сейчас наблюдают. Джейсон ещё секунду стоит, будто ждёт, что ему скажут что-то настоящее. Патрик чувствует это ожидание кожей, но молчит. Докуривает воздух, сдувает невидимый пепел. – Чё тебе от него? – всё-таки спрашивает, упав в кресло рядом. – Вечеринка, людей до хрена. Отстань уже. На языке вертятся причины, по которым они с Билли в последнее время держались вместе. Ему хотелось поговорить о Крисси, о неостывшем кипении в груди, именно с Билли, потому что, как ни странно, тот начал вызывать доверие. Но Карвер сглатывает. Патрик знает всё, что творится с его лучшим другом, ведь знает его с детства. Ждёт, когда он поделится, а не променяет его. – Пойду его поищу, – кидает вместо этого и отворачивается. – Ну-ну, – Патрик выдыхает через нос, смотря ему в спину. – Иди. Он даже не пытается скрыть разочарование. На кухне светлее. Крисси стоит рядом с Робин, обе прислонились к стене, обе держат по красному пластиковому стакану. Каннингем сжимает свой двумя руками, как горячую кружку. Взгляд прыгает по комнате, но ни на чём не задерживается. Будто всё вокруг про неё и одновременно - как будто её тут вообще нет. Стив утром сказал «нет». Без грубости. Просто аккуратное «я не смогу», от которого воздух вокруг сразу стал холоднее. Не трагедия. Ничего не рухнуло. Просто внутри тихо отломился ещё один кусок и растворился, пока она делала вид, что это нормально. Теперь она не знает, к кому ей вообще можно было бы «подходить» и к каким требованиям себя подгонять. Бал есть. Школьная жизнь, цифры на весах. Правил - как будто больше нет, и она свободна. Действительно свободна без Джейсона, только теперь нет ориентира. Робин рядом тоже жмёт губы в трубочку. На пальце - криво намотанный лоскут бинта, белое пятно на фоне кожи. Всё-таки порезалась, когда собирала осколки тарелки. Свет гирлянд цепляется за её волосы, делает их ещё более пушистыми и неуправляемыми. Она смотрит на толпу. – Ты... думала о... – начала она и тут же кусает себя за губу, осекается. – О них? – Крисси опускает глаза на свой стакан. Робин выдыхает почти с облегчением. – О них, – повторяет. Объяснять не нужно. Они обе были достаточно близко, когда Билли поймал Стива. Видели угол наклона его челюсти, как он смотрел, как они ушли наверх, не замечая никого. Просто подняли взгляд и встретились глазами между собой. Узнали это ощущение без всяких слов. Крисси делает маленький глоток. Жидкость внутри давно тёплая, как вода, забытая на батарее. – Я думала, что с ума сошла, когда просто предположила. Но уже утром на качелях поняла, что была права, – бормочет она тихо себе под нос. Робин усмехается, дёргает бинт зубами. – Честно? У них на лицах всё написано. Я хорошо знаю Стива. – Просто думая о своём близком, Робин улыбалась шире, но и не без меланхолии. Крисси чуть улыбается. Грустно. Но честно. Джейсон в это время уже поднимается по лестнице. Олени над головой качаются от басов. Под ногами поскрипывают ступени, на одной - чёрная полоса от чьей-то подошвы. Он проверяет первую комнату - там кто-то смеётся, кто-то на кровати. Вторую - пустая, развороченная, чьё-то пальто. И как только он поворачивает к следующей, из тени коридора вырастает кто-то во весь рост с очередной богохульной картинкой. – Джейсон! – тянет, как будто реально обрадовался. – Привет, красавчик.