Пока никто не видит

– Джейсон! – тянет, как будто реально обрадовался. – Привет, красавчик. Эдди перегородил половину прохода одним своим телом. Большие глаза, улыбка широкая, издевательская по умолчанию. Это не из верности. Из солидарности в "сообществе странных" Джейсон дёргается, будто врезался в стекло. – Ты кто такой вообще? – Сухой вопрос, без какой либо натянутой вежливости. – Оскорбительно, – Эдди прикладывает руку к груди. – Я же тут личный поставщик веселых вещичек. А иногда и плохих. Но это уже смотря насколько ты сам... – Бросает он на него многозначительный взгляд. – Грешный мальчик. Он делает шаг ближе, намеренно сокращая дистанцию. Резкий одеколон с запахом морской серы, табака и металла. Кольца на пальцах блестят, когда он шевелит руками. – Харгроув не проходил? – Джейсон смотрит не на него, а поверх – туда, где дальше по коридору прячется дверная ручка нужной комнаты. – Какой именно? – Эдди наклоняет голову. – У нас тут их развелось. Линия челюсти Карвера стала острее. Плечи поднимаются. Он знает, кого именно он ищет. И знает, что этот чудак всё прекрасно понял с первого раза. – Билли, – выдыхает он. – Высокий, громкий. Заносчивый. – А-а, – Мансон щёлкает пальцами, как будто только что вспомнил. – Громкий. Да. Был. – Где? – Джейсон делает полу шаг вперёд. Эдди двигается вместе с ним, легко перекрывая траекторию, как на танце. – Я что, секретарь у вас? – он ухмыляется. – У меня тут, между прочим, целый этаж клиентов. Пауза. Глаза Эдди на секунду становятся серьёзнее, но он тут же прячет. – А почему ищешь? – продолжает он. – Не твоё дело, – отрезает Джейсон. Голос ровный, но пальцы обхватывают перила, чтобы не скучеваться в кулак. – Всё тут моё дело, дружище, – Эдди притворяется, что рассматривает его футболку и цепочку на шее. – Особенно когда по лестнице ходят люди с таким лицом... – Протягивает он последнее и стягивает кожу под глазами вниз, издавая растерянную гримассу. У Джейсона внутри всё корёжится. От его "дружище", от чёрной футболки с перевёрнутым крестом, от чёрных, как ночь кудрей, от свободы в движениях. От того, как легко он существует в пространстве, которое Джейсону надо всё время подстраивать под чьи-то сранные законы. – Ты его видел или нет? – каждое слово выжато. Эдди отбивает ритм пальцами по стене, смотрит в пол, снова делает вид, что вспоминает. Конечно видел. Конечно знает, где он. Перед глазами до сих пор всплывает картинка закрывающейся двери и двух фигур за ней. Но это не та правда, которую он собирается отдавать в руки этому парню. К нему у него личные вопросы, в какой-то степени тоже, связанные с хвостиком. – Видел, – наконец кивает. – Минут... десять назад, наверное. Шёл с ключами. Думаю, свалил. – Уехал? – Джейсон прищуривается. – Угу. – Эдди поднимает взгляд прямо на него. – И уж точно не нуждается в пасторе на хвосте. Он говорит это лёгко, но в голосе слышится чёткая граница. Джейсон переводит взгляд за его плечо. Тень двери, полоска света под ней. Секунда. Если сделать шаг вправо и именно её оттолкнуть… Эдди улыбается шире, но на долю секунды взгляд становится холоднее. – Слушай, если мне не изменяет память, ты играл в школьном спектакле. – неожиданно спрашивает он, наклоняя голову. – Чё? – Карвер моргает, сбитый с курса. – Да... да. Кажется, ты был там ангелочком. Эдди говорит это с таким выражением, словно и правда только что вспомнил это милое и совершенно ненужное знание. Даже не поддевает, а тыкает в рандомные места в своей памяти о нём. Джейсон моргает. Сбивается с толку. В какой-то момент вообще забывает, зачем стоял тут и кого искал. – Чё? – Ну в начальной школе, – Эдди уже кивает, распаляясь от старых воспоминаний. – Рождественская хрень. Ты там стоял такой беленький. С крылышками, может. Или без. Но морда у тебя была очень серьёзная, даже тогда. Джейсон смотрит на него с раздражением, в котором уже мелькнул стыд и даже злость, что этот придурок вообще помнит какую-то такую древнюю, позорную мелочь. – Это когда было вообще, псих? – Давно, – легко соглашается Эдди. – Потому и смешно. Ты там ещё так делал, — он задирает подбородок, пародируя его выученную правильную посадку, — Позировал наверное. Улыбка шире не становится, но держится долго и на удивление спокойно. Джейсон нервно оглядывается по сторонам. На лестницу. На стену. На ручку двери дальше по коридору. Лишь бы не застревать в этом разговоре слишком глубоко, потому что уже чувствует риски по утрате контроля. Рядом с Мансоном все испытывали что-то подобное. Эдди, наоборот, только удобнее тут устраивается. Нашёл себе место и подстроил его под себя, снова не утруждаясь. – И волосы. – Он щурится, всматриваясь. – Светлее были. Мать, наверное, тогда тебя вообще обожала. И вот тут он не спрашивая разрешения, кидает руку Джейсону на плечо. Легко. По-свойски, будто не было этого напряжения и желания разбить ему лицо. У Джейсона вспышка, вновь противоречивая. Он тут же сдёргивает его руку, отбрасывает в сторону. – Убери от меня свои лапы. Эдди только шире лыбится. Не обиделся, не напрягся. Смотрит, как ненормальный, что для него уже давно нормально, с свойственным ему блестящим, дурацким интересом. – Псих, – бурчит Джейсон уже пьянее, чем хотел бы звучать. – Я всегда говорил, что ты псих, Мансон. – Да, – Эдди кивает. – А тот калифорнийский парень прям папа римский во плоти. Джейсон всё-таки поднимает на него глаза нормально. Смотрит в упор. И из этого взгляда уже ясно, что Билли он простил бы гораздо легче. Потому что тот понятный. Громкий, тупой иногда, бешеный - но из своего мира. А "это" стоит, скалится, трёт кольцами стену и по ощущениям уже влез под кожу и ковыряется под эпидермисом, как плеш. – Он хотя бы не кривляется. И не носит вот... – Джейсон дёргает его за джинсовку, притягивает ближе, пальцы собирают ткань у груди. – Это. Вышло резко. Должно было выйти угрожающе. И, в общем-то, вышло. Но лицо Эдди в этот момент всё портит. Не было страха, не было ответной угрозы. Его улыбка никуда не девается, только съезжает ниже, становится тише. Глаза опускаются на его рот буквально на миг, и этого уже достаточно, чтобы происходящее перестало быть посредственным хотя бы в голове одного человека. Джейсон это ловит. Злится сильнее. – Таких, как ты, Мансон, надо... Он замедляется. Язык правда путается. В голове шумит. Мысль была, но пока добиралась до рта, уже сдохла по пути, ведь он слышит отдалённую музыку. Чувствует перила под пальцами. Слышит дыхание рядом. Чёртовые, лёгкие вздохи - Эдди даже дышит свободнее. Пальцы всё ещё держат джинсовку. Джейсон думает, что будь бы он сейчас в другом состоянии, наверняка бы замахнулся или хотя-бы толкнул к стене. Эдди сначала смотрит ему в лицо. Потом уже внимательнее. Ближе. И замечает, что у Карвера глаза мутнее, чем казались вначале. Что зрачок плавает. Что он держится уже не на злости, а на остатке гордости и автоматической осанке. Следующий вдох Джейсона мимо, голова клюёт вниз, целится в его плечо. Улыбка у Эдди наконец тухнет, стала резко меньше. Взгляд тоже стал другим. Холодным и трезвым. От волос Джейсона тянет цитрусовым. Без сладостей и примесей, наверное грейпфрут или какая-то такая дрянь. Эдди медленно убирает его руку со своей груди, без резкости и даже не дёргает, а разжимает пальцы по одному. Задумчиво разглядывает указательный, следом средний и с невозмутимым лицом убирает, как будто стряхивает с себя лишний мусор. – Да, сжечь ведьму, собрать вилы, — тихо бормочет он уже в пустоту. – Я это слышал. Джейсон морщит лоб, явно ещё хочет продолжить, но сам уже не уверен, на каком месте в разговоре они стоят и почему этот разговор вообще состоялся. Эдди смотрит на него внимательно, разглядывает дрожащие веки и попытки собраться по частям. Чудесной трансформации не происходит - Джейсон еле держится на ногах. – Джейсон, — говорит он уже ровно. – Правда. Иди домой. Карвер щурится. – Чё? – Домой иди. — Эдди кивает на лестницу, уже без своей клоунады. – Ты помят. Тишина. – Ты сейчас вообще не тот самый Джейсон Карвер, которого любит Хоукинс. Больше походишь на местных попрошаек. У Джейсона вдруг дёргается рот. Ближе к короткой, пьяной ухмылке, которая без спроса вылезла и тут же осталась криво повисать. Он отводит взгляд в сторону, проводит языком по щеке изнутри, собирает остатки мысли и беззвучно смеётся. – Пошёл ты. – Прозвучало без огня, прозвучало с отчаянным желанием не казаться слишком жалким в этот момент. Джейсон ещё стоит, качаясь внутри собственного тела, потом всё-таки отворачивается. Ладонью мажет по перилам. Шаг вниз по лестнице выходит тяжким. Стив ещё с минуту сидит так, лбом в плечо Билли, будто если оторваться, его просто размажет по комнате. Слёзы идут тихо, без рыданий, без красивых пауз, просто текут и текут, впитываются в ткань, в его тепло, куда угодно, лишь бы не оставались в нём. Грудь дёргает короткими спазмами, дыхание ломается, сбивается, не может поймать ритм. Стыд. Не за сами слёзы. За то, как он вцепился. За то, как повис на нём всем весом. За эту голую, жалкую открытость именно перед Билли. Как это вообще выглядит со стороны. Он дёргается и пытается выпрямиться. С первого раза не выходит. Тело плохо собрано, всё тяжёлое, ватное. Отстраняется неловко, ладонью быстро проводит по лицу, но только размазывает влагу по щекам. Челюсть тут же сводит, он сглатывает, пытается вернуть хоть какую-то форму, собрать себя обратно в человека, а не в этот дрожащий ком. И именно тогда в голову лезет самое грязное. Что, если завтра Билли ничего не вспомнит. Что, если для него это просто ещё один пьяный кусок вечера, который растворится вместе с перегаром и утренней головной болью. Один из тех моментов, которые можно потом скомкать, выкинуть, не поднимать вообще. Внутри рвётся, быстро и тихо. – Я… – голос хрипит, сам на себя не похож. – Я сейчас. Ответа не ждал, поднимается резко, и мир ведёт в сторону. Колени ненадёжные, в висках стук. Делает пару шагов к двери, цепляется рукой за косяк. – Мне в ванную. Последние слова выходят уже виновато. Казалось, что он оправдывается не за то, что уходит, а за всё, что уже произошло. По коридору идёт не быстро. Стены, свет, голоса, двери, какая-то музыка снизу, всё проходит мимо. В ванной он сразу запирается, наклоняется к раковине и открывает кран. Вода ледяная. Бьёт по ладоням, по лицу, по шее жёстко и злобно, и от этого кажется, что ещё чуть-чуть, и получится смыть всё. Не эту тупую соль из глаз. Его руки. Его рот. Всё это тепло, которое уже успело забраться слишком глубоко. Не выходит. Он поднимает голову и смотрит в зеркало. Никакой “нормальный” обратно не собрался. Глаза красные, кожа мокрая, волосы налипли на лоб, губы припухли. И от слёз тоже, и от поцелуя, о котором тело помнит без его разрешения. Руки дрожат заметно. Отвращение. – Соберись. – шепчет он своему отражению, но голос звучит слабо и бесполезно. Он даёт себе по щеке ладонью. Не сильно, не чтобы наказать, как обычно. Кожа сразу начинает гореть, но ясности это не добавляет. Я целовался с парнем. Я сам к этому потянулся. Мысли не пугают. Они разъедают как кислота по металлу. Он ещё раз умывается, проводит мокрой ладонью по волосам, делает глубокий вдох и выходит. Стив закурил. Сигарета между пальцев просто как тонкая, бесполезная палочка. Синеватая ночь с декабрьским налётом. Всё вокруг как будто слегка присыпано пеплом. У крыльца белел утоптанный снег, по краям уже серый, с песком и иголками, на ступенях тонкая корка льда. Лампа бросала свет на некоторые участки. Робин вышла следом и села рядом. Поджала ноги, обняла себя за колени, потом вдруг вспомнила и молча сунула ему под нос руку. На указательном пальце белел пластырь, уже чуть серый по краям, а сверху проступило маленькое тёмное пятно. – Видал? - сказала она тихо. Стив повернул голову, посмотрел и кивнул. Она убрала руку обратно, уткнулась подбородком в колени. Они сидели так, плечом к плечу почти не касаясь, и молчали. Двор дышал чужеродно. Машины проезжали с визгом. Гирлянда на соседнем доме задыхалась, подсвечиваясь раз через раз. А дверь за спиной открылась со звуком уставшего от людей дома. Эдди появился на крыльце, на ходу дёргая джинсовку на плечи. Волосы полезли ему в лицо, он фыркнул, сдул их вверх, зацепился ботинком за порог и тут же выровнялся. – Какие люди, - протянул он. – Это же сам Стив Харрингтон. Робин посмотрела на него и моргнула два раза подряд. Эдди покачался на носках, засунул руки в карманы и глянул на Стива сверху вниз. – Ты пропустил всё веселье. Был чем-то занят? Робин уже вдохнула, чтобы что-то сказать, но он даже не повернул к ней головы, только поднял палец и приложил к губам. – Просто интересно. Насколько я помню... Стив никогда не покидал бал в самый его разгар. – Прекрати говорить как в DnD, - буркнула Робин. Эдди только шире улыбнулся. Улыбка у этого странного парня, что уже раз третий остаётся в школе, как ни странно всегда была в приоритете. – А ещё ты куришь криво, - добавил он, глядя на сигарету у Стива. - Держишь неправильно. И вдыхаешь тоже. Он зачем-то показал пальцами, как надо. Очень серьёзно для такого бреда. Перехватил невидимую сигарету иначе, щёлкнул запястьем, поднял подбородок, потом сам же усмехнулся от своей демонстрации. – Видишь? У тебя всё мимо. Стив не отреагировал, а пепел нарос длиннее и в какой-то момент отвалился ему на ботинок. Эдди косился на него уже не так весело. Не лез, не трогал, просто продолжал заполнять воздух словами, будто если долго кидать мелкий мусор в кого-то, тому станет проще держаться за внешнее, а не за то, что происходит в голове. На пороге показалась Крисси. И в этом жёлтом прямоугольнике света, среди музыки и чужого гама за её спиной, она правда на секунду выглядела как спасение. Эдди взвыл так резко и громко, что обе вздрогнули. И Робин, и сама Крисси. – Да неужели! - Он распахнул руки, будто вышедшая подышать девочка стала большим событием. - Тоже сбегаешь? Прекрасная мысль. Крисси остановилась на верхней ступеньке, прижала ладонь к груди и выдохнула. – Господи, Эдди... – И не говори, - перебил он сразу. – Пойдём, посмотрим на машины, попытаемся угадать, кто за рулём. Вот тебе развлечение. Роскошное? Да почти бесплатное, если не брать в расчёт мазоли. – Я?.. Там просто жарко. – Жарко, душно, люди тупые, музыка отвратительная, кто-то уже плачет в ванной. Всё, как мы любим. Пошли. И он, положил ладонь ей между лопаток и подтолкнул вперёд, побуждая быстрее идти дальше. Крисси растерянно пошла, потому что спорить с этим потоком было труднее, чем шагнуть вниз по ступеньке. Она оглянулась на Робин, потом на Стива, потом опять на Эдди, который уже вёл её через дорожку уверенно и с болтовней. Билли сидит в комнате и ждёт. Минут пятнадцать максимум, если смотреть на часы. По ощущениям - четыре жизни. Каждая по паре лет, не меньше. Он просидел так, пока ноги не онемели. Пытался считать вдохи, чтобы не сорваться: "раз, два, три" - и сбивался на "нахер, что я делаю". Пару раз подносил ладони к лицу, надеялся проснуться и обнаружить, что это всё его стандартная, давнопривычная наркоманская фантазия в душе после тренировки. Коварная правда наконец-то засияла в главной роли и не хотела сходить. Ему понравилось, а он даже не в силах быть готовым к последующим гостям - последствиям. Он видел во снах, чувствовал в тишине и слышал сквозь помехи белого шума этот момент столько раз, что уже сбился со счёта. В какой-то момент понял, что если останется здесь ещё хоть минуту - начнёт орать. Во рту сухо, а он продолжает им вздыхать. Поднялся рывком. Колени подрагивали, ладонью опёрся о край кровати, чтобы не уехать обратно на ковёр. Билли пошёл по коридору, выбрал направление, но с каждым шагом готов был передумать. Руки в карманах, пальцы стискивают ткань. Все конечности в режиме "ни к кому не прикасаться", но он всё равно цеплял плечами людей, как дно лодки по камням. В животе всё ещё был Стив. Взял и перекрыл всё вокруг. На первом этаже было плотнее. Воздух тяжёлый от запахов и огней. Мимо него кто-то протащил на плечах парня. Пол тоже был живым, подначивал толпу на движение. Патрик у окна. Глаза наполовину прикрыты, улыбка вялая, но тёплая. Билли только пальцами махнул - маленькое, едва заметное движение. – Всё это социальное дерьмо просто ад. Тут надо сгорать, - пробормотал хриплый женский голос, уже на крыльце. Рядом с ней Стив, не испуганный, даже на крошку не схожий на того, кто будет плакать в чужих руках. Вывел себя на проход рядом. Прямо между ними. Билли шёл и думал, что если сейчас встретится глазами - его разорвёт от стыда и желания повторить. Поэтому не смотрел. Ни вправо, ни влево. Проходя мимо, всё равно позволил себе одно движение. Мизирное, но настоящее. Коснулся плеча кончиками пальцев, не нажимая. Не погас ли свет под кожей, который он только что видел слишком близко? Касание длилось долю секунды. Он тут же забрал руку, спрятал её в карман и пошёл дальше. Снова минут пятнадцать. По ощущениям бесконечность. Мозг будто под пледом, а тело без пледа и дрожит. Пальцы на ключах не попадают с первого раза в скважину, и его это бесит, но реакция тупая: не вспышка злости, а физическое бессилие. Есть лёгкое ощущение, что он сел не в свою машину, а в очень хорошо созданную копию. Фары размыты ореолами. Свет от фонарей дробится, тянет короткие хвосты. Всё вокруг дрожит в такт пальцам. Периферия умирает: остаётся туннель дороги перед капотом и несколько пятен света. Знаки выстреливают в фокус и тут же проваливаются назад, он не успевает прочитать, но мозг по памяти достраивает: "там поворот, там ограничение". Обманул. Поехал обратно. Ощущение скорости вообще постоянно врёт. Машина едет сорок - ему кажется, что ползёт. Он давит газ сильнее, потому что в нём месиво, бесконечно шпарит. В какой-то момент, наоборот, ловит себя на том, что мчит, и резко сбрасывает до полной остановки, потому что очень быстро, сейчас что-то случится. Он сидит в стороне от собственного тела и наблюдает, как оно ведёт. Иногда это ощущение становится слишком заметным, и тогда его накрывает волной сырой паники - "блядь, я сейчас за рулём, я могу кого-то убить". Заставляет себя вдавить взгляд в дорогу. Главное - не начать сейчас думать ни о Стиве, ни о Ниле, иначе прямо тут свернёт со всей скорости в ближайшее здание, чтобы заглушить поток аварией. И только когда машина заглушена, доходит, насколько он был невменяем. – Мерзость. Он стянул себя с сиденья, не дошёл до кровати и вырубился рывком на полу. Утро с железом изо рта и горячей пылью батареи. Бледный свет через щель шторы и ложится на пол, как бивни на лёд. Первое, что замечает, ничего не слышно. Тело не просыпается. Оно включено, но не загружено. Руки лежат там, где их оставили. Пальцы слиплись. Он переворачивает голову и видит край тумбочки. На краю - стакан воды. В следующий момент рядом появляется Макс. Она садится на край кровати и остаётся. Плечи напряжены. Реакция к пространству. Готовая к тому, что её либо выгонят, либо снесут. Она тянет стакан ближе. Кладёт так, чтобы он мог взять, не тянуться. Потом отодвигает с его стороны валяющийся носок ногой. Мелочь. Её способ не лезть туда, куда ей нельзя. Стакан дрожит на миллиметр, ударяется о зуб. Температура обожгла опухшие губы, обласкала их без сопротивления, покрыла влажностью и отдала солёным вкусом на дне. Отвратительно, но он пьёт до конца, а жажда не проходит. Ноги не разрешают встать, ноги откровенно заебались. Ничего не менялось, но это утро было в незнакомой комнате, с плоским пространством, где любой шорох и мелкий свет воспринимается до резкой боли в теменной доле. Пауза и тьма. Свет возвращается уже тогда, когда пальцы ухватились за тарелку с верхней полки. Пальцы не держат. Тарелка выскальзывает. Прозвенел короткий хруст, иногда об этот пол также хрустят кости. Макс резко подняла взгляд, а после на автомате двинулась за метлой и скребком. Всё стало немым. Он несколько секунд смотрит вниз, а когда наклоняется, замечает, как красиво лежит стекло. Один кусок - толстый, острый, с ровной дугой. Он берёт его. Не спешит. Пальцы смыкаются. Кромка режет кожу. Тепло появляется сразу. Мокрое и живое. Пальцы сжимают сильнее. Ещё сильнее, пока не ощутил горячую медленную линию вниз. Мясной красный тут неуместен, но он всегда окружает. В голове появилась Робин. Разбитая тарелка уже в мусорке. Белый бинт на розовом пальце. Билли небрежно проводит рукой по футболке. И тянется к другому осколку, пропуская острый кончик в образованное повреждение на коже, чтобы надавить на больное. Макс резко делает шаг. Хватает его за запястье. Никаких слов. Просто фиксирует, как держат двери, чтобы её не сорвало ветром. Второй рукой она тянет полотенце. Прижимает к ладони. Наматывает. Узел выходит кривой. Она переделывает, злится на узел, не на него. Её щёки белеют. Он смотрит на её пальцы. На бинт. На то, как она не смотрит в глаза. В голове всплывает короткая строка без голоса: "Не делай так, посмотри". Следом другая: "Сделай ещё". Они существуют параллельно и воюют не между собой. Хитро душат только его самого. Макс убирает осколки молча. Сгребает их в совок. Один кусок уезжает под холодильник, она ложится на колени и достаёт его, ругаясь себе под нос. Тихо. Чтобы он услышал, что она живая, но не услышал адрес. Он ставит ладонь на стол. Кровь через бинт проступает точками. Ему нравится, что точки настоящие. Она протягивает ему мокрую тряпку. Он берёт. Вытирает стол. Механически. Без смысла. У обоих пустое выражение лица и взгляд в сторону. Она держит кружку, в которой содержимое не стоит на ровном месте, а то и дело качается в поиске равновесия. Он смотрит исподлобья и снова закрывает лицо столом. Язык закрылся зубами, как запертый в склепе. Свет в голове снова отрубили и включили только в школьном коридоре. А звука нет по-прежнему. Губы под переносицей с веснушками движутся, смысл доходит легко, но приглушённо. Это было адом для человека, привыкшего жить на полной громкости. И всегда что-то да чувствовать. Звучание упрямо не возвращается. Он шёл по коридору и видел, как рты открываются и закрываются, как если бы школу накрыли стеклянным куполом. Слова доходили без веса. Под батареей у шкафчиков шевельнулось. Сначала как соринка. Потом отдельно - усики. Потом тело. Таракан, он здесь давно живёт и ему некого бояться. Билли остановился. Люди обходили его плечами, задевали рюкзаками, кто-то выругался. Он не реагировал, потому что всё ещё ничего не слышит. Смотрел вниз. Насекомое двинулось по линии плитки, чётко, как по маршруту. Добрался до щели между стеной и полом и исчез. «Бедность, одиночество, неприятности, скандалы – вот наиболее благоприятные факторы для появления рыжих прусаков. Знающие люди говорят, что они питаются не только едой, но и нашими негативными эмоциями. Так что готовьтесь: если в доме и так не все ладно, да еще и тараканы появились, будет только хуже.» – Забавно, ведь об этом как-то читал Нил из газеты за завтраком. Под подошвой кто-то хрустнул. Не он. Кто-то другой. Мизерное тело размазалось тонкой тёмной полосой, почти графической. Билли отдёрнул ногу рефлекторно: он только что раздавил не насекомое, а что-то своё. В груди ничего не ёкнуло. Пусто. Гладко. Как стол после тряпки, или как рука после перемотки. Или как чьё-то лицо после истерики. В классе парты стояли криво, на одной из них выцарапаное ножом имя. Линии неглубокие, но упрямые. Их не стереть. Он провёл по ним пальцем, не ощущая поверхности. Подоконник тёплый. Окно грязное. За стеклом двор, серый и плоский. Мел скрипел без скрипа. Билли смотрел на руку, на мел, на доску. Белые линии появлялись и стирались. Обрывки слов, взглядов. – Нам надо поговорить. Мне есть что сказать, я просто... - Джейсон выворачивает душу наружу, а Билли способен это только увидеть и не обозначить для себя, в какой тональности крутится его тревога. Коридор, столовая. Сначала были шаги. Чужие и разрозненные. В столовой гремят подносы, кто-то машет пакетом над головой, жир блестит на столах. Всё это мимо. Пока рядом не появляется он. Пока рядом не появляется живая интонация. Не сразу видно, сначала наконец-то слышно. Из общей каши вылезает один голос. Сухой, чуть осипший. Он говорит Робин, сбивается на середине фразы, кашляет, снова пытается выровняться. Билли не слышит слова, слышит именно срыв. Мягкий провал, как грязный снег под ногой. Он выбирает стол не там, где компания, а там, где ближе к этому звуку. Делает вид, что смотрит в окно, но держит в ухе этот один канал. Робин сегодня тоже заметно неразговорчивая. Эта вспышка произошла всего на несколько моментов, когда участились лёгкие и мысли наконец-то собрались во что-то единое. Когда голос обрывается и Стив поднимается из-за стола, стул под ним скрипит отдельно и отчётливо. Билли чувствует, как уходит волна, как в ухе снова включают белый шум. Он проследил глазами. До двери. До плеча. До того, как спина растворилась в движении. Дальше день потянулся одинаковыми кусками. На истории его поднимают, спрашивают дату. Губы выдают правильные цифры. Садится обратно и только тогда понимает, что вообще открыл рот. Мозг нигде не отмечает этот успех, просто вычёркивает как техническое действие. Рядом Джейсон продолжает что-то рассказывать. Сначала шёпотом, потом, когда преподаватель отворачивается, почти в полный голос. Про то, как "она" вчера смотрела, как "она" смеялась, как всё у них впереди. Да, впереди дороги, где её толкают в спину и ведут дальше. И вёл её уже не Джейсон. Ни имени, один тон. Цикличный и отчаянный. Билли не подпирает этот монолог ни кивком, ни ухмылкой. Сидит, уткнув локтем в парту, отмечает, сколько раз за этот рассказ у Карвера дёрнулся глаз. Джейсона это не волнует. Ему достаточно собственного голоса. Всегда было. На тренировке мяч не раз прилетал ему в грудь и бил по рукам, либо отлетал в сторону. Он никак не мог собраться, а у остальных парней лица стали схожи с тёмными кляксами. Пигден подходит, говорит спокойнее и тише. – Всё в порядке, Билли? Может, уйдёшь пораньше сегодня? Светлые, утратившие с возрастом насыщенность глаза даже в тишине умудрялись внушать дисциплину. Подобный взгляд стал ненавистным с неопределённого времени. Казалось, эта ненависть сидела всегда. Поворачивает голову, не спеша, замечая Стива, но его глаза с ним говорить не хотели. Стив пробегает по краю площадки. Голос снова появляется, пропиливает гул и становится единственной осмысленной линией во всём этом шуме. Пара фраз тренеру, пара сухих замечаний мальчишкам. Смешок на последнем слове, в котором совсем нет веселья. Билли вглядывается в движение губ, а слушает только воздух между словами. Там, где не спрятано, а только тянет вниз. Цель не формулируется, но ноги всё равно ведут. Сначала ловит его возле шкафчиков. Спина в знакомой куртке, голова наклонена, он роется внутри, поднимая тетради. Рядом кто-то трёт плечом о металл. Билли зависает в нескольких метрах. Стоит в стороне, прижимаясь лопатками к стене, чтобы не мешать потоку. Глаза встречаются только один раз и сразу разъезжаются. На языке поднимается первое, самое тупое: Следом - ещё пара обрывков, что могли бы вылететь, но внутри они звучат неправильно, картонно. Он не выпускает ни одного. Стоит, пока его не сносит чужим рюкзаком, потом резко отлипает от стены и уходит в противоположную сторону, пряча руки в карманы. Стива резко сгибает над унитазом. Организм решил пустить наружу то, что голова упрямо прятала. Ладонь на холодном бачке, вторая в край кабинки, пальцы жмут до хруста на ржавом шурупе. Из глаз сразу лезет вода. Не от чувств, от спазма, от кислоты, от того, как горло выворачивает жёсткой, позорной физиологией. И этот отвратительный запах хлорки. За стеной хлопает дверь, кто-то смеётся, бежит дальше по коридору, а его в это время гнёт пополам на грязном кафеле. Организм не врёт так изящно, как люди. Когда отпускает и выходит сделать вздох, Стив сидит на корточках ещё, лбом утыкаясь в пластиковую перегородку. Рот горчит, губы мокрые, ладонь дрожит, от чего когда он тянется к кнопке слива, палец сначала скользит мимо. Холодная вода из раковины, такие же холодные ладони по щекам. Его до сих пор ведёт от рук, что были в разы горячее. От того, как Билли держал его, как будто ему не надо было думать, куда именно положить ладонь. Как тянулся ртом, что у Стива внутри всё повело, как металл под огнём. Его от этого не воротит. Не по-настоящему. Его воротит от себя после. От того, что он стоит сейчас с мокрым лицом в школьном туалете и думает не о учёбе или тренировках, а о том, как у Билли оказались такие зелёные глаза вблизи. Как у него сбивалось дыхание. Как он говорил ему прямо в рот. Стив упирается ладонями в край раковины и опускает голову. На урок он возвращается с лицом, которое умеет держать форму лучше хозяина. Садится, достаёт тетрадь, кивает, когда надо, даже пару раз отвечает в тему. Рука пишет сама. Буквы получаются ровные, как будто он вообще в порядке. Внутри в это время всё срывается каждые пять минут и собирается заново на живую нитку. Мысли не держатся на предмете. Их всё время стаскивает в одно и то же место. В комнату. В стену за спиной. В свитер под пальцами. В это унизительное, прекрасное, отвратительное “ещё”. Робин рядом на перемене. Обычно он бы уже улыбался. Обычно уже подкинул бы своё. Сейчас слова доходят кусками, как из другой комнаты. Он смотрит на неё, кивает в нужных местах и одновременно краем глаза ловит другое движение. Сначала ему кажется, что показалось. Потом ещё раз. Билли в этот день всё время где-то рядом. Нет, не так, чтобы подойти. Не так, чтобы встать перед ним и вынудить что-то решать. То край коридора, то разворот у лестницы, то фигура у шкафчиков, то затылок в дверном проёме. Он не смотрит долго, но успевает появиться настолько, чтобы Стиву не показалось. Ровно настолько, чтобы потом сразу исчезнуть. Как тень, которой тоже стыдно за своё существование. И от этого внутри начинает чесаться уже не тревога, а злость. Потому что если ты весь день ходишь кругами, как больная собака у двери, так подойди. Скажи. Хоть что-нибудь. Хоть одно нормальное человеческое слово вместо этого призрачного шляния по периметру. Но Билли не подходит. И Стив начинает замечать это уже как систему. Вот он у питьевого фонтанчика. Вот в отражении стекла. Вот в конце коридора, где вроде бы ему вообще не по пути. Вот уже нет. И каждый раз у Стива в животе коротко, мерзко подбирается вверх что-то горячее. Не от радости. От того, что его будто водят по кругу возле одного и того же места, а зайти не дают. К обеду он уже не слышит половину того, что вокруг. Только своё раздражение. Оно сидит под кожей как температура. И когда он снова замечает Билли, уже после тренировки, у выхода из спортивного крыла, тот опять делает это своё: будто случайно оказался тут, будто и не он весь день маячил на периферии, будто может просто пройти мимо. Стив срывается, резко идёт за ним, потом быстрее, потом почти бегом, потому что если сейчас упустит, то до вечера сожрёт себя сам. Подошвы бьют по полу. В груди снова начинает мутить, но теперь это уже не тошнота, а что-то ближе к панике, которую он из упрямства тащит на прямой спине. Билли шёл быстрее, шаги резали коридор. Услышал, как за ним несутся, и захотелось рвануть тоже. Хотелось верить, что Харрингтон не заметил, как весь день какая-то тень неудачно всплывала у тех же шкафчиков, в тех же дверях, на тех же поворотах. Стук подошв по скользкому полу усиливался, чем ближе был выход. Внутри привычно запускалось: бей, беги, замри. Он выбрал третье, потом резко сорвался на второе. – Эй. Слишком тихо. Билли не останавливается. – Харгроув. Вот так уже лучше. Он подходит ближе, вплотную, и только тогда понимает, что нормальной фразы у него нет. Ни одной. Всё, что крутилось в голове, теперь звучит либо жалко, либо фальшиво. Рывок пришёл точечно, прямо в место, где под тряпкой ещё стягивалась кожа. Запястье дёрнуло назад, тело встало как вкопанное и дёрнулось по инерции. Тёплые пальцы легли на холодную, влажную ткань, зафиксировали, не давая схватиться за первую встроенную реакцию — выдернуть руку, врезать, уйти в драку и спрятаться там. Он обернулся. Зелёные глаза отражали не страдание, а потерянность и тупик. Стив держал крепко, не дрожал, но по лицу было видно — трещит. У Билли от его взгляда сложилось ощущение, что наркота — не самое страшное, за что его могли бы поймать вчера. И это было не предположение, а знание. Они пережили импульс, который не смоется водой и не сотрётся даже с кровью. Для Билли это было почти спокойно. Даже странно. Оказалось, чтобы мир хоть чуть вернул краски, хватило одного — увидеть его перед собой. Контуры коридора проявились, свет за спиной Харрингтона перестал бить в глаза, стал обычным, школьным. Грудь сложилась внутрь, как мятая бумага. Рука понемногу отпускала в его хватке. Это напоминало момент, когда перестаёшь дёргаться и просто поднимаешь взгляд на того, кто стреляет. Не поза жертвы — усталость от бесконечной обороны. Вся его “война” со Стивом держалась на чужих голосах. Слухи, статус, удобная ненависть. Внутри сидело другое. Про это он не говорил даже себе. Вчера всё было громко. Музыка, крики, чужие руки. Он не помнил, сколько раз поднимался и спускался по лестнице, с кем говорил и кого отшивал. Но теперь не забудет ни одного миллиметра этого лица. Ни как держал за свитер у груди. Ни как целовал — так, как не целовал ни одну девчонку. Горький, солёный вкус въелся, остался. Вопрос Стива не церемонился. – Ты можешь перестать вести себя как придурок хотя бы минуту? – Голос низкий и сорванный. Билли не ответил. Смотрел. Как в первый раз. Как вчера. Как в те ночи, когда дорисовывал эти же линии в темноте. – Если хочешь делать вид, что вчера тебе просто померещилось - окей. Но тогда не шатайся у меня за спиной весь день. Хватка на запястье становится жёстче. Не для боли, а для элементарной устойчивости. – Я не собираюсь угадывать, что у тебя там в башке творится. Ты помнишь, что было, или нет? Он выдыхает через нос коротко. Во взгляде ни капли мягкости, которую тот уже успел у него увидеть вчера. Стив сейчас держит лицо из последних сил, и это видно как раз потому, что оно слишком ровное. – И не ври мне. Только не сейчас. Язык прижался к нёбу. Слова собирались и ломались. “Нет”. Привычная издёвка. И “да”, которое давило изнутри. – Помню. Голос Билли хриплый, тоже короткий. Он потянул руку на себя. Не дёрнулся — просто проверил, есть ли выход. Стив не отпустил. Запястье осталось в кольце пальцев. Выхода нет. Между ними расстояние, которое уже почти отсутствует. От Билли пахнет прохладным, тканью куртки, остатками сигарет. У Стива от этого ещё сильнее срывает внутренности вниз. – Если для тебя это была какая-то хрень на вечер - скажи прямо. Я переживу. Но вот это твоё молчаливое кружение вокруг меня, как будто меня вообще не существует, можешь засунуть себе сам знаешь куда. Он всё ещё держит его. Всё ещё не отпускает. Мышцы лица под золотыми кудрями расслабились не по-настоящему, а по привычке. Маска "мне всё равно" утратила предназначение и неизвестно, работала ли ещё. Тем не менее пальцы левой руки дёрнулись, поднялись выше к его ладони. Дотяулись до костяшек, задержались. Фаланги там же пробежались вверх пробный шагом к тому, чтобы сцепиться крепче. Остановились. Он чувствовал каждое ребро. Тепло в ладони поднималось выше, до плеча. Там, где утром не было ничего. В голове мелькнула потребность взять его нормально. Сцепить руки, сказать прямо, что вчера вылезло наружу всё, что он так долго глушил. Он не взял. Пальцы, дотащив себя до середины его ладони, замерли и чуть отступили. Движение минимальное, но внутри оно рывком перерезало последнее. Бетонные стены, холодные, запотевшие стёкла. Рядом с ним он всё это слышит. Билли стоя в этой точке, с рукой в руке ощущал одновременно две вещи. Как сильно хочет остаться. И как укоренился рефлекс – вырываться из любого удержания. К горле подкрался металлический привкус. Вчера это было колесо, смешанное с алкоголем. Сейчас кровь и стыд в одном флаконе. Он сжал его пальцами крепче. На миг опасное желание не отстраняться уже даже не казалось невозможным. Пройти до конца хотя бы в этом, в простом физическом контакте. – Отпусти, – сказал он тихо. - Билли не просил, а напоминал, что по правилам этого мира так положено. Плечо по инерции подалось ближе. Тело всё ещё проверяло границы. Билли чувствовал тепло его груди в шаге, которого не делал. Пальцы ещё секунду держались за костяшки, потом резко ослабли. Он выдернул ладонь, но до конца не разорвал расстояние. Сделал только половину шага назад. Между ними образовался тонкий слой дистанции, по плотности не крепче целлофана. Вся вчерашняя химия вспыхнула снова и тут же ушла глубже, туда, где оба хранили свои самые мерзкие тайники. Голова ушла в сторону и следующее он сказал сломанно. – Но какой от этого толк? Помню, не помню. – Вновь посмотрел в глаза в поисках отклика, либо хотя-бы отвращения. Не им выбирать, как распоряжаться с тем, что застали стены комнаты Патрика. Этот контакт будет в очередной раз съеден страхом перед осуждением и болью. Коридор принимает обратно. Тела потекли, прикрывая отход. Смотреть на него оказывалось больнее, чем на кровь утром: там форма ровная, здесь два тёмных глаза, в которых он оставил ту ночь без спроса. В каждом моргании вспыхивали те же всхлипы и вздохи. Почти стоны. Он проклинал свои руки за предательство и причиненную боль. Хотелось уткнуть взгляд куда угодно - в шкафчики, плитку под ногами, мусорный бак сбоку, - но он упирался в эти глаза, лобовое стекло после удара, и отлипнуть уже не выходило. — Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? - у Стива ломается голос. Дрожит. Под пальцами — не ответ, не движение навстречу. Жёсткая закрытость. Мышца под тканью чужая, не его, не впускает. Билли не делает шаг. Даже не двигается. И это доходит резко. Как холодная вода в лицо. Стив стоит ещё секунду. Ладонь помнит форму. Тепло, кость, сухую кожу под тканью. Пальцы сами сжимаются в пустоте, и это движение бьёт внутрь, как игла под ноготь. Он опускает руку медленно. Тело не успевает. В груди всё ещё ощущение, что тот стоит вплотную. Что между ними не коридор, а щель, в которой не хватает воздуха. Сначала давление, а потом тошнота. Шкафчики вытягиваются вверх. Потолок давит ниже. Свет режет, слишком белый, как лампа в морге. Он моргает. Не собирается. — Чёрт. Слово тонет. «Отпусти». Слово застревает под рёбрами. Там и остаётся. Начинает гнить. Хочется исчезнуть, ведь чтобы погасить боль от отказа, боль от его вечного холода - придётся погасить себя полностью. Потому что реакции Билли, слова Билли, мысли Билли - всё это, блять, въелось внутри и стало частью его самого. Если обморозить ногу до такой крайности, ты её не согреешь обратно, всё закончится ампутацией. Хотелось чтобы не было этого коридора. Этого дня. Этого тела. Он устал. Настолько, что злиться уже не получается. Мир качает. Шум возвращается резко. Голоса. Смех. Шаги. Всё слишком близко. Билли что-то говорит — или нет. Не доходит. Стив отворачивается. — Мне плохо. Не ему. Не кому-то. В пространство. И почти бегом уходит. Мир теряется. В глазах темнеет. Теряется он. Билли сидит у окна, щекой упирается в холодный подоконник. Краска облупилась, край царапает кожу, это держит бодрствующим лучше кофе. Стекло мутное, двор распадается на серые пятна и вертикали, как плохая плёнка. Он ворчит себе под нос без слов, дыхание идёт тяжело, ртом. За спиной шуршит кабинет. Медсестра ходит кругами, счёт шагов ломается на третьем. Резина перчаток щёлкает, градусник мелькает в воздухе, потом исчезает. Он не оборачивается, ловит отражение в стекле: движение рук, наклон головы, пауза длиннее обычной. Где-то рядом оглядывают дрожь, отмечают, проверяют, возвращаются к шкафчику. Билли давит лбом сильнее, чтобы не слышать этот ритм. Сидеть так легче, чем стоять; стоя всё просится в кулак. Внутри пусто и шумно одновременно, как коридор после звонка. Он смотрит на трещину в раме и ведёт её до угла, считает сколы, сбивается. Медсестра останавливается, снова идёт. Термометр возвращается, исчезает. Билли остаётся у окна, ленивый, злой на свет и на воздух, держит лицо на холоде и ждёт, когда кабинет перестанет двигаться. Светло-карие глаза наконец-то открываются и снова видят ненавистную реальность. Медсестра крутится вокруг Стива, снимает влажную тряпку с его лба и говорит слишком бодро для этого кабинета: – Ты мало спишь и мало ешь. Нельзя так себя выматывать. Продолжишь падать, если не будешь о себе заботиться. Билли слушает вполуха. Какие-то слова цепляются, оседают внутри как мусор, который потом будет неприятно находить. Он зарывается носом глубже в куртку, упирается щекой в холодный край подоконника. – Расскажи, что произошло. Что ты чувствовал. С утра уже было плохо? Градусник. Манжета тонометра. Пластиковая бутылка с водой, перекатывающаяся по столу. Рука у Стива на плече. Подозрительно долго там лежит. Она продолжает что-то говорить, спрашивать, фиксировать. Билли следит за этим из своего угла, держит в пальцах куртку Стива, скомканную и тёплую, на случай если сейчас скажут «домой». Голова трещит, и вопрос вырывается резче, чем он рассчитывал: – Я могу уже уйти? Медсестра поворачивается медленно. Смотрит прямо. В этом взгляде нет интереса, только остаток раздражения после того, как он ввалился сюда раньше и орал над телом, которое уже и так лежало без сил, после той стычки с Байерсом. Билли не отводит глаз. Чуть щурится. – Нет. Стиву нужен покой. И компания. – Отрезала она. Пауза. – Даже если не самая лицеприятная, – добавляет она тише, почти себе. Билли переводит взгляд обратно. Куртка в руках становится тяжелее. Он рычит воздухом и снова прячет лицо в рукава. Перед глазами рывком всплывает коридор и его бешенный шаг. Мужской школьный туалет. Резкий поворот, потому что теряется контроль из под рук, потому что Харрингтон снова делает всё сложнее, чем надо. Кафель, а его тело уже на полу. Склоненное и неподвижное Потом плечо под тяжестью. Пальцы в его волосах, и нос близок к пульсирующему лбу. Дверь медкабинета, где медсестра смеётся в трубку и поправляет причёску. Щебечет что-то. – Я не знаю, вдруг твоя жена что-то заподозрит, а?.. В любом случае послезавтра я буду свободна. А теперь он здесь. Сидит и смотрит. Или просто сидит. – Всё. Поднимай, – говорит она. Ткань кофты ползёт вверх. Стив тянет её к шее. Холодный металлический круг ложится на грудь, и он вздрагивает. Кожа светлая, почти прозрачная. Родинки разбросаны неравномерно, как если бы их ставили наугад. Тонкие царапины на боку, старые и свежие, бродят по солнечному сплетению. Билли смотрит ровно одну секунду. Потом резко уводит взгляд в окно. Снег на тротуаре. Качели. Ближние, ржавые, с перекошенными цепями. Проходящие силуэты. Деревья, которые стоят и не торопятся никуда на размазанном пути. Дверь хлопает. Малиновые каблуки уходят по коридору, отбивая чёткий, раздражающий ритм. – Тупая сука. – Буркнул он под нос и начал отбивать пальцами удары по тумбе. Стив лежит, смотрит в потолок. Одеяло шуршит, когда он двигается. Билли опустил голову. Слова не находятся. Внутри пусто, как после долгого шума, который вдруг выключили. Тело медленно возвращается себе, после захвата веществ. В голове становится чище и холоднее. А он остаётся, слушая фоном тихое сопение Стива. – Ты идиот, раз совсем за собой не следишь. – Пачку достал прямо здесь и откинулся назад. Стив лежит неподвижно, ощущение, что потолок съедет ему прямо в лицо. Белый. С тихим гудением лампы, которое уже не сверху, а в голове. Одеяло сползло до живота, холод цепляется за ключицы и рёбра. Кожа до сих пор помнит чужие руки и кафельный пол. В туалете было темно и тесно. Сначала просто мутило. Потом повело так, будто кто-то резко толкнул в плечо. Он успел только схватиться за стену. Пальцы по плитке съехали. Дальше пусто. Сейчас пусто иначе. Тело возвращается кусками. «Продолжишь падать». Стив сглатывает, морщится. От одного этого движения темнеет сильнее. Он снова замирает, смотрит в потолок и дышит неглубоко. Стив закрывает глаза, возвращаясь к словам Билли. — Спасибо за поддержку. –Сухо. Колюче. Без сил даже на нормальную злость. — Прямо то, что нужно, когда валяешься без сил. Билли морщится от этого тона со стороны койки. Резкого, колкого сарказма. Он поворачивает голову, даёт себе пару секунд, чтобы не сорваться. – Я вообще-то… – фраза обрывается. Он тянет ладони к лицу, проводит по глазам, по скулам. – Замолчи уже. Силы береги. — Можешь уйти, если хочешь. – Стив сказал это тише и устало. Слова повисают в палате. Здесь и без них нечем дышать: койка, тумбочка, окно с серым двором. И Билли где-то рядом, тяжёлый даже в тишине. Потом дверь распахивается. — Стив! Господи, я тебя по всей школе… Робин влетает раньше собственного торможения. Тормозит у койки, колено скользит по полу. Садится рядом прямо на колени, наклоняется к нему, вглядывается в лицо. — Как ты? Тебя всё ещё мутит? Голова кружится? Говорит быстро. Очень быстро. Ладонь оказывается на его плече, чуть треплет, неуверенно, но тепло. Стив выдыхает глубже. — Всё нормально. И сам слышит, как врёт. — Ну… относительно. Когда Бакли поднимает взгляд и натыкается на Билли, тот коротко фыркает. – Ну куда же без тебя. – Взмахивает он руками и облокачивается об подоконник рукой. Робин разворачивается, даже не смягчая лицо. – То же самое могу сказать и про тебя, липучка. Билли чувствует, как в теле поднимается импульс. Схватиться за край койки. Сесть рядом. Оттеснить её плечом, показать, что он тоже здесь, что его присутствие ничуть не хуже, даже если выглядит именно так. Мысль звучит громко, навязчиво. А за ней удар – "он все равно всё испортит" На деле из него выходит только короткий выдох. Чиркает зажигалкой, поджигает табак, зажимает его между зубами. – Здорово, – говорит глухо. – Раз нянька на месте, я пошёл. Разворачивается и выходит, не оглядываясь. Дверь хлопает, звук отзывается в коридоре. В комнате после него остаётся только этот хлопок. И запах дыма, который выветрится не сразу. Ночь. Дом он так и не открыл. Камаро стоит в стороне от дороги, фары выключены. Приборка светит мутно, цифры плывут. Билли сидит боком, локтем упирается в дверь и крутит в пальцах наполовину пустую банку. Жесть холодная, пальцы липкие. Под ногами уже несколько таких же, смятых, и эта тоже скоро отправится к ним. Пальцы мягко касаются бинта. На языке не слова, а соль и незабываемое ощущение принадлежности. Тело, что всегда было под контролем, в какой-то момент решило отдать себя во владение чужих рук. И ладно бы так, но Билли далеко не подарок. Он яд и, попадая в чьи-то руки, только заражает. Токсичный вирус. Нелицеприятная компания. Обвинять в этом Стива перестал давно, надоело себя обманывать. Из динамиков тянется: The Stone Roses – I Wanna Be Adored. Не его музыка. Слишком мягко и сопливо, но он всё равно качает головой в такт и позволяет себе кривую улыбку. Главное – не сорваться. Скрип блестящего снега под светом. Он замечает Макс, когда она уже почти прошла. Лицо утоплено в шарф, плечи подняты, шаг быстрый. Он открывает дверь. – Эй. Засранка. Ладонью хватает за тонкую руку. Как он умеет – резко. Макс вздрагивает, дёргает наушники, разворачивается всем телом. Плечи сразу в напряжении. – Ты с ума сошёл? – резко бросает. Билли хмыкает, смотрит на неё снизу вверх. Качает головой. Он устал узнавать в ней себя. Она устала узнавать в нём перегар. – Что? – бросает он. – В чём проблема? – Отпусти. – Ткань куртки в его пальцах торопливо ускользает. – Сядь в машину. – Нет. Я занята. – Сядь. Она смотрит на него несколько секунд. Медленно сканирует, замечает, что лицо у него спокойное - уже вызывает сомнения. – Ты пил, – констатирует. – Очевидно. – Я не сяду. Он наклоняет голову, щурится. Косуха поскрипывает, улыбка режет кожу на лице до онемения. – Макс. Тишина тянется. Потом она резко выдёргивает руку, обходит капот и садится на пассажирское. Хлопает дверью. Сразу отодвигается ближе к стеклу, будто не хочет присутствовать тут полностью, и морщится от запаха. Музыка продолжает играть. Неуместная, мягкая. За время, пока он игнорировал, она успела отвыкнуть от своего привычного места здесь. – Пиво будешь? – спрашивает он, не глядя. Макс тут же поворачивается к нему лицом. – Мне тринадцать, идиот. – Самое время начинать. Она фыркает, отворачивается к окну. Печка трещит. Банки под ногами звенят. – Ты говорил… – тише. – Чтобы я к тебе не обращалась. Он кивает пассивно и сплёвывает в окно. – Говорил. Железный браслет брякает, когда он тянется в бардачок, достаёт вишнёвый Dr Pepper и бросает ей. Банка ударяется о ладонь, ловится со второго раза, Макс собиралась отказаться, но её перебивает непринуждённый вопрос: – Как твоя псина? – Нормально, – почти шёпотом. – Ест. Спит. – Уроки? – Отвали. – Шмыгает и сжимает алюминий. Смотрит на него боком. – Чего ты хочешь? Он молчит. Потом тянется и убирает торчащую прядь с её лба. Касание короткое и неловкое. Руку убирает сразу. – Просто поговорить. – Ты никогда просто не говоришь. – Сегодня говорю, – уже жёстче. Хмуро всматривается в её глаза. Молчание валяется рядом и истерияно смеётся над их неловкостью. – Я, кажется… – начинает и тут же замолкает. Сжимает челюсть. Как только потянул за мысль – сердце забилось, что захотелось выйти. Барабанит в груди. – Ну, ты знаешь. Когда… Он раздражённо машет рукой. – Когда хочется, чтобы кто-то был рядом. Макс морщит нос и выдавливает улыбку. – Ты серьёзно? – Заткнись и слушай. Она закрывает рот. Смотрит. – Видеть. Слышать. Чтобы он просто… был. Даже когда бесит. Он сглатывает. – И это больно. – Что больно? – она цепляется именно за это. “Он” ускользнул, а вот боль – нет. Билли в ответ усмехается уголком рта. – Всё. Макс медленно кивает. Подвигается ближе, незаметно. Она не привыкла к такому тону в этой машине. В этой машине обычно сухая дистанция. – Я слушаю, – говорит. – Можешь рассказывать. Он опускает голову, лбом упирается в стекло. – Это неправильно. Я неправильный. Тупой, тупица. Просто, – фыркает с ненавистью под нос и крепче сжимает руку в бинте. – Всё порчу. Продолжает ругаться, бросает в голове всё, что попадает под руку. Макс смотрит на профиль. Видит, как дёргается линия челюсти, как губы никак не успокоятся. Брови сводятся ближе. В голове, деталь за деталью, складывается картинка. Кто-то, кого он хочет видеть. Кого-то тянет слышать. Кто-то бесит, но нужен рядом. – Ты… – начинает, осекается. – Это про одного человека, да? – Ты гений, – сухо. – Додумалась. В голосе ни злости, ни смеха. Усталость и страх. Сказал – и сам испугался, что теперь это звучит вслух. Его глаза плавно бегают по забору и грязному снегу, губы задумчиво надуваются и прячутся за зубами. Пару секунд в машине тихо, слышно, как печка гоняет воздух. Один и тот же припев про то, как кто-то хочет быть обожаемым. Билли поникает. Банку уже не держит, она падает к кучке. Рука тянется к рулю, останавливается на полпути. В какой-то момент Макс перестаёт думать, правильно ли, уместно ли. Приподнимается, перетягивается через ручник и обнимает его. Резко по факту, но без рывка. Просто оказывается у него на груди и цепляется пальцами за косуху. – Эй, ты чего… – слова вязнут. Руки опять зависают в воздухе. Только потом одна ладонь опускается ей на спину, осторожно. Макс упирается лбом в его плечо. Тишина растягивается. Он слышит, как она дышит – короче, чем обычно, но без всхлипов. – Я тоже не умею нормально, – бурчит откуда-то из воротника. – Не начинай это, – пробормотал Билли, покачивая головой. Уголок губ дрожит, он снова морщится. Нежность – слишком чужое чувство. – Ничего я не начинаю, – она шевелится, остаётся в том же положении. – Мне просто страшно. Он поднимает брови. – С чего тебе страшно? Макс отодвигается на пару сантиметров, но руки не убирает, держится за рукав. – Нил… – тихо. – Нил изменяет маме. Билли сморщился. Сам не удивлён. Но не хотел, чтобы она это увидела. Очевидно, незнание нарушенной верности в доме - не исправило бы её поломанное детство. Но Билли понимает, что легче, когда тебе плевать и нет причин ненавидеть. А тут причина есть, и ненависть врывается почти всегда с болью. – Когда ты это поняла? – Не поняла. Увидела, – хмурится. Взгляд отводит. Говорит как отчёт, голос даже не дрогнул. – Две недели назад. Пришла домой, а он… – голос заедает, она замолкает. Пальцы теребят кольцо банки. – Я не подглядывала. Он отводит взгляд к лобовому, выдыхает. – Классика, – криво. – И? – И он меня увидел, – продолжает она. – Сказал, что если мама узнает, будет очень плохо. Всем. – Губы сжаты. – Сразу подумает, что это я рассказала. Билли смотрит на неё несколько секунд. Потом медленно притягивает назад. Прижимает к себе крепче, чем в первый раз. Подбородок ложится на макушку, пальцы скользят к затылку, там и остаются. – Прекрасный мужик, – выдыхает. – Прям образец. Уголок губ дёргается, но не в улыбку. – Он мудак, Макс. Она молчит, только плечи чуть выше. И Билли всё-таки встречается с ней взглядом. – Нормально. Не ссы. Последние слова выходят тяжело, он будто выталкивает их. Сразу после отворачивается, щурится на лобовое, как будто там появилось что-то интересное. – Ладно, – шепчет Макс. – Принято. Поглядывая на её лицо, видит уже больше. Видит терпение, силу, ещё не до конца потухшие глаза, но уже откормленные страхом. Это неправильно. У неё не детское лицо. Зачем-то тянется рукой и коротко тыкает её пальцем в нос. Она морщится, выдыхает через улыбку, которую пытается спрятать, но не выходит. Губы дрожат, тянутся в сторону – непривычно, когда тебя стараются успокоить, а не пристыдить. Они сидят ещё какое-то время. Музыка доигрывает трек, начинается следующий. Разговоры соскальзывают на мелочи – собака, уроки, её комиксы. Острые углы на сегодня уже обошли. Ни Лукаса, ни Стива, ни Нила далее никто не упоминал. Макс зевает, отодвигается, трёт глаза кулаком. – Я, наверное, пойду спать. – Иди. Я ещё подожду. – Чего? – спрашивает с интересом, чтобы самой ничего не упустить. Он смотрит в сторону забора, где обычно паркуется машина Нила. – Ничего. Иди. Она ещё раз смотрит на него, молча кивает, выбирается из машины и захлопывает дверь. Снег сразу глушит звук её шагов. Будни тянулись ровно и мутно. Как вода по камням. Иногда с резким всплеском, но чаще без него. Стив вставал рано, когда улица не проснулась и снег снаружи лежал нетронутый. Тело с утра встречало тяжестью. Грудь — пустотой. Таблетки быстро встроились в рутину. Меклозин утром, чтобы мир не плавал перед глазами. Лоразепам вечером, чтобы хотя бы уснуть, когда мысли начинали лезть по всем швам сразу. Рвоты больше не было, но тошнота ещё возвращалась волнами. Голова болела. Иногда резко темнело по краям, и приходилось останавливаться. Он ел через силу. Иногда ложка до рта шла так медленно, будто это не суп, а что-то, что надо сначала уговорить не вывернуть обратно. Вкус почти всегда был чужой. Но съеденный ужин всё равно ощущался как маленькая, тупая победа. Не над жизнью даже. Над собственным телом. Со сном было хуже. Он пытался строить дисциплину, будто это что-то решает, но память о том вечере всё равно просачивалась. В школе и дома Стив снова собирал себя в привычную версию. Нормальный. Собранный. Контролирующий. С детьми — Дастином, Майком, Лукасом, Уиллом, Макс — становилось легче. Рядом с ними он хотя бы чувствовал, что от него есть толк, а не только форма. Робин вообще держала его на плаву. Не словами. Просто фактом своего существования рядом. С ней можно было чуть меньше стараться. Чуть меньше следить за лицом, голосом, руками. А Билли оставался в фоне, даже когда Стив делал всё, чтобы его там не было. Мысли о поцелуе, о том, как нелогично и телесно его к нему тянет, поднимали внутренний шум. Негромкий. Поэтому ещё хуже. Он обходил его в коридорах. Не смотрел. Не говорил. Не называл даже про себя. Это было и защитой, и пыткой. Обеими сразу. Отец тоже никуда не делся. Его требования висели над домом как тяжёлый воздух перед грозой. Жёсткие. Резкие. Вообще никак не соотнесённые с тем, что у Стива внутри уже давно трещит. Предновогодняя возня только усугубляла. Звонки. Подарки. Планы. Визиты. Украшения. Всё это требовало, чтобы он держался бодро, улыбался и не порчил картинку. Он держался. Как всегда. Улыбался детям. Слушал Робин. Помогал где надо. Делал вид, что всё это ему по силам. А за спиной всё равно стоял Билли. Не в прямом смысле. В том, который не стряхнёшь. Тридцатое декабря. Школа сияла, здание изнутри набили огоньками и сахаром. Гирлянды. Бумажные снежинки. Пластиковые шары. На окнах белые разводы искусственного инея, и от каждого поворота в коридоре в глаза бьёт новая порция блеска. Пахло мандаринами, выпечкой, горячим шоколадом из буфета и мокрым снегом, который натаскали на подошвах. Все говорили о бале. О платьях. О костюмах. О том, кто с кем идёт и кто кому уже отказал. Робин с утра тарахтела без остановки. Про бал. Про платье, которое она в жизни бы на себя не напялила, но всё-таки напялит. Про Тэмми. Про то, как всё должно быть красиво. — Ты же придёшь на бал? Робин спросила это резко, с надеждой, будто уже давно придумала себе ответ и просто ждала, когда он совпадёт с её версией. Стив моргнул. Перед глазами на секунду потемнело. — Я не знаю, — сказал он тихо. — Может, приеду. Посмотрю там. Поддержу. Робин сразу скривилась. — Только не надо вот этого. — Чего? — Этого твоего «может». Либо да, либо ты опять будешь сидеть дома. Она толкнула его плечом, потом наклонилась ближе. — Я хочу, чтобы ты был там. Пауза. — С нами. Со мной. Стив кивнул. Ответить сразу не смог. Коридор шумел, сверкал, пах сладким и влажным. Всё вокруг двигалось слишком быстро, а он внутри всего этого всё равно ощущал себя на отставании. Позже, у шкафчиков, к нему подошла какая-то девятиклассница. Рыжевато-золотые волосы, щёки красные от беготни, голос натянут между смущением и азартом. Сначала просто шла рядом. Слишком близко. Пальцы несколько раз будто случайно задевали локоть. Потом задержались на запястье, не с наглостью, а с мнимой осторожностью. — Ты сегодня какой-то… — Она улыбнулась, сама себя подначивала. — Ну, серьёзный. Прям взрослый. Ладонь легко легла ему на плечо. — И выглядишь… симпатично. Стив застыл. Не польстило. Всё как-то странно собралось, напряглось, и он не сразу понял, куда деть руки. Робин рядом уже ощущала, что наблюдает за какой-то аномалией. Девчонка отступила на полшага, но не ушла. Пальцы снова тронули его руку, когда она зачем-то поправила браслет у него на запястье. — И ты всегда такой… ответственный, — сказала она с тихим смешком. — Мне это нравится. Стив кивнул. Улыбнулся вежливо. В груди неприятно сжалось. Дыхание пошло тяжелее. Потом она выдала сразу. — Ты пойдёшь со мной на бал? А потом он наконец посмотрел ей в лицо нормально. Не на рот. Не на волосы. Не на третий размер. В глаза. Зелёные. Почти прозрачные. И до тошноты знакомые. Что-то внутри щёлкнуло с таким холодом, что он сам чуть не вздрогнул. Не просто отказ. Сразу отсечение. — Нет. Сказал слишком быстро. Почти жёстко. Девчонка моргнула. Стив тут же добавил, уже мягче, потому что она тут вообще ни при чём: — Спасибо. Но я не могу. Она постояла секунду. Потом кивнула и ушла за угол, не оглядываясь. Стив смотрел ей вслед недолго. Отвёл глаза раньше. Внутри всё ещё гудело от этих чёртовых глаз. От того, насколько они были похожи. Робин рядом хлопнула в ладоши с такой нарочитой торжественностью, что хотелось её придушить. — Я так и знала, что у тебя остались преданные фанатики. Это очень мило. Стив скосил на неё взгляд. — Заткнись. И вяло ткнул кулаком ей в плечо. Она фыркнула, но осталась рядом. Улыбка у неё смягчила весь этот коридор лучше любых гирлянд. Стив тоже усмехнулся, уже слабее. И всё равно где-то под всем этим — под светом, шумом, мандаринами, платьями, чужими приглашениями — сидела одна и та же мысль.