Кафедра криминалистики

Фрин глубоко вдохнула, будто собираясь с силами перед тем, как сказать что-то неприятное, но необходимое. — Бекки… — её голос был тихим, но твёрдым. — Это неправильно. Не потому что с тобой что-то не так. А потому что я — сотрудник кафедры, а ты — студентка. Даже если чувства настоящие… граница всё равно есть и ее надо придерживаться. Слова легли тяжело, как холодная вода. Бекки стояла неподвижно секунду — две. А потом её начало трясти. Сначала едва заметно, в пальцах, потом сильнее, по плечам, по всему телу, будто она изо всех сил держалась, чтобы не развалиться прямо здесь. — Окей, — сказала она слишком быстро. — Всё нормально. Я поняла. Это «окей» прозвучало фальшиво, натянуто, как тонкая нить, готовая порваться. Она кивнула несколько раз подряд, словно убеждала не Фрин — себя. — Простите, — добавила она уже тише. — Я больше… это не повторится, я пойду.. Фрин хотела что-то сказать. Остановить её. Смягчить. Но не сделала ни шага. Бекки развернулась и вышла. В кафе Нам сразу заметила её лицо — побледневшее, с пустым, стеклянным взглядом. — Бекки? — она поднялась со стула. — Что случилось? — Пойдём отсюда, — сказала Бекки, сжимая ремешок сумки. — Пожалуйста. Просто пойдём. Нам не стала задавать вопросов. Она лишь быстро взяла куртку, расплатилась и пошла рядом, слегка прикрывая Бекки плечом, будто защищая её от всего мира. Фрин видела, как они уходят. Видела, как Бекки не оглянулась ни разу. Как Нам что-то ей шептала, наклоняясь ближе. Как дверь кафе закрылась за ними — окончательно, глухо. — Это была она, да? — голос Нары прозвучал за спиной. Фрин не обернулась сразу. — Да, — ответила она наконец. Нара выдохнула и опустилась обратно на стул. — Чёрт. Я так и думала. Фрин села напротив, медленно, будто каждое движение требовало усилия. Она сняла очки и потерла переносицу. — Она слышала наш разговор, — сказала Фрин. — Я видела по её лицу. — И что ты ей сказала? — осторожно спросила Нара. Фрин посмотрела в пустоту между столами. — Правду. Что это неправильно. Нара нахмурилась. — Это была вся правда? Фрин подняла на неё взгляд. — Этого достаточно. — Нет, — Нара покачала головой. — Это безопасно. Но не достаточно. Фрин сжала губы. — Я не имею права на большее. Я знаю, чем заканчиваются такие истории. — Ты знаешь, чем заканчивается подавление чувств, — парировала Нара. — И это тоже не красиво. Фрин молчала. В её голове всё ещё стоял образ Бекки — дрожащие руки, короткое «окей», пустота в глазах. — Она выглядела… — Нара замялась, подбирая слово. — Не просто расстроенной. Сломанной. Фрин резко подняла голову. — Не говори так. — Фрин, — мягко сказала Нара, — ты не сделала ничего плохого. Но ты сделала больно. И ты это знаешь. Фрин откинулась на спинку стула, глядя в потолок. — Я хотела защитить её. — Иногда, — ответила Нара, — люди больше всего страдают не от отказа. А от того, что их чувства объявляют ошибкой. Фрин закрыла глаза. Она видела перед собой не студентку, не «проблему», не риск для карьеры. Она видела девушку с кофе в руках, с рассеянной улыбкой, с искренним, пугающе открытым взглядом. — Я боюсь, — тихо сказала Фрин. — Не за себя. За неё, она должна до учится.. Нара посмотрела на неё внимательно. — Тогда не делай вид, что тебе всё равно. Фрин ничего не ответила. За окнами кафе шёл обычный вечер: люди смеялись, спешили, разговаривали. А где-то за пределами этого шума Бекки уходила, убеждая себя, что всё кончено. И Фрин вдруг поняла — самое сложное только начинается. —— Бекки шла домой медленно, почти на автопилоте. Город существовал отдельно от неё: машины проезжали мимо, кто-то смеялся у входа в паб, ветер трепал чьи-то волосы. Всё это не имело к ней никакого отношения. Внутри было странно пусто — не больно, не остро, а именно пусто, как будто кто-то аккуратно вынул из неё что-то важное и не оставил взамен ничего. Она не помнила, как открыла дверь. Квартира встретила её знакомыми очертаниями, но даже они казались чужими. Бекки не стала включать свет, просто прошла в комнату и легла на кровать, не снимая куртки. Она смотрела в потолок, моргая слишком редко, будто боялась, что если закроет глаза, всё окончательно развалится. Время перестало быть линейным. Мысли приходили волнами. Не хаотично — наоборот, слишком чётко. Фрин, стоящая у кафедры. Фрин в кофейне, с распущенными волосами. Тот взгляд — внимательный, тёплый, будто в нём было что-то только для неё. Лёгкая улыбка, почти незаметная. Руки в перчатках. Руки, которые однажды удержали её запястье. Это неправильно. Слова Фрин снова и снова всплывали в голове, лишённые контекста, как приговор. Не злые. Не жестокие. Просто окончательные. Бекки перевернулась на бок и уткнулась лицом в подушку, но слёз не было. Слёзы требовали энергии, а её больше не осталось. Она так и уснула — поверх мыслей, поверх себя. Утро наступило без предупреждения. Будильник прозвенел, и Бекки его выключила, даже не открывая глаз. Всё тело было тяжёлым, но привычка снова взяла верх. Душ. Одежда. Рюкзак. Кофе — почти не почувствовала вкус. На парах она сидела молча, смотря в тетрадь, но не записывая ни слова. Нам несколько раз бросала на неё обеспокоенные взгляды, но не лезла — чувствовала, что сейчас любое слово будет лишним. Между занятиями Бекки шла по коридору к следующей аудитории, когда вдруг замедлила шаг. У кафедры криминалистики стояла Фрин. Она разговаривала с преподавателем, держа в руках папку. Всё выглядело как обычно. Слишком обычно. Бекки хотела пройти мимо. Но Фрин подняла глаза. Их взгляды встретились — снова, как в самый первый раз. Только теперь между ними не было новизны. Было знание. Фрин сделала шаг вперёд. — Бекки. Бекки остановилась, будто её окликнули по имени не голосом, а чем-то глубже. — Здравствуйте, — сказала она тихо. — Можно тебя на минуту? — спросила Фрин, оглядываясь по сторонам. Бекки колебалась секунду. Потом кивнула. Они отошли к окну, где было чуть тише. Свет падал на лицо Фрин, подчёркивая усталость под глазами — Бекки заметила это сразу, почти болезненно. — Я хотела убедиться, что с тобой всё в порядке, — сказала Фрин. — После вчерашнего. — Я в порядке, — ответила Бекки автоматически. — Правда. Фрин внимательно посмотрела на неё. — Ты не обязана быть. Бекки сжала пальцы. — Вы всё сказали вчера. Я понимаю. — Понимание не равно отсутствию чувств, — тихо сказала Фрин. Бекки подняла на неё взгляд — впервые за всё утро. — Тогда зачем вы меня остановили? Фрин замерла. — Потому что я не хотела, чтобы ты думала, что для меня это было… это неважно. Бекки пойми, между нами ничего не может быть, прости меня. Что было, то было. Я не спорю, у меня тоже есть к тебе симпатия.. Между ними снова повисла пауза. Люди проходили мимо, кто-то смеялся, кто-то спешил — а здесь всё будто застыло. — Это ничего не меняет, — добавила Фрин. — Границы остаются. Бекки кивнула. — Я знаю. Она сделала шаг назад. — Спасибо, что сказали. — Бекки… — Мне нужно идти, — мягко, но окончательно сказала она. Она развернулась и ушла, не оглядываясь. Фрин осталась у окна, глядя ей вслед. В груди снова появилось то самое чувство — не вина, не страх, а тихая, мучительная ясность: иногда правильные решения ранят сильнее неправильных. А Бекки шла по коридору, понимая, что смысл жизни не исчез — он просто стал слишком болезненным, чтобы к нему прикасаться. —- Фрин смотрела ей вслед дольше, чем позволяла себе. Она видела, как Бекки идёт по коридору — не спеша, но и не медленно, будто каждое движение давалось ей через усилие. Плечи чуть опущены, шаги ровные, слишком ровные для человека, у которого всё в порядке. Фрин знала этот тип походки: когда внутри хаос, а снаружи — контроль. Не оборачивается, — отметила она почти болезненно. И почему-то именно это стало самым тяжёлым. Фрин заставила себя отвернуться. Вернулась к папке, к документам, к реальности. Но буквы расплывались. В голове снова и снова всплывало одно и то же лицо — не то, которое она видела сегодня утром, закрытое и вежливое, а другое. То, первое. С кофе в руках. С растерянной улыбкой. С взглядом, в котором было слишком много живого. Это правильно, — сказала она себе. Но правильность не приносила облегчения. Бекки вышла из корпуса и остановилась на ступенях. Ветер был холодным, резким, будто нарочно. Она вдохнула его полной грудью — и ничего не почувствовала. Ни бодрости, ни ясности. Только пустоту, растянувшуюся внутри, как эхо. Она шла домой одна. Каждый шаг отзывался в голове мыслью: всё закончилось. Не драматично, не громко — просто как факт. Без кульминации. Без сцены. Без объяснений, которые можно было бы пересказывать снова и снова. Она ловила себя на том, что ищет Фрин глазами — в отражениях витрин, в тени людей, в стекле машин. Глупая привычка, от которой так трудно избавиться сразу. В комнате она снова легла на кровать. Теперь уже не в куртке. Аккуратно. Почти правильно. Руки сложены на животе, взгляд в потолок. Она чувствовала себя выключенной, как прибор, у которого вынули батарейки, но оставили корпус. Мысли приходили медленно, как будто пробирались через вязкую массу. «Это неправильно». «Границы остаются». «Ты не обязана быть в порядке». Последняя фраза почему-то задела сильнее всего. — А если я не в порядке? — прошептала Бекки в пустую комнату. Ответа не было. Она закрыла глаза — и тогда воспоминания накрыли её волной. Фрин смотрит на неё через аудиторию. Фрин слегка улыбается, когда Бекки отвечает правильно. Фрин говорит её имя — спокойно, уверенно, будто оно всегда принадлежало её голосу. Тепло руки на запястье. Пауза перед словом «увидимся». Сердце сжалось, но слёз снова не было. Вместо них пришла усталость — глубокая, до костей. Усталость любить того, кто не может быть рядом. Усталость притворяться, что это можно просто выключить. Я не сделала ничего плохого, — подумала Бекки. И почти тут же: но мне всё равно стыдно. Вечер опускался незаметно. Комната темнела, а она всё лежала, не включая свет. Где-то в этом медленном, тягучем времени она поняла страшную вещь: ей больше не хотелось ничего. Не учёбы. Не разговоров. Не даже ответов. Просто тишины. А в другом конце города Фрин стояла у окна своей квартиры, смотрела на ночной кампус и думала о той же самой девушке — с тем же ощущением пустоты, только с другой стороны границы. И ни одна из них пока не знала, что это не конец. Это пауза. Самая опасная из всех.