how much sorrow can we take?

      And I would say I love you, but saying it out loud is hard,

So I won't say it at all.

And I won't stay very long,

But you are the life I needed all along ,

I think of you as my brother,

Although that sounds dumb,

Words are futile devices.

Sufjan Stevens — Futile Devices

      Металл под пальцами был мокрым, ледяным, тянул тепло из кожи; Майк вцепился в перекладину крепче, чем требовалось, и от этого жеста становилось тошно, почти стыдно: он уже давно не мальчишка, а стоит чему-то внутри надломиться, и руки тут же ищут опору, иначе его просто снесёт лавиной собственных чувств. Ветер наверху лез под воротник, цеплялся за стойки, перебирал провода, и вышка отвечала редким, сухим скрипом; ночь делала этот скрип слишком отчётливым, слишком слышимым, будто тишина не терпела ничего лишнего.       Уилл был рядом, стоял по правую руку; он прижимался плечом к опоре, но смотрел не вниз, не на тёмный Хокинс, рассыпавшийся под ними огоньками и крышами, а в сторону, туда, где они точно не встретятся взглядами. Он снова устроился так, чтобы занимать минимум места, и в Майке поднялось раздражение, переходящее в злость. Злость, которую сразу хотелось обрубить: злиться на Уилла было нечестно, но это чувство всё равно рождалось, потому что аккуратность, эта привычка “не мешать” перестала выглядеть невинной чертой и обнажилась как давнее самоограничение, к которому Майк привык, принимая его за естественный порядок вещей.       Он ждал спасительного движения, любой мелочи, позволяющей не начинать диалог: Уилл встанет, подтянет ремень, пойдёт первым, по привычке беря на себя обязательство поставить точку еще в не родившемся разговоре. Тогда Майк, может быть, сумеет выдохнуть и снова разыграть знакомый ход “у нас всё в порядке”, хотя “в порядке” у них слишком часто означало одно: идти рядом и молчать. Ложь уже не помещалась в теле: во рту пересохло, под рёбрами тяжесть, и сквозь неё проступает самое неприятное — чувство собственной несостоятельности, которое скребется где-то рядом с сердцем.       Уилл шевельнулся, действительно собираясь сделать все, что вообразил Майк, лишь бы избежать разговора. И Майк узнал в этом себя. Он тоже так делал. Он тоже уходил, когда страшно. От этого во рту стало горько, он понял, что его привычка не спасение, а предательство.       И Майк решил, почти упрямо, почти зло: нет, сейчас он не позволит себе промолчать.       Он понял не тогда в комнате, когда все сидели рядом, когда звучал голос Уилла, смысл его слов уплывал от Майка, застревал в воздухе между чужими плечами. Он понял гораздо раньше — в мелочах, которые не докажешь, но и забыть не получается: когда ловил на себе слишком долгий взгляд, не случайный и не дружеский; когда однажды увидел выпавшие листы из альбома, и на каждом был он сам; когда замечал, как Уилл мгновенно становится тише, стоит Эл оказаться ближе, как его улыбка держится на губах, а глаза уже не здесь; когда в Леноре Уилл держался рядом ровно настолько, чтобы Майк не исчезал из поля зрения, и настолько далеко, чтобы никто не понял, что он действительно чувствует.       Майк не был глупцом, хотя ему и говорили, что он долго соображает.       Майк всё это складывал, всё это чувствовал, и каждый раз отворачивался, делал вид, что не заметил, потому что замеченное требовало бы ответа. А ответ ломал бы их привычное “всегда”. Он трусил признаться самому себе не в том, что Уилл влюблён, — боялся признаться в другом: присутствие Уилла — его дом, его воздух, и что мысль о мире, где Уилл “двигается дальше” и учится обходиться без него, вызывает не благородное принятие, а глухую, почти животную панику.       И вот теперь Уилл вдруг произносит “краш” — легко, мимоходом, словно это можно поднять с пола и стряхнуть. Какого чёрта, думает Майк, и от этой мысли его будто ударяет током: какого чёрта ты называешь это “крашем”, если я видел твои рисунки, если я чувствовал твою тишину, если я был тем, к кому ты тянулся и от кого отдёргивал руку, если ты столько лет держался так, будто одно неверное слово может тебя уничтожить? Какого чёрта ты уменьшаешь то, что изнутри сжигало тебя, до удобного ярлыка — только чтобы мне было проще не отвечать? Какого черта ты приносишь себя в жертву, Уилл?       Майк сидел там и улыбался, как умеет улыбаться, когда кому-то рядом больно, и думал, что это и есть помощь. Уилл говорил, а у Майка внутри разразился сметающий на своем пути целые города шторм. Не было нескольких дней на раздумья. Были часы, за которые он успел пройти весь путь от “я всё контролирую” до “я не знаю, кто я вообще такой”.       И вот теперь, на вышке, остались только они двое.       Уилл шевельнулся, будто отворачиваясь, собираясь сбежать. Майк распознал его порыв в два счета. У него в голове вытатуирован Уилл Байерс и все его привычки.       — Уилл, — сказал он.       Уилл поднял голову не сразу, лишь взглянул осторожно.       — Что?       В этом “что” не было раздражения — только готовность, тяжёлая и усталая, словно он заранее показывал: говори, я выдержу, даже если ты сделаешь мне больно.       Майк сглотнул. Во рту пересохло, горло царапнул холод. Он с готовностью сжал кулаки и готов был отправить в бой со своей неуверенностью, но и в этом Уилл оказался смелее него. — Ты всё ещё думаешь, что мы можем быть друзьями? — спросил Уилл тихо.       Слова были простые, но под ними лежало другое, невысказанное, держась на одном страхе: сможешь ли ты смотреть на меня и жить дальше так, как будто ничего не случилось? Сможем ли мы и дальше быть "нами"?       Майк хотел сказать правильные слова; хотел донести, объяснить, удержать, но вместо этого выпалил, с какой-то злой торопливостью, как будто спасался от собственного голоса:       — Друзья? Нет, спасибо.       Уилл моргнул; на секунду лицо тронуло что-то живое, незащищённое, и тут же исчезло — он собрался обратно, быстро и слишком ровно. Майк разозлился до дрожи в пальцах: он не выносил этой выученной способности держать себя, он ненавидел, что Уиллу вообще пришлось этому научиться.       — Стой, нет! — тут же исправился Майк. — Я имею в виду…       Майк вдохнул — и вместе с воздухом в него полезло слово, которое весь вечер грызло изнутри, не давая покоя своей пустотой: “Тэмми”. Оболочка. Прикрытие. Способ назвать его так, чтобы не сказать напрямую. Майк не дурак, он все понял.       Он повернул голову к Уиллу и услышал собственный голос резким, почти сердитым — не на Уилла, на своё опоздание.       — Я не знаю, кто такая или такой этот Тэмми, — сказал он. — И мне плевать. Я не хочу быть твоей Тэмми.       Сказал быстро, пока не передумал, пока не спрятался обратно в привычное “всё нормально”.       Уилл замер. Рука на перекладине напряглась, пальцы побелели.       — Майк… — начал он.       — Я знаю, что это щит, — перебил Майк и тут же смягчил свой тон, потому что не хотел давить; ему надо было достучаться до Уилла, а не прижать его к стенке. — Тебе так проще, я понимаю. Сделать вид, что это не про нас.       Уилл смотрел вниз — на металл, на свои пальцы, на всё, кроме Майка.       — Ты не понимаешь, — сказал он.       — Уилл, я понимаю достаточно, — выдохнул Майк, и внутри поднялась мерзкая, унизительная дрожь — не от холода, от ясности. — Ты пытаешься сделать из этого мелочь. “Краш”. То, что можно пережить и вычеркнуть.       Уилл резко поднял глаза. В этом взгляде не было ни романтики, ни просьбы — только чистое усилие держаться.       — А что ты от меня хочешь? — спросил Уилл.       Вопрос прозвучал краем: шагнёшь — и дороги назад не будет. У Майка сжалось всё под рёбрами. Он хотел сказать правильное: “я хочу защитить”, “я хочу, чтобы ты был в порядке”, “я хочу, чтобы ты не страдал”. Всё это было правдой, только не главной. Главная правда сидела глубже, стыдная именно своей жадностью: ему хотелось быть важным так, чтобы нельзя было отодвинуть, чтобы невозможно было переименовывать; хотелось быть тем, от кого не уходят словом “неважно”. И от того, что он это понял, стало противно — сначала от себя, потом от собственной трусости: он не имеет права отказываться от своих чувств только потому, что ему страшно. Он хочет быть смелым для них обоих. — Я не хочу стоять в стороне, — сказал Майк. — Я не хочу, чтобы ты делал вид, что “нас” можно сложить и убрать.       Майку резко вспомнился день, рвано, кусками: как он стоял перед Эл, умолял не сдаваться и вернуться к ним. Он выпалил тогда, будто ставил печать на собственную судьбу, что его жизнь началась в лесу, в тот миг, когда он нашёл её; сказал так искренне, так прямолинейно, как умеют говорить те, кто ещё не знает, что искренность тоже бывает слепой, и он тогда действительно хотел дать ей опору, дать ей смысл, который удержит и поможет. Он произнёс “нашёл тебя” и адресовал это Эл, а слова, сказанные вслух, уже не поддаются обратно, они остаются висеть где-то в памяти, как криво вбитый гвоздь, который потом цепляет одежду всякий раз, когда проходишь мимо.       А в голове, в самой глубине, где память не подчиняется логике, у него всегда стоял другой лес.       Лес, в котором они искали Уилла.       Лес, в котором пропал Уилл.       И в тот же день у Майка будто вынули из мира прежнюю простоту: детство оборвалось, страх обрел лицо, у любви появилась цена, а безопасность перестала быть состоянием — она стала временной поблажкой, которую без объяснений могут отобрать в любую минуту.       Майк почувствовал, как холод в груди густеет, оседает тяжёлой, вязкой массой, и ему стало ясно с неприятной, почти физической отчётливостью: он сказал “нашёл” — и думал, что этим спасает Эл, но на самом деле вся его жизнь началась не тогда, когда он нашёл ее, а тогда, когда он впервые понял, кого может не найти. — Я сказал Эл тогда… — начал он, и голос сел. — Я сказал ей, что моя жизнь началась в лесу, в тот миг, когда я нашёл её.       Уилл посмотрел на него, не понимая, к чему это. Майк сглотнул и продолжил, торопясь, словно боясь, что если остановится, то всё развалится и он снова спрячется за привычное молчание. — И мне казалось, что я говорю правду. Казалось, что это и есть истина, что я имею право так сказать, что я тогда и правда что-то нашёл.       Он усмехнулся коротко; смех вышел сухой, безрадостный, как щелчок.       — Но знаешь, что самое мерзкое? Я ведь в тот момент искал тебя. Понимаешь? У меня в голове был ты, всё время ты, и даже когда я произнёс её имя, внутри звучало твоё. Когда вы уехали в Ленору, я так злился, что сам себя не узнавал; думал — на тебя, а оказалось, на самого себя: здесь всё стало чужим, всё потускнело, Хокинс опустел, и я ходил по этим улицам как по попелищу. Я искал тебя везде. И, чёрт возьми, я всё ещё тебя ищу.       Майк замолчал; дыхание сбилось, слова давались с усилием, тяжело, как будто их приходилось вынимать из себя руками.       — И я знаю, как больно я сделал тебе той фразой, — сказал он тише. — Потому что в тот день твоя жизнь стала пыткой, а я ходил рядом и убеждал себя, что достаточно быть “хорошим другом”, чтобы расплатиться за всё и помочь тебе пережить весь этот ужас. И каждый день я ненавижу себя за то, что вообще сказал это так — сказал не то, и не тому, кто на самом деле был у меня в голове.       Уилл отвернулся. Майк увидел, как у него дрогнули губы, как он пытается держать лицо.       Майка обдало стыдом, тяжёлым, горячим, от которого хочется не спрятаться, а исчезнуть, выйти из собственного тела, чтобы не слышать себя прежнего.       — Я не хочу, чтобы ты оставался один, — сказал он, и слова прозвучали хрипло, будто горло не соглашалось. — Я не хочу, чтобы ты снова сказал “неважно” и ушёл, что я даже не успею понять, что теряю тебя. И не хочу, чтобы ты прятал меня за чужим именем только затем, чтобы было проще отпустить.       Уилл медленно повернул голову. Взгляд был стыдливый и мокрый, но он держался — держался из привычки, из упрямства, из той самой дисциплины, которой Майк всегда восхищался и которую теперь ненавидел за цену. — Ты правда всё понял? — спросил он. Майк кивнул. — Да. — И ты… — Уилл не договорил и посмотрел на него так, будто сейчас сломается и разлетится на тысячу осколков.       Недосказанность все еще висела между ними тяжелым грузом, и Майк в этот раз решил быть как паладин и не убегать. — Я трусил, — сказал Майк. — Вокруг конец света и столько всего: Векна, наш план... Но по правде я просто убегал. Черт, Уилл... — Майк замялся, а потом посмотрел Уиллу прямо в глаза, — я не умею говорить о таком, но хочу научиться. Я больше не хочу ранить тебя тем, что молчу.       Он поднял руку и положил ладонь на перекладину рядом с рукой Уилла — не касаясь, оставляя расстояние ровно настолько, чтобы выбор все еще был за Уиллом. — Я выбираю тебя, — сказал Майк тихо. — Я хочу быть с тобой… по-настоящему. Не на словах или из привычки. Я хочу быть твоим Майком.       Он запнулся, споткнувшись о собственную стеснённость, и злость на себя мелькнула в нём коротко, почти смешно: сколько раз он говорил “я с тобой” всем вокруг, и вот теперь, когда это надо произнести единственному человеку, язык не слушается. — И я хочу, чтобы ты был моим Уиллом, — добавил он, уже тише. — Не в смысле… — он резко вдохнул, покраснев. — Не в смысле “мой”. В смысле впусти меня туда, где ты всегда был один.       Уилл смотрел на его ладонь долго. Потом медленно протянул руку и коснулся пальцев — осторожно, как касаются чего-то, что слишком долго даже в мыслях было запрещено. Майк выдохнул так, будто только теперь вспомнил, что вообще можно дышать и сжал пальцы Уилла в ответ. — И не делай из этого мелочь, — сказал он почти шёпотом. Уилл кивнул. — Не буду, — сказал Уилл тихо и улыбнулся так, что сердце пропустило удар.       И они задержались ещё на секунду, прежде чем подниматься: металл холодил ладони, ветер трепал воротники, а их пальцы держались друг за друга так упрямо и честно. Майк впервые за долгое время почувствовал не облегчение, а страшную, трезвую ясность: если мир снова попытается отнять у них всё, он хотя бы не упустил самое главное собственными руками.