Отцовская кожанка

Как спрыгнул с троллейбуса — сразу отписал Даше, что скоро подойду. Через 10 минут позвонил в умный домофон, напоминающий скорее HAL9000 из «Космической Одиссеи», но мне не ответили. Затем я достал свой телефон, напоминающий скорее черный монолит из той же Одиссеи, и набрал своей Gothic Princess. Дверь открылась. Я зашел в квартиру и увидел Дашу — она стояла в конце коридора, за углом, подглядывая, как я разуваюсь. Она подошла ко мне и поцеловала, я схватил её за талию и буквально растворился в ней своими губами, как на картине «Поцелуй» у Горюшкина-Сорокопудова. Мы оказались на кровати, покрытой прохладным шелковым одеялом, в миссионерской позе. Мои зубы оставляли розовые следы на её бедрах, поднимаясь к хрупкой шее. Я душил её, пока она полностью не провалилась в подушку, а на лице проявились голубые ответвления вен. Я нежно в неё входил, погружаясь глубже, плавно, потом быстрее набирая темп. Её финальный аккорд был совершенен настолько, что я просто не мог отпустить вцепившиеся в шелковое одеяло руки, всё мое тело обхватила дрожь. Когда последние судороги отпустили нас, мы поцеловались и засеменили на кухню, варить в Турке кофе и есть клубнику. Потом перешли на балкон курить самокрутки. Некоторое время молчали, я просто наблюдал за её красотой на фоне розового заката, с открытой форточки шел свежий весенний ветер. — Слушай, а почему тебе так нравится удушение, как ты думаешь? — спросил у неё я. — Это сложный вопрос, на самом деле, — она провела пальцем по краю чашки, не сразу подняв глаза — Я долго об этом думала... — немного отхлебнула и продолжила: — Я думаю, что это связано с детством. Мой отец был авторитарным и достаточно холодно относился к нам с мамой, — она закурила сигарету и продолжила, — роли общественные так распределены доминирующий мужчина и подчиняющаяся ему женщина, к сожалению. Да и тебе самому это нравится, я же вижу — она ухмыльнулась, коснулась моего подбородка и поцеловала. Её ответ мне понравился — чего ещё ожидать от девушки, которая учится на психолога. Мы молчали еще несколько минут, а затем я продолжил. — Да, и мне нравится почему-то быть грубым. Возможно, если использовать твою же теорию, то это из-за постоянной грубости мамы в отношении меня. Она и над отцом так издевалась. Но я думаю, что мать винить в этом нельзя, ей самой тяжело. Представь, ведь костлявые руки время от времени нет-нет, но касаются института семьи. Мы заказали азиатской еды и всяких вкусностей из «Самоката»: она очень любила лепёшки с творогом и зеленью, онигири. Весь оставшийся вечер мы продолжали курить, лежать в кровати и смотреть «Беременна в 16». Я спросил у Даши, есть ли у неё или её семьи ненужная старая кожаная одежда, но она ответила, что нет. Засыпал очень плохо, с какой-то тревогой. Застыл в переживаниях, как древний артефакт в болоте. В сущности, понимал, что у меня абсолютно нет ничего. Мои желания почти неисполнимы, а проблемы насущны. Долго ворочаясь, много думая, у меня получилось уснуть. Я стою где-то у торгового центра в 90-е. Подъезжает машина, из неё выходит отец. Он стоит и смотрит на меня, буквально сверлит взглядом. Я невольно всматриваюсь в глаза и вижу в них бездну ужаса, стремительно растущее безумие. Через некоторое время я почувствовал, что смотрит он не на меня, а на то, что находилось за мной. На очередную смену парадигм. Катарсис, в стенах которого навсегда останется не преодолевшая эту преграду семья. Снова наступает время перемен. Перемен, за которыми он наблюдает прямо сейчас. В этих черных бездонных зрачках отражалось что-то страшнее, чем смерть. Это была цена этих перемен. Цена, которую заплатить он не сможет — будут платить его дети.