Последний ход

– Шах и мат. Кончики губ еле трогает улыбка, но внутри всё трепещет даже не от простой радости, а от триумфа. Ничто так Сашу не трогает, как победа. Его соперник, кажется, совсем скисает, как и его король, брошенный на растерзание коня. – Хорошая игра, – сейчас голос его звучит куда менее уверенно, чем в начале партии и в тот момент, когда он только появился. Тогда он ввалился в их маленький зал на третьем этаже ДЮЦ так бесцеремонно, что ещё до того, как его увидели, все уже знали – пришёл чужак. Пётр Геннадьевич больше плохой игры не любил только шум, а пришедшей хлопнул всеми дверьми, от чего большинство сидевших за шахматными досками синхронно вздрогнули. Прошёлся по тому месту, по которому старались не ходить, и полы томно заскрипели. Холодный осенний ветер его принёс. Лет семнадцати, с каштановыми волосами, торчащими в разные стороны, весь какой-то вытянутый, и телом, и лицом, и даже глазами, отчего они кажутся удивленными, будто их обладатель сам не ожидал, что зайдёт сюда. – Здравствуйте! Это шахматная секция? – говорит парень, и голос, ещё звонкий и не до конца огрубевший, мягкий, как пока ещё не обожжённая глина, сразу сбрасывает ему год или два. Саша еле слышно фыркает, удержаться от этого трудно: дюжина детей и подростков сидят за столами и двигают туда-сюда фигуры по доске. Конечно же, они на дзюдо. – А вам, молодой человек, что нужно? – вздёргивая брови, цедит Пëтр Геннадьевич. – Так, это… записаться хотел. Пëтр Геннадьевич взглядом прошивает его насквозь, пристально осматривает с головы до ног и потом возвращается обратно к глазам. Какую-то жалость даже вызывает эта уже чуть сгорбившаяся от такого внимания фигура, в том числе и у Саши. – Можно? Записаться в смысле. Как попугай, честное слово. Вот и Петру Геннадьевичу это не нравится, он только кивает в сторону подсобки, разворачивается и, не удостоверившись, идёт ли за ним кто-то, удаляется. Этот медлит пару секунд, оглядывает присутствующих каким-то ошалелым вопрошающим взглядом, не получает ответа и спешит за тренером. Нагоняет его быстро, потому что Пётр Геннадьевич сильно хромает на правую ногу. – Съест его думаешь? – усмехается подошедшая к Сашиному столу Анита. – Что? – Ну, он так на него смотрел, я подумала, что чайник пошёл ставить, чтобы было чем запить, – чёрные глаза сверкают смешинками. – Слишком он костлявый, есть его, – возражает Саша. – Как косточку пусть грызёт. Сыграем? Фигуры они переставляют чисто механически, без расчётов на десять ходов вперёд, как того требуют от них обычно. И спустя несколько минут этого мельтешения по доске, Анита наконец говорит «Шах» и аккуратно выводит слона на диагональ с белым королём, который мог бы отойти в сторону, но Саша видит, что в любом случае уже проиграл и пожимает её тонкую руку. – Слишком ты расслабился, – расставляет фигуры заново она. Саша отмахивается, игра его сейчас интересует не больше пожелтевших листьев за окном или новенького. Все мысли занимал увиденный недавно дебют, руки чесались сыграть его, а не уже оскомину набившее «e2-e4». Но Кости сегодня нет, а Анита отчего-то всегда отказывается от экзотических партии, ссылаясь на то, что элегантный захват белыми на пятом ходе ферзя – это что-то утопическое и существующее почти всегда на бумаге. И Саша бы согласился с ней, только вот когда на турнире удавалось разыграть заученный дебют, то прагматичное уходило на второй план, и хотелось учить больше. Все, до которых дотянутся руки, новые и старые, до изящества простые и заковыристо сложные, заставлявшие мозги кипеть. От мыслей его отвлекают разговоры вокруг, стоило Петру Геннадьевичу отлучиться, то чинные тихие шахматисты тут же превращались в обычных детей, галдящих по поводу новенького. Анита уже куда-то упорхнула, видимо, искать соперника поинтереснее. Когда пик шума достигает максимума и Саша уже хочет рявкнуть на кого-то особенно громкого, дверь подсобки распахивается. Сначала кажется, будто новенького и правда постигла незавидная участь: в проёме виднелся только сухой длинный профиль Петра Геннадьевича, но за ним всё же замаячила другая фигура. И всё возвращается на круги своя: шаркающие шаги между столами, замечания по игре и совсем уж откровенным тупицам – выговоры. – Привет! – Саша резко поднимает голову и видит перед собой новенького, приземлившегося на свободное место напротив. Тот улыбается и протягивает руку, – Я Лёша, хочешь сыграть? – Со мной? – Ну да… Ты за белых или за чёрных? – Без разницы, – холодно отвечает он и, не стремясь помочь, наблюдает, как новичок расставляет фигуры обоих цветов. Хоть знает, как они стоят, и на том спасибо. Саше достаются чёрные. Он угадывает движение пешки ещё до того, как новенький переставит её и, ни секунды не думая, ставит свою напротив. Затем белые двигают остальные пешки, а Саша сосредотачивается на «лёгких фигурах». На каждый ход уходит не больше минуты и сначала всё идёт аккуратно, они размениваются пешками, в равной степени занимают центр, пока чёрный конь не ставит вилку, и Лёше не приходится выбирать, кого отдать: слона или ладью. Слон весит меньше, и логичнее было бы пожертвовать им, но Саша думает, что для новенького это будет огромной ошибкой, он наблюдает как чужая рука в нерешительности замирает надо доской. Тенью скользит между двумя фигурами. Новенький выбирает ладью и этим обеспечивает себе место ближе к чужому королю. Темп игры нарастает, Саша зачем-то выводит слона ближе к белой стороне, чтобы на следующем ходе вернуть его обратно, не выдержав двойной атаки ферзя и ладьи. Шах от новенького даже и не шах вовсе, слишком слабая угроза, отбить которую чёрным не составляет труда. На левом краю доски подвешенными остаются несколько фигур. Саша решает не зацикливаться на одном только центре, и в награду ему достаётся конь. У новенького остаётся фигур всё меньше, он уже лишился четырёх пешек, ладьи, коня и слона, но оба ферзя ещё в игре, так что для него не всё потеряно. Пока он не делает опрометчивый ход королевой. Глупость эту осознаёт сразу же, но не рвётся упрашивать Сашу переиграть, хотя он, с должной снисходительностью, может быть, ему бы это и позволил. Через пару ходов звучит: – Шах, – белый король уходит вправо. Саша догоняет его и повторяет, – Шах. Из упрямства новичок ещё барахтается и не сдаётся, пытается скрыться за пешкой, но её тут же сметают, и наконец, загнанного в угол припечатывают: – Шах и мат. – Хорошая игра, – говорит Лёша и протягивает руку. – Могло бы быть и лучше, – Саша не лукавит, не рисуется. Имеет в виду не только чужую игру, но и свою в том числе. Им двоим непомерно свезло, что пока они играли, Пётр Геннадьевич в другом конце зала рисовал малолеткам мат в несколько ходов. – Не обижайся на него, он не со зла, – возникает рядом с ними Анита, которая, кажется, видела партию, – С ним бывает – говорит и не думает. – Это ты про меня? – Саша поправляет очки и скрещивает руки на груди. – А ты видишь здесь ещё кого-то такого же высокомерного? Показательно оглянувшись по сторонам, он отвечает: – Нет, только одну до жути вредную девку. – Да я и не обижаюсь, – вклинивается новенький, пока Анита придумывает ответ. Она переключается на него, и у них завязывается непринуждённая беседа, в которой Саша участвовать не намерен. – Ты же не из пятьдесят девятой школы? Я тебя раньше не видела, значит или из тридцать второй, или из тринадцатой. – Я учился в тридцать второй, а сейчас уже в техникуме. – В техникуме? Сколько тебе лет? – шёпот Аниты выливается из тихого, плещется через край удивлением, и к их троице за столом даже кто-то оборачивается. – Шестнадцать, в сентябре только поступил. – Понятно, а я в девятом ещё, а Саша в десятый уже перешёл. – А Саша это…? Анита смеётся и тычет пальцем, едва не попадая Саше в глаз. – Он просто не представился, – жмёт плечами новенький. – На него похоже, как ты понял, Александр у нас дружелюбием не блещет, да и в целом… – Я вообще-то ещё здесь, – Саша встаёт, собирает длинные волосы не в пучок как обычно, а в хвост, – Постыдилась бы. Отмахиваясь от него и смеясь, Анита начинает рассказывать новенькому про Петра Геннадьевича, которого за глаза называет ПэГэ, и Сонечку, про прошлогодний турнир и то, почему не смогла получить второй юношеский разряд тогда. Но Саша этого уже почти не слышит, пересаживается за другой стол и играет несколько партий, прежде чем начать собираться домой. Он заматывается шарфом, когда его окликают: – Ещё сыграем в следующий раз, – новенький вопрос не задаёт. Саша на секунду замирает, после пожимая плечами: – Может быть, – и, не дожидаясь ответа, уходит, чувствуя чужой взгляд на спине.