Последний ход

– Новый поворот в деле журналистки «Новой газеты» Анны Политковской, сегодня Верховный суд вернул его в прокуратуру, репортаж Арины Березовской… Если бы Лёша мог, то выкинул бы нахуй телевизор. Загипнотизированный яркими красками и громкими звуками, совсем оглохший к реальному миру, на диване развалился Виталик. Виталик Лёше тоже не нравится. Но виду, что это так, он старается не подавать, иначе и этого дивана ему не видать. «Время» заканчивается, звучит заставка, и почти сразу пускают рекламу. Виталик не дослушивает, почему «Туалетный утёнок» лучше аналогов, и начинает листать каналы – методично по списку. – Бля, ну что ты будешь делать, – бурчит он, – ничего путного нет. Изо дня в день всё идёт по одному сценарию, а точнее по программке, что печатают на задней стороне газеты. Когда Лёша приходит из шараги, разуваясь, слышит перестрелки и разборки по понятиям – отчим смотрит сериал про ментов. Когда Виталик на работе, мать включает мелодраму про бедную доярку из деревни, которая вот-вот обязательно найдет своего принца. Так обычно Лёша её и застаёт, вернувшись с подработки, когда у неё шкварчит-булькает на всех четырёх конфорках (на трёх мужчин еды не напасёшься), а она сама разрывается между кухней и крокодиловыми слезами актеров. Вечерами, как ритуал, включается «Битва экстрасенсов», где жулики соревнуются, кто лучше обманет, а мать проверяет, нет ли у них родового проклятия, сверяясь со словами густо увешанной маленькими черепами бабки Серафимы. Изредка к телеку прилипает и мелкий на короткие перерывы с мультиками. Но его быстро сгоняют взрослые, и Лëша отчасти ему завидует: Андрюше есть куда прогоняться. Его же место – здесь. Комната вроде бы его, а на самом деле общая гостиная. Здесь он только спит. Телевизор затыкается ближе к часу ночи, у Виталика завтра выходной, а вот Лёше нужно подрываться в восемь утра в шарагу. Но этот факт, разумеется, никого не волнует. – Спокойной ночи, – бросает Виталик, уходя в спальню. – Спокойной. Чтоб он удавился, думает Лёша. Он кое-как застилает диван и ныряет в сон также быстро, как и под одеяло. Во сне Лёша видит марево образов, из которых явственно проступают несколько фигур. Король, как со средневековых фресок, с закрученной бородкой и плащом, подбитым мехом. Рядом с ним кентавр, только наоборот: ноги у него человечьи, а морда коня, и слон, который просто слон. Все они то сливаются воедино, то кто-то один проступает вперёд. И так они всё кружат и кружат, пока звон будильника не разрушает это. На сборы у него совсем мало времени: помыть морду, чтобы чуть-чуть проснуться, повозюкать лениво по зубам щёткой, стараясь не смотреть на ширящиеся синяки под глазами в зеркале. Откусить чего-нибудь из холодильника, выглянуть в окно на прохожих, удостовериться, что сентябрь подарка в виде хорошей погоды ему сегодня не преподнес, натянуть первые попавшиеся под руку вещи с его полки в шкафу. А в голове только король, возвышающийся над ним неправильный конь и теснящий сбоку слон. На полпути к шараге, раскручивая ситуацию под всеми углами, двигаясь будто в сальсе то вперед, то назад, от победоносно продвигающейся к центру доски надменной королевы до поверженного зажатого со всех сторон короля, Лёша почти находит решение, но его окликают. Одногруппник подозрительно счастливый для восьми утра, крепко пожимает руку и начинает что-то тараторить про домашку: – Ебать там жесть конечно, ты сделал? – Неа. – Блин, а я хотел попросить скатать. – обречённо улыбается парень, чьё имя забылось ещё первого сентября. – Сейчас ещё кого-нибудь подцепим и спросим. Лёше не хочется цеплять и спрашивать, он вполне согласен получить заслуженного лебедя и идти в одиночестве. Но человек, как говорил ему дед, существо социальное, поэтому он поддерживает разговор ни о чём, и так вместе они доходят до техникума. – Куришь? – спрашивает, кивая в сторону курилки. – Если угостишь. Лёша великодушно отстёгивает винстона. В курилке, которая так называется просто из-за обилия консервных банок с бычками и въевшегося в стены дыма, а на деле же являющаяся закутком между двумя корпусами шараги, они не одни. Трое парней постарше пожимают им руки, хотя Лёша сомневается, что видел их когда-то раньше. В те редкие моменты, когда разговоры стихают, становится слышно, как на крыше ветер перебирает антенны. А в мыслях у Лёши снова король, конь и слон. В разных комбинациях, но с одним и тем же исходом. Он настолько глубоко ныряет туда, что сигарета чуть не обжигает пальцы. Звонок доносится эхом, и они с одногруппником спешат к злой историчке на пару, оставляя старшиков позади. Обзывая шарагу шарагой Лёша, конечно, перегибал. В колледж он поступил вполне приличный, на приличную профессию с названием аж в семь слов, приличную для дальнейшей работы на заводе и для разговора с маминой подругой, когда та спросит, кем же он будет. Пары у их группы сегодня все в новом корпусе, четырёхэтажном, отстроенном за два года до Лёшиного поступления, красном здании. Под боком примостился его старший брат, раздавшийся не вверх, а в стороны, всего с двумя этажами и множеством глазниц-окон, серый монстр. Крыльцо, над которым растянут плакат с лозунгом «Учись хорошо!», двери, не успевающие закрыться, как их тут же дёргали вновь. Лёша знает, что во втором семестре у них будет практика в его подвалах. На втором этаже можно было попасть из одного корпуса в другой, не выходя на улицу, по короткому переходу. В общем, всё не так уж было и плохо, но Лёша сколько не смотрел на всё это, в голове всплывало только одно слово. Шарага. День пробегает, не успевая остановиться и вздохнуть полной грудью, так только, урывками и жадно, впитывая в себя унылый бубнёж тёток преподавательниц, запах булок из столовой и смех одногруппников. Тусклое солнце ползёт по небу, и, когда оно достигает зенита, их компания вываливается из шараги. Парни громко галдят, не прислушиваясь друг к другу будто, перебивая каждый на свой лад, как сломанное радио, которое само не знает, что выдаст следующим. Вакханалия постепенно рассыпается, оставляя своих членов по дороге. Вот и Лёша, не откланивается, конечно, пожимает всем руки и шурует на подработку. Виталик пристроил сюда его ещё летом, на каникулы. Но вот наступил сентябрь, а Лёша так и остался тягать коробки с мужиками. Платили там немного, зато не задерживали, а на большее рассчитывать и не приходилось. Только поясница болела всё чаще. Хуже было, когда на рынок привозили что-то ядрённо пахнущее и потом ещё неделю приходилось вымывать запах кислой капусты или рыбы. Зато коллектив был очень даже ничего: несколько мужиков тридцати-сорока лет, тянущие на себе всю семью и относящиеся к Лёше как сыну или младшему брату, чурки всех мастей: таджики, узбеки, кавказцы и так далее. Те едва разговаривали на русском, но всегда встречали по-братски. Ещё были пацаны и его возраста, но всех их сдуло первого сентября. – Здорова! – пожимает ему руку Михалыч, не выпуская сигареты изо рта. – Чё выучился уже? – Ага. На сегодня у них работы всего ничего: пару грузовиков с мясом. Лёша быстро натягивает перчатки, снимает относительно новую куртку и принимается за дело. Через полчаса тело привычно начинает ныть, через час же – существовать отдельно от головы. Та могла дать ему только воспоминания о вчерашнем дне и партии, что он проиграл. Ладони горели и спина ныла, когда последняя туша отправилась на склад, а внутри было пусто и тихо, даже о шахматах мыслей не было. На улице ещё не темно. Пробегает шальная мысль вместо дома наведаться в секцию, но она быстро отметается. Во-первых, старый хрыщ сказал не приходить до четверга, а сегодня был вторник, во-вторых, Лёша весь пропах потом, а в-третьих, не хотелось опять опозориться. Дорога до дома составляет всего минут пятнадцать, если идти по прямой, но он нарочно петляет, два лишних круга получаются сами собой. Он знает, что играет хорошо, по крайней мере, так ему говорил дед. Нечасто, чтобы не возгордился. Проигрывать Лёше приходилось и раньше, но вчерашнее как-то задело. Может быть, отношение к этому имело высокомерие Саши, которое наложилось на презрительный взгляд Петра Геннадьевича. Таких как Саша Лёша обычно не любил. Ставящих себя выше других, надменно поправляющих очки, зачесывающих совсем не по-мужски длинные волосы назад и разговаривающих особенно гадко, когда чувствовали собственное превосходство. Но Саша умел играть. И делал это лучше всех, кого Лёша когда-либо знал. В его игре чувствовалась и осторожность, и давящий контроль доски, такой, что из-под взгляда не выпускалась ни одна фигура, ни своя, ни соперника. И при этом – готовность к дерзкому прорыву. Если бы Лёша повёл коня в другом направлении, чем бы ему ответил соперник? Если бы тогда не выдвинул ладью на размен, если бы не бросил пешку, а довёл до конца доски. Если бы… Он прокручивал варианты, как иные обдумывают диалоги, на которые уже никогда не смогут ответить. Когда всё же переступает порог квартиры, Лёша чувствует, как стержень, державший его весь день, будто вынимают. Он стягивает кроссовки и бредёт на кухню. Мать ушла на ночную смену в больницу и должна была оставить ужин. Но вместо него в холодильнике только сковородка с половинкой котлеты, и удержать истерический смешок у Лёши не получается. Живот урчит следом. Он проглатывает котлету, и, ни капли не насытившись, делает ещё и бутерброды. Пока ест, записывает в тетрадку все возможные варианты развития партии, оставляя на страницах жирные следы. Виталику завтра на работу и ляжет он сегодня пораньше. Значит, Лёше осталось потерпеть совсем чуть-чуть.

***

На следующий день Лёша не идёт на шахматы, он туда летит. Чуть подходя, конечно, замедляется, но шаг его всё равно пружинист, а в голове крутится «А на море белый песок…». На море Лёша ни разу не был. Чья-то тёмная фигура маячит на горизонте, и он решает подождать её, чтобы войти вместе. На удивление, это оказывается Саша. Лёша не узнаёт его из-за дурацкой шапки, облепившей череп второй кожей, и совсем ему не идущей. – Привет, – говорит Лёша, равняясь с ним шагом. Его игнорируют и заходят внутрь, даже не придержав дверь. Лёша на секунду теряется: стёкла что ли запотели у этого очкарика или он внезапно оглох? Заходя следом, Лёша дышит Саше уже чуть ли не в затылок и снова пробует, но уже громче: – Привет! – Я с первого раза услышал. – слышит он в ответ прохладное. Саша выпутывается, как гусеница из кокона, из своей дутой куртки и стягивает шапку. По плечам тут же рассыпаются пшеничной копной длинные волосы, которые он старается пригладить. – Так, а чего не здороваешься тогда? Ответом ему служит какое-то смазанное пожатие плеч. Но Лёша решает не унывать и протягивает руку, чтобы хоть как-то сгладить возникшую неловкость. – А руку пожимать тебя не научили, что ли? – спрашивает, когда Саша застывает на месте и смотрит на него как на дурачка. – Мы ещё не начали играть, зачем мне жать тебе руку? Поражённый вздох сам собой вылетает у Лёши: – Ну и чудик же ты, Саня. – Тебя не спросил, – тот смотрит раздражённо. Тишина между ними натягивается, взгляды сталкиваются, и Лёша лихорадочно ищет что бы такого крутого сказать в ответ. – И что вы вход загораживаете? – врывается в их пространство кто-то третий. Момент утерян. И Лёшино, застывшее на губах «а меня спрашивать и не надо», остаётся ненужным. Саша разворачивается и уходит ставить очередной мат. Обстановка сегодня на секции поприятнее, то ли виновато яркое солнце, заполнившее собою каждую щель и дробящее зал на огромную мозаику, то ли полная дама, порхающая под его лучами. – Здравствуй, Александр! – тянет она певуче, и затем видит Лёшу, – Ой, новенький? – Здравствуйте, – отвечает Лёша не своим голосом и смотрит то на её пальцы, обильно усыпанные перстнями и кольцами, не иначе как в мечтах сороки, то на коричневые лакированные туфли с вытянутыми длинными носами. – Как здорово! Я София Павловна. Ты к нам насовсем или так, попробовать? – Не знаю, – честно говорит Лёша. – Я уже был в понедельник. – А, так значит Пётр Геннадьевич уже записал… Как зовут-то тебя? – Лёша представляется, и София Павловна перед тем как уйти, спрашивает: – Кстати, хочешь чайку? Сладкого правда нет, только чай. – Ну, можно, – и София Павловна, кивнув, уходит. Лёша остаётся стоять посреди комнаты, не зная, куда себя деть. То ли сесть к кому-то и предложить партию, то ли дождаться обещанного чая, то ли вовсе пойти знакомиться с остальными. Потому что хочет, как ему кажется, остаться насовсем. – Уже с Сонечкой познакомился? – бархатные ноты голоса совсем близко к уху, – Привет. – Привет, – поворачивается он к Аните, хоть кто-то здесь здоровается. Густая чëлка Аниты прикрывает еë брови, чëрные восточные глаза блестят смехом. – Почему, кстати, Сонечка? – Не знаю, – Анита уже расставляет фигуры и кивком предлагает занять место напротив, – Ей подходит. Первый ход у неё на e4, Лёша зеркалит, выбирая играть отрытый дебют. Подходит Сонечка: – Вот, Алёша, твой чай. Лёша не решается сказать ей, что такая форма собственного имени доводит до белого каления, особенно после выхода Поповича. Тем временем София Павловна пододвигает к ним стул, чтобы следить за партией, и спрашивает: – Давненько играешь, Алёша? – Ну… так, – он пожимает плечами и делает рокировку. Вести осмысленный диалог и следить за игрой для него сложновато. – А лет-то тебе сколько? У нас вот только из старшей группы Анита да Александр, иногда ещё Миша заглядывает, но он ещё два года назад выпустился, сейчас вот на юриста учится. – Шестнадцать, – Лёша продвигает вперёд ладью, и по выражению на лице Аниты видит, что зря это сделал. Он ещё не отпустил фигуру, поэтому останавливается на две клетки раньше, чем хотел изначально. Ход почти ничего не принёс, зато фигура осталась в безопасности. – В школе учишься ещё или в колледже? – всё не унимается Сонечка. – В техникуме. У белых открывается диагональ, и Лёша пользуется этой возможностью, съедая ферзя и ставя шах. Анита быстро из-под него выходит. – А на какой специальности? – Ремонт промышленного оборудования, – отмахивается он заученной фразой. – Ох, как серьёзно… – кивает София Павловна, – Это правильно, профессия всегда нужна. Вот моя дочка, уехала учиться в Питер на журналиста, и что? Бросила на третьем курсе, да мыкается теперь с работы на работу. Лёша согласно мычит, не вникая. Анита не теряет темпа, отвечает спокойно, словно потеря ферзя входила в её планы. Фигуры выбывают одна за другой, но доска наоборот будто сужается, чужая ладья уже медленно подбирается к чёрному королю. Лёша видит ловушку слишком поздно, но даже когда замечает, то не знает, как из неё теперь выбраться. Ход, отчасти продуманный, отчасти сделанный на авось, с Анитой не проходит. Она его не прощает, забирает чёрную королеву, с которой у Лёши был перевес, и теперь ведёт Анита. София Павловна наконец-то замолкает, только всё мешает чай, позвякивая ложечкой, да качает ногой в такт только ей слышной мелодии. Это помогает Лёше только морально, с доски уходит чёрный конь. Через ход Анита ставит ему шах, и он задумывается какой шаг предпринять. Разумных выходов всего два: один состоит в том, чтобы убежать королём, но тогда белые ещё глубже продвинутся, а у Аниты и так есть две пешки, непозволительно близко подошедшие к краю и грозящиеся стать более тяжелыми фигурами. Второй же заключается в размене, при котором Лёша выдвинет как щит одну из фигур, здесь вопрос был в том, кем будет лучше пожертвовать, конём или слоном. Лёша выбирает второе, и это даёт ему короткую обманчивую передышку. Анита делает ход, которого он совсем не ожидал, будто доску кто-то на секунду заменил. Они пожимают руки, не дойдя до мата, потому что оба знают, что Анита уже победила. – Уже всё? – удивляется Сонечка. – Анита выиграла? Она у нас как всегда умница. – Спасибо, – скромно отзывается она. – И ты, Алёша, тоже хорошо играл. Мне всё казалось, что выиграешь, особенно когда королеву съел… Он просто кивает, откидывается на спинку стула и буравит взглядом доску. Как можно было так глупо просчитаться? Ответ находится быстро, Лёша просто застрял в прошлом ходе, отдал слона, но в его голове тот всё ещё был на доске и защищал позиции. Пока он думает об этом, Анита волшебным образом испаряется, Сонечка же всё ещё с ним и заводит шарманку про дочь, что та замуж совсем не собирается, а внуков ой как хочется. Потом она прыгает с темы на тему, пока Лёша пьёт уже остывший, слишком сладкий для него чай. – Я вообще в шахматах не особо разбираюсь. Правила знаю, конечно. Но вот вы так играете заковыристо, что куда уж мне, старой тётке, за вами уследить. По её рассуждениям Лёша и так это понял, но решает тактично не заострять внимания, уведя в другую сторону: – До Аниты мне ещё далеко. – Анита-то не первый год ходит, – отвечает София Павловна, – Такая умная девочка, и так мне за неё обидно, не представляешь. Пётр Геннадьевич её совсем не замечает. Может, чаю тебе ещё налить? Лёша смотрит на свою чашку, в которой ещё больше половины, и мотает головой. – Ну ладно… Ярик! – он вздрагивает от её неожиданного крика, – Не лезь на стол! Сонечка стремительно уносится в другой конец зала, и тогда Лёша вздыхает с облегчение. Он ищет глазами Аниту и обнаруживает, что она уже играет с каким-то мальчиком лет тринадцати, следом натыкается взглядом на скрюченную спину, сидящую поодаль от остальных. Оставляя собственную шахматную доску и всё ещё слегка тёплый чай, Лёша идёт к Саше. Тот настолько погружён в записи, что не замечает чужого приближения, поэтому у Лёши выдаётся возможность понаблюдать за тем, как хаотично тетрадь заполняется схемами партий. Почерк у Саши просто ужасный, с таким ему бы только во врачи идти, поэтому о том, что это связано с шахматами можно догадаться лишь интуитивно. Лёша уже разгадывает, что загогулинка похожая на о с палкой по середине – это ферзь, а галочка и перечёркнутый полумесяц – это король. Непонятным остаётся только где ладья, а где конь, когда тетрадь неожиданно захлопывается, а его не прожигают взглядом снизу верх. – Ты что, подсматривал? Лёша пожимает плечами. С одной стороны, именно этим он и занимался, а с другой больно нужны ему эти закорючки, который так старательно Саша выводил. Его продолжают сверлить глазами, поэтому он мямлит: – Зачем мне? – и уже более уверенно предлагает. – Сыграем? Не дожидаясь ответа, Лёша усаживается напротив. – Не видишь? Я занят. – бросает на него последний взгляд Саша, прежде чем опять уйти в каракули. Лёша мысленно кривится, когда видит с каким смаком тот грызёт карандаш. – Так отвлекись. Чем же таким ты занят, Алекса-а-андр? – тянет его имя на манер Сонечки. – Думаю. Знаешь, что это такое? – Говоришь, как будто сам знаешь. – Легко отбивает Лёша. Кажется, можно услышать, как сжались чужие зубы. – Ты даже Аниту не смог обыграть, зачем тратить на тебя время? – А ты что за нами наблюдал? Получив в ответ только тишину, Лёша, подперев подбородок кулаком, пробует по-другому: – И почему это даже? Мне казалось, что Анита круче тебя. – Когда кажется – креститься надо, – не поднимает головы от тетради Саша. – Давай тот дебют разыграем? Который с d4, а потом конь на f6. – Не подсматривал, значит, да? – Саша долго хмурится, но в итоге всё же сдаётся и говорит: – Только одна партия. Протянутую руку Лёша с удовольствием пожимает, она не противно потная, а обычная, сухая и жилистая. От былой взвинченности в Саше ничего не остаётся. Шахматы ему невыносимо идут, так и не различить: то ли он родился с готовой партией в голове, то ли они сами выточили себе будущего гроссмейстера. Лёша ставит пешку на обозначенную позицию, только его пальцы отрываются от фигуры как противник делает ответный ход. Белая пешка встаёт на c4, Саша тоже выдвигает пешку и ставит её рядом с конём. Теперь, надо подумать, а точнее вспомнить, что же в том дебюте было дальше. – С3, – одними губами говорит Саша из-под скрещенных у рта рук. Может, из вредности, а может и из неуверенности в том, что его не обманывают, Лёша ходит не левым конём, а правым на f3. Ответ он получает молниеносно в виде слона на b4. – А говорил, что хочешь разыграть ту защиту, – пока вновь ждёт своего хода, размышляет Саша. – Будто я запомнил что-то за две секунды, – огрызается Лёша и наобум собирается сделать ход. – Не так, – мотает головой, – Я поставлю тебе мат за три хода. Лёша задумывается, старается увидеть всё это чужими глазами, абстрагироваться от кабинета, полного галдящих детей, от внимательного взгляда напротив, от шахматных часов, которые никто не включил, и погрузиться в игру. И наконец говорит: – Ты прав. – Конечно, я прав, – усмехаются ему. – То, что ты пытался изобразить, было защитой Нимцовича. – Не думаю, что что-то поменялось от того, что я решил взять другого коня. – Поменялось то, что это уже защита Боголюбова. – Ого, Боголюбов, Нимцов, сколько всего ты знаешь… – Нимцович, – поправляет Саша. – Да пусть хоть Борис. Они продолжают играть, и Лёша гадает по чьей же защите они действуют сейчас. Он закономерно проигрывает, хотя и пытается как-то выровнять положение после потери большей части фигур. – Ещё, – требует он, – Давай сыграем ещё. – Нет, я же сказал, только один раз. Или ты по-русски не понимаешь? – и, видя, что оставлять его не планируют, продолжает: – Вот что ты ко мне пристал? Лёша садится ровно, он даже не заметил, как съехал на стуле, настолько увлекла его партия. На потолке ответа не оказывается, зато пока он его разглядывает, приходит откуда-то из недр разума, слепленный из поучений деда, умных книжек и передачек по телевизору. – Надо играть с сильными соперниками. Пока говорит, сам в этом твёрдо уверяется, словно только с озвучиванием слова приобрели вес. Как-то раньше не приходилось думать, почему он хочет играть с кем-то. Эта потребность ощущалась настолько естественной, что объяснять её было всё равно что рассказывать почему ты хочешь есть или пить. – Для тебя и Сонечка сильный соперник, иди с ней играй, – и, как-то посерьёзнев, добавляет, – Сильный не только я. – Вау, а я думал, что ты считаешь себя самым классным, – не может удержаться Лёша. – Как ты уже заметил, Анита вполне сносно играет, – проигнорировав, продолжает Саша. – С ней я уже сегодня играл. – И безбожно продул, – отмахивается, как от назойливой мухи, – Есть ещё Славик и Костя. Кости сегодня нет, но в принципе он есть, они с Сонечкой поссорились в прошлом году и теперь он её избегает. – А где этот Славик? Саша кивает в сторону группки мальчуганов, среди которых выделяется рыжий и прямо как в песенке конопатый Славик в школьной форме. – Но ему же лет двенадцать! – Только в конце года будет, – уточняет Саша, расставляя фигуры в исходные позиции. – Ты предлагаешь играть мне с младшей группой? Скептическое выражение, застывшее на лице напротив, заставляет Лёшу неловко поёжиться. Он прикусывает язык и клянётся впредь сначала думать, а потом говорить. – Мы же не в спорте, какая разница, кому сколько лет? Под шумок Лёша делает первый ход и, чтобы не дать опомниться, начинает: – Вообще-то шахматы – это тоже спорт. – Слова не перевирай, – Саша делает ход конём. – Дети вообще очень сложные соперники, непредсказуемые и с хорошим воображением. – Значит ты Славику проигрываешь? – Такого я не говорил. Иногда бывает, что проигрываю. Из трёх партий, что Лёша сегодня сыграл, он не выиграл ни одной. Саша ставит ему мат и, не рассчитывая, что от него уйдут, делает это сам, прихватив свою тетрадочку. Лёша подходит к Славику, окружённому компанией таких же мальчишек и как раз играющему партию. Понаблюдав немного за его игрой, он понимает, что Саша не соврал и соперник из него действительно сильный. Знакомиться и разговаривать со Славиком, Пашей и Гришей, Лёше в сто крат приятней, чем с высокомерным Сашей. Славика даже упрашивать не надо было на игру, они просто сели и начали. И Лёша даже не расстраивается четвёртому поражению за день. Разве что самую чуточку. Раньше Лёша ненавидел проигрывать. В детстве мог перевернуть доску, когда видел, что ситуация идёт не в его пользу, или же начинал реветь, когда ему ставили мат. Дед слёз не терпел, но и поддаваться Лёше не мог. Он просто молча расставлял фигуры обратно. Поэтому приходилось учиться проигрывать также, как и выигрывать. Кажется, придётся начать всё заново.