Последний ход

У Лёши всё хорошо. Правда, вечера стали длиннее. В остальном всё по-прежнему: утром встаёт с дивана, идёт в шарагу, после – домой, а где-то между ними умещается рынок. Зато никто больше не жужжит над ухом, и ничья трость не становится предчувствием угрозы. В тетрадке не появляется новых записей. Он стоит с ней над мусоркой на кухне. Хочет выбросить. Прикрыть картофельные очистки, скорлупки яиц и высохшие чайные пакетики. Но прежде – в последний раз пролистать. Чтобы после рука ослабла, отпустила и страницы, где изредка проскакивают чужие строки, девичьим почерком, и потасканную обложку, и следы пепла, размазанные по бумаге, и табачный запах. Лишь посмотреть ещё раз – и всё. Лёша доходит почти до конца, заглядывает даже туда, где ещё остались девственно белые страницы, а потом листает назад. Глупые шифры, ходы давно ушедших партий и рассуждения о том, как победить Сашу. У него он всё-таки выиграл. На миг Лёше становится дурно. Он убеждает себя, что это от прелой сладковатой вони мусорки, над которой балансирует тетрадка. Достаточно разжать пальцы и захлопнуть дверцу под раковиной. Второе получается сразу. А вот выпустить тетрадь – нет. Пусть пока полежит в шкафу за вещами, возле дедовой доски. Она стоит, прислонённая к дальней стенке, и Лёша не хочет трогать её лишний раз. Всё-таки память. Шахматная доска, испещрённая царапинами и сколами, свидетельница его первого в жизни мата – немногое, что осталось с былых времён. От деда Лёша унаследовал только фамилию, дурацкое отчество и эту доску. К вечеру на кухне необычно людно: под крышкой кипят котлеты, которые мать готовит себе на завтрашнюю смену; периодически забегает Виталик, но тот больше сосредоточен на телевизоре, бубнящем в соседней комнате; у стенки, поджав под себя ноги, грызёт ручку Андрей. Кто-то из Лёшиных знакомых тоже так делает, но кто именно – не помнит. Лёша пытается вникнуть в материал. – Вкусно тебе? – поддевает он мелкого. Андрей сначала выглядит недоумённым, а потом одними губами посылает его. Маленький паршивец вместо математики выучил пару нецензурных слов и решил опробовать их первым делом на Лёше. Не будь над ними матери, изо рта Андрея уже летели бы пузыри – мыла Лёша бы не пожалел. А ябедничать он отказывается: не Павлик же Морозов. Поэтому остаётся только шёпотом послать в ответ. – Андрей, – мать тоже замечает издевательство над ручкой, – мы же недавно поужинали! – У меня ничего не получается! – оправдывается он. – Что опять? – Котлеты ворочаются с бока на бок, и на её фартук отлетают брызги масла. Она устало поворачивается к сыновьям, скрещивая руки на груди. – Всё! – У тебя не может не получаться всё, – спокойно возражает мать. – Может! – Двоечник, – между делом вставляет Лёша. – Просто не понимаю я эту дебильн!.. – Андрей! – Половник в руках матери намного ближе к голове мелкого, чем ему бы того хотелось. – …Эту математику. – Господи боже, что опять-то? Она вытирает руки полотенцем и склоняется над учебником. Принимается объяснять по третьему кругу одними и теми же словами, словно считает, что проблема в том, что мелкий с первого раза не услышал. – Понял? – спрашивает в конце. И по отсутствующему выражению на лице Андрея Лёша понимает: ни черта тот не понял. Верит ли мать его кивку – непонятно, но, видимо, достаточно, чтобы вернуться к помешиванию кипящих макарон. Мелкий тяжело вздыхает, опять тянет ручку ко рту, но быстро осекается – мать всё ещё рядом. Смотреть на это Лёше забавно, однако уже утомляет. Его физика тоже немало страдает: стоит на одном номере уже полчаса. – Дай сюда, – велит он мелкому. Брови Андрея недоверчиво складываются, но он медленно протягивает тетрадь. Они с матерью перекидываются математикой мелкого, как горячей картошкой во дворе, а на страницах всё те же задачи по дробям. – Вот, – тычет Лёша, – переноси и дели. – Почему делить? – У тебя прошлый пример такой же был, ты там делил. Вот и здесь дели. – А там почему? – Потому что… – постепенно он звереет. – В кого ты такой тупой? За сопением Андрея скрывается всё, что он думает и о Лёше, и о задачках. Мелкому ещё повезло, что он не унаследовал внешности Виталика, а то был бы и глупым, и страшным одновременно. Лёша вряд ли смог бы терпеть рядом ещё одного низкого, тощего, как спичка, рыжего. Зато сильно бы смеялся над проплешинами, которые у таких лет с двадцати появляются. Но они оба пошли в мать, вкус которой с годами испортился до того, что она выбрала Виталика. – Вот когда переносишь через равно, умножение заменяется на деление, – делает последнюю попытку Лёша. – Помнишь? – Помню. – Тогда делай. Смотреть, как сквозь завесу глупости проступает понимание, тоже неплохо. В итоге, выводя ответ, Андрей даже расплывается в улыбке. Показывает и маме, и Лёше, и Виталику, который хвалит и взъерошивает ему волосы. Мелкий опять заискивающе смотрит: будто вскользь и ни на что не рассчитывая, а сам уже пододвигает новый пример ближе. – Дальше сам, – обрубает Лёша. – Я не смогу. – Сможешь. Мне что теперь, возле тебя круглыми сутками сидеть? – Да ты и так постоянно дома теперь, – возражает мелкий, раскачиваясь на табуретке. – Штаны просиживаешь. – Неправда. – Правда-правда, – насмешливо тянет он, нащупав что-то. К сожалению, не тот угол, после которого навернётся. – Раньше вот где-то ходил, а теперь не ходишь. Что случилось? – Знаешь что? – Что? – Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, – Лёша хватает за рыльце мелкого и тянет, с наслаждением слушая его вопли – одно сплошное «отпусти». – Лёша! – полотенцем мать бьёт его по плечу, и нос Андрея оказывается на свободе. – Он первый начал, – заявляет, опережая мелкого, обиженно потирающего пострадавшее место. – Какая разница? У тебя что, детство в жопе заиграло? Лёша демонстративно закатывает глаза и поднимается – всё равно с физикой у них не клеилось. Как логотип «DVD», он мечется от стенки к стенке: идёт умыться, смотрит с Виталиком новости, заглядывает на кухню, откуда мелкий строит ему рожицы. В итоге оседает на диване. Ему тесно на боковой части, колени торчат над полом, но он продолжает сидеть. Может, в чём-то Андрей и прав. Лёша скоро покроется плесенью и врастёт в диван, на котором проводит большую часть дня. Он вытягивает ноги, под неодобрительным взглядом Виталика закидывает их на столик и прикрывает глаза, затылком упираясь в спинку. Вместо мыслей о том, чем бы заняться, темноту под веками расчерчивают белые клетки. Линии чуть колеблются, но всё же достаточно надёжно заключают в себе фигуры. Даже когда Лёша разлепляет глаза, то не может стряхнуть образ. Смотрит в потолок и непроизвольно представляет его поверхностью, на которой можно поставить мат. В такие моменты лучше зацепиться за что-то иное: физику, которую вопреки желаниям нужно сделать, пятно на подлокотнике или голос диктора, вещающий: – …Международный шахматный турнир в китайском Нанкине закончился победой Магнуса Карлсена. Напомним, он проводился с двадцать седьмого сентября по… Не дослушивая, когда там закончился этот турнир, Лёша встаёт. Пачка сигарет, как обычно, находится в кармане куртки, внутри неё – зажигалка, и, вооружившись ими, он выходит на балкон. На его привычном месте осели капельки недавнего дождя, поэтому Лёша решает не садиться – опирается локтями о перила, делает первую затяжку и наблюдает за людьми, возвращающимися домой. Их много – женщина, обе руки которой заняты пакетами. Наверняка на пороге её встретят дети, спросят, купила ли она всё, о чём они просили. Бабулька, живущая квартирой ниже, ведёт внука с огромным рюкзаком. Долбоёб-сосед паркуется, заезжая на бордюр. Не нужно возвращаться и смотреть на часы, чтобы понять, что стрелки вытянулись единой вертикальной линией: короткая смотрит вниз, а чуть длиннее – вверх. Лёши в это время дома быть не должно. Но он выдыхает дым, и на макушку прилетает капля, окончательно запирая его в четырёх стенах квартиры. «Надо что-то менять», – думает Лёша. И на следующий день после пар идёт с одногруппниками в игровой клуб. Они выбегают под небо, разлившееся синевой, под солнце, под лучи которого хотелось поскорее выпрыгнуть из душных аудиторий. Ваня тараторит, как вчера Миша в одиночку вытащил, но спотыкается и в словах, и о бордюр. Все хохочут. Миша хранит на лице тонкую улыбку и наслаждается тем, как его нахваливают. После начинается спор, во что же сегодня они будут играть: Коля широко взмахивает руками, почти кричит, что сегодня – только «контра». Ему пытаются вставить слово поперёк, но он только больше заводится и начинает скандировать: «Конт-ра! Конт-ра!». Орёт, пока с ним не соглашаются – лишь бы заткнулся. Во рту у Лёши сухо, но он улыбается и ждёт. Солнце обрывается у входа в подвал, где располагаются компы. Прежде чем попасть туда, парни спрашивают у дядьки-админа через решётку, есть ли свободные места. К счастью для их шарагинской компании, мужик, почёсывая бороду, кивает. К несчастью для Лёши, в его кармане лишь несколько мелких купюр, половину из которых нужно выложить прямо сейчас. Он медлит: отдаст – и на вечер останется всего одна сигарета. С остальными Лёша заходит. Внутри темно и душно. Запах специй из сухариков смешивается с чем-то кисловатым, кажется, от пролитого пива, хотя на входе предупреждали, что с алкоголем нельзя. Парни рассыпаются каждый по своему компу. Лёша, стараясь не выглядеть дураком, им подражает и приземляется за свободный. Мышка ложится в руку непривычно, но удобно, к заляпанной клавиатуре прикасаться не хочется. Рядом сидящий, заметив его заминку, тыкает Лёше в экран и принимается объяснять, однако знакомые слова про команды и стрельбу не складываются в единую картину. Ради приличия он кивает, игра загружается, и лёгкое волнение окутывает его. В первой же игре он дёргает соседа: – Куда бежать? Куда?! Пока тот оборачивается, Лёшин персонаж на экране погибает. – Теперь уже никуда, – ржёт тот. Лёша криво улыбается в ответ. За спиной вьются те, кому не досталось радости сидеть за компьютером. Не то светлячки, слетевшиеся к свету лихорадочно сменяющихся картинок, не то мухи, учуявшие понятно что. Смесь матов и криков с разных сторон. Лёша тоже ими не брезгует, но слова вылетают больше на общей волне. Сразу, как произносит – косится краем глаза: не слишком ли?.. Но здесь ничего не слишком. Все взгляды устремлены в экраны, и Лёша тоже пытается сосредоточиться на своём. Противник совсем близко, от усердия Лёша высовывает кончик языка, ведя прицел. Затираются крики, собственные уставшие глаза, ощущение времени. Сердце сбивается в тот миг, когда он жмёт на выстрел. Недалеко кто-то орёт: «Сняли!», но это не Лёше. Он всего лишь ранил, а через несколько секунд сняли уже его. И биение в груди ровное настолько, будто и не менялось никогда. Когда вываливается окошко с надписью «Осталось пять минут!», Лёша удивляется. Думает: «Уже всё?», и сам не понимает, чего в этой мысли больше: облегчения или досады. Он пытается сморгнуть ощущение яркости, но оно укореняется где-то на зрачке и не хочет уходить. Парни вокруг закопошились, зазвенели мелочью, выскребаемой откуда только можно, кто-то пихает его в плечо: – Чё, Лёх? Ещё по одной? Он пытается взвесить: чего в нём больше? Другие же так заворожены – ржут, постоянно болтают, варятся в этом, живут от игры до игры. Может, Лёше просто не пришлась по вкусу именно «контра»? Он охватывает весь зал взглядом, лица становятся иными, чем на поверхности, и всё это – чужое. И дело не в «контре». – Не, – отмахивается Лёша, – матери помочь ещё надо. Его уход кажется шумным, приходящим со всех углов прощаниями, просьбами дать в долг до стипендии и уговорами остаться. Словно провал под лёд – сначала треск и крик, а после только тишина и уходящее под воду тело. Остальные утыкаются в экраны, а они с одногруппником, у которого нет денег, уходят. Пока тот упрашивает админа дать поиграть ещё полчаса взамен на то, что сгоняет за сигаретами и пивом, Лёша ускользает. Плёнка из духоты, чужого ора и собственной апатии лопается, как только его окатывает холодный воздух улицы. Он вдыхает его полной грудью, задерживает на пару мгновений дольше и пытается нащупать свои ощущения. Понравилось ли ему? Возможно, чуточку и понравилось. Остальные-то так радовались. Значит и Лёша должен был, однако внутри ничего не дёрнулось. Разве что глаза, постепенно привыкающие к обычной яркости, саднило. Пойдёт ли он туда завтра? Точно нет. Впустую потраченные деньги напоминают о себе каждый раз, когда он допускает мысль снова отправиться с одногруппниками. Сигарета во рту единственная подруга, подмигивает огоньком и привычно отдаёт горечью. Пешком Лёша добирается до дома и радуется тому, что смог занять себя сегодня. Возвращается в квартиру, когда из звуков в ней остаются только резко всхрапывающие холодильник и Виталик. Лёжа на диване, Лёша долго всматривается в потолок. Настолько, что вскоре оттуда опять вырастают клетки, а на них фигуры, ждущие хода. Но свой последний Лёша уже давно сделал. На следующий день его вновь зовут, однако он, отшучиваясь, говорит «нет», потому что ему нужно на рынок. Повторяет этот ответ несколько раз, ссылаясь на то, что денег вообще нет. Карман греет недавно выданная зарплата. Вместо клуба он идёт домой, хотя задерживаться там не планирует. Лёша прижимает трубку к уху в коридоре и, не задумываясь, набирает знакомые с детства шесть цифр. Спустя несколько гудков на другом конце женский голос спрашивает: – Алё? – Здрасьте, тёть Наташ. – Лёшка? Это ты? – Я. – Ой, как давно я тебя не видела, не слышала! – Голос у неё пусть и чуть хриплый, но нежный. Лёша прикрывает глаза и вспоминает, как выглядит её улыбающееся лицо. – С весны, наверное. Ну рассказывай. Как дела? Как мама? – Нормально всё. – Она всё так же в больнице первой работает? – Да, – Лёше становится самую малость совестно за свои куцые ответы. – А чего не заходишь? Я всё Тёмке говорю: позови Лёшу, а он мне всё потом да потом… На заднем фоне звучит чей-то крик, и трубка наполняется шуршанием. Лёша отдалённо слышит спор: тётя Наташа ворчит, что ей ничего не рассказывают и приходится самой всё узнавать. – Это же мне звонят, мам, – раздаётся уже отчётливо голосом Артёма. Через миг он обращается к Лёше: – Здорово! Лёша отвечает ему тем же. И на мгновение между ними возникает заминка, подобной которой между ними раньше не было. Артём откашливается и хрипло спрашивает: – Так чё… Как дела-то у тебя? – Пойдёт, – откликается Лёша. – А твои? – Ой, да ты же знаешь. Путём всё, кроме математички. В печёнках эта старая манда у меня уже сидит. Лёша прыскает: Артём не меняется. – Мы сегодня за школой собираемся, – продолжает Артём. – Знаешь же, как обычно. Придёшь? – Я за этим и звоню, – накручивает телефонный шнур на палец. Их разговор до того привычный, что Лёше и хорошо, и что-то саднит под рёбрами. В детстве они кричали друг у друга под окнами, чтобы позвать гулять. Чуть позже звонили по домофону: «Чё, выйдешь?». И выбегали через пять минут, отбиваясь от домашних. Теперь же Лёше надо дойти до остановки, чтобы сесть на автобус до школы. Тот почти пустой, старый, оттого и дребезжит, наезжая на ямы. Лёша прижимается лбом к окну и следит за проносящимися пейзажами. Постепенно те обретают знакомые очертания: магазина, где им, школьникам, всегда продавали сигареты и пиво; дома, возле которого Лёша упал с велика и разбил колени в мясо; синего киоска с мороженым. По привычке хочется выйти за одну остановку до школы, но на губах оседают слова, которые он проглатывает. Дом, в котором они с дедом жили, за следующим поворотом. Лёша отодвигается от окна, пока автобус не проедет это место. Да и скоро выходить. Хоть что-нибудь бы поменяли. Но остановка стоит в том же состоянии, в каком Лёша её оставил после выпускного: лавочка с выломанной спинкой в шелухе из голубой краски и погнутая мусорка, у которой он курит и собирается с мыслями. Их компанию видно издалека. Она разрослась ещё больше, Лёша примечает несколько незнакомых лиц. Но остальные знакомы почти до боли. Он может с закрытыми глазами воспроизвести не только ожог на руке Дениса, но и день, когда тот появился. Так же и большая часть из них помнит, как Лёша получил шрам на подбородке. – Лёха! Кто замечает его первым – не разобрать, на него наступают со всех сторон, и он с радостью вступает в плотный круг. Жмёт руки, ощущает похлопывания по спине. Ему вручают банку пива, тёплую, правда, но оттого не менее привлекательную. Предлагают закурить, и Лёша соглашается, хотя только недавно смолил. Он отправляет собственную пачку винстона на растерзание, и возвращается та к нему уже пустой. И ему хорошо. – Куда пропал-то? – спрашивает Денис, светя ожогом на сгибе локтя. Тот уже совсем выцветший, но у Лёши перед глазами ярко проносится то лето и костёр. – Дела, – поднимает руки, сдаваясь. – Пальцы веером, занятой, – усмехается, растягивая слова, Артём рядом. Они шутливо толкаются плечами, пока остальные заводят разговор о школе. На повестке дня – недавнее происшествие с географичкой по кличке Глобус, полученной и из-за специфики профессии, и из-за необъятных размеров. – …А ей Русик говорит: не буду, мол, я вашу хуйню делать… – забравшись с ногами на скамейку вещает Сеня. – Русик это кто? – склонившись к уху Дениса, спрашивает Лёша. – Да так. В «А» класс перевёлся, его в сорок девятой не хотели в десятый брать. Тот ещё утырок. Лёша кивает. Кто-то открывает блейзер, химозный запах вырывается наружу вместе с чужими возмущениями о том, кто притащил эту дрянь. Уже скоро все прикладываются к горлышку и, отнимая его ото рта – как обязательный ритуал, – говорят, что пить её невозможно. Но не отказываются. – Помните, как на дискотеке Илюха спалил нас с алкашкой? – Это не я был! – тут же взвивается Илья. – Это вообще этот… Витя! – Врёшь, – вставляет Лёша, – Это ты тогда англичанке на глаза попался. Тут же начинают вспоминать англичанку, которая развелась с мужем и стала ещё злее, чем была. Лёша тоже пытается, однако не может сложить лица, оно распадается мозаикой отдельных черт, привычкой стучать по столу указкой и тем, как она по многу раз заставляла повторять одно и то же слово, пока не отточат произношение. Из памяти ускользнуло даже имя. Елена? Или Оксана? Погрузившись в воспоминания, Лёша пропускает момент, когда разговор от англичанки сворачивает к завучу, что начала вести у них черчение, с прозаической кличкой Чертила. – Говорят, уволиться хочет. Не вывезла наш выпуск. Все хохочут, и Лёша тоже. За компанию. С Чертилой он виделся всего несколько раз в коридорах, она по обыкновению ругала за то, что кто-то бегает или толкается. Его смех начинает колебаться, а потом и вовсе затухает, когда остальные начинают обсуждать, как недавно сорвали ей урок. Лёша вообще её не знает и жалеть вроде бы не должен. Но не может не жалеть и запивает это мутное чувство, завязавшееся в животе, пивом. Они продолжают вспоминать про какого-то его тёзку, которого недавно забрали в армию, про драку между девятиклассниками за гаражами, про то, как пугали девчонок. Лёша внимательно следит, когда нужно засмеяться. Крючки слов, которые должны цепляться за краешки губ, растягивая их в улыбке, совсем слабеют. По инерции он спрашивает у Артёма, кто все эти люди, и кивает на объяснения. Хотя имена давно перемешались в голове. – …Она вообще дура, а вот подружка её… С разных сторон раздаётся дружное «о-о-о», все оживляются, и Сеня затягивает: – Видел я сегодня Журавлёву, в такой кофточке была, – сладко мычит. – Весь четвёртый размер наружу. – Да какой четвёртый? Там еле-еле третий. Завязывается спор, и Сеня так яростно отстаивает этот четвёртый, что Лёша думает, будто тот влюбился в Журавлёву. А уж фурор вокруг её груди, Лёше и вовсе непонятен. Словно у них и до этого не было старшеклассниц с размером больше среднего. Он прямо об этом и сообщает. – Да ты просто не видел её, – возражает Денис, очерчивая руками формы Журавлёвой. – Если бы видел, точно бы не так запел. Лёша не спорит, но про себя всё равно не соглашается. У неё они золотом, что ли, помазаны? На дне бутылки переливается жёлтым совсем капелька пива, но его уже мутит. Через силу он опрокидывает остатки в себя и больше ни о чём не спрашивает: ему всё равно. Мыслями уносится куда-то далеко, и в затуманенную голову приходит дурное желание извиниться перед Анитой. Посреди круга он ощущает себя как никогда оторванным от остальных. Рядом со своими бывшими одноклассниками, с которыми делил и еду в столовой, и двойки за контрольные и смех, умолкнувший теперь для Лёши. Они-то на своих местах, а он – нет. Артём замечает его заминку и пихает в бок: – Ты чего? – Да пора мне, наверное, – отвечает Лёша, засовывая руки в карманы. – С чего это? – услышав их диалог, поворачивается Денис. – Посиди ещё полчаса! – Ну я матери обещал, она ж после работы… Помочь надо. Он видит, как они хотят что-то сказать, но переглядываются и молчат. Артём кладёт ему руку на плечо – его бритая макушка доходит Лёше до подбородка. Напустив в голос важности, он говорит: – Заходи ещё. Внезапно Лёше стискивает горло. Он ничего не может произнести и лишь кивает, пожимая протянутую руку. Обещает «как-нибудь ещё», и больше его никто не удерживает. Круг смыкается за ним, словно никогда там Лёша и не стоял, а чужой разговор исчезает за поворотом. Во рту горько – от сигарет и пива. Лёша проходит мимо лавочки и мусорки на остановке, не задерживаясь. Уходит вглубь, минуя не только дворы, но и собственные воспоминания. Здесь он катался на санках с горки, высовывал язык, чтобы поймать падающие снежинки. Здесь играл в казаков-разбойников, ему всегда нравилась роль разбойника, но, словно в насмешку, в большинстве случаев он был казаком. Здесь бежал после уроков в третью пятницу месяца, зная, что дед купил ему журнал про динозавров. Здесь Лёша и остался. Когда воспоминания становятся слишком тяжёлыми, он пытается вымести их, оставив голову пустой. Зажигаются фонари, золотя улицу. Лёша сосредотачивается на их мягком свете, кругами расходящемся от самой яркой части – сердцевины, и замечает старичка, плечом привалившегося к фонарю. Деда Мишу он узнаёт не столько по скрюченной спине, сколько по красной в клеточку кепке. Таких кепок в его арсенале было сразу пять штук, и Лёша однажды спросил, зачем ему столько. Получил в ответ: «Вырастешь – поймёшь». Пока так и не понял, но, может, дорасти надо до дедмишиных годов. Тот уже собирается взяться за пакеты, примостившиеся у ног, и пошаркать дальше, но Лёша его окликает: – Здрасьте, дядь Миша. Давайте помогу. Тянет руки к пакетам, пока старик пытается узнать его. Хмурится и щурится из-под тени, отбрасываемой козырьком кепки, но уже спустя миг тянет: – Лёшка! – растягивая первый слог, улыбается. – Сколько лет, сколько зим. Вырос ты! Скорее, это дед Миша сильнее скрючился, думает Лёша, но не произносит. До сих пор помнит, как они с его дедом могли рассориться из-за одного неаккуратного слова. Или как дед заподозрил, будто приятель за его отсутствие смухлевал, переставив фигуру. Лёше целую зиму пришлось выслушивать жалобы на старого хрыча, а весной они с дедом Мишей сидели в парке и играли, как ни в чём не бывало. Лёша забирает пакеты, мельком оглядывая содержимое. Картошка, курица, свёкла – будто маленькое дополнение к его смене на рынке. Из непривычного только пакетики корма для огромного котяры по кличке Маркиз. – Ну, рассказывай, – говорит дед Миша. Пристроиться к его шагу Лёше трудно: дед Миша идти быстро не может. – Да нечего рассказывать, – отмахивается. – Учусь, подрабатываю. А у вас как? Как Маркиз? Как внук? – Ой, да что им сделается. Как обычно: ест и срёт только. – Маркиз или внук? – И тот, и другой, – хмыкает старик. – Что там у тебя за подработка? – Да на рынке, ничего серьёзного. Дед Миша неодобрительно качает головой, останавливается перевести дыхание. Кепка поднимается и открывает лысеющую голову, по которой проходится носовой платок. – Работа, конечно, облагораживает человека, – начинает дед Миша свою вдохновенную песенку, – но пока-то твоя главная работа должна быть учёба и… – Так я и учусь, – перебивает Лёша. – А в свободное время деньги зарабатываю. – Да что в вашей шараге можно выучить? Лёша сникает. Это про себя он постоянно зовёт шарагу шарагой, но, когда так отзывается о ней кто-то другой, становится чуть-чуть за неё стыдно. Особенно когда старик продолжает, распаляясь: – Одни уголовники да беспризорники. В армию всё равно всех загребут, глазом не успеешь моргнуть, а кого-то и в места не столь отдалённые, – дед Миша глубоко вдыхает. Лёша ждёт продолжения, но неожиданно слышит мягкое: – Ты же не такой. Дед вот твой хотел, чтобы ты до одиннадцатого пошёл. На университет тебе копил. Лёша смотрит под ноги, на трещины, которыми порос асфальт, и не может ничего сказать. Те деньги ушли на похороны. Никто не думал, что дед так рано умрёт, и старик, словно слыша Лёшины мысли, переключается: – Вот не пил бы, может, и дольше бы прожил. Царство ему небесное, – он поднимает глаза вверх. – Ты тоже таким не увлекайся. Это дело никогда до добра не доводит. Несколько кивков удовлетворяют пыл на наставления деда Миши. Лёша старается лишний раз в его сторону не дышать, чтобы тот не учуял запах пива. На горизонте уже яркими мазками проступает нужная многоэтажка, они молча доходят до неё. – Спасибо, выручил старика. Над входом в подъезд горит одинокий фонарь, который углубляет складки на лице деда Миши. И Лёша наконец замечает, как тот постарел, что руки, тянущиеся забрать пакеты совсем сморщены и отдают синевой, по-старчески трясутся. Дед Миша, кажется, на пару лет старше деда. – Слушай, Лёшка, а в шахматы-то ты хоть играешь? Лёша замирает. Его словно ударили, как обычно бьют во дворах – без предупреждения, тяжёлым кулаком под дых. Не должен простой вопрос лезть под рёбра, но чужие пальцы опасно близко. Потому что за ним шахматная доска деда в шкафу, тетрадка, которую так и не выбросил, но и не продолжил, – значит, Лёша не играет. Всё, что было в нём шахматного, растворилось, осело пылью и ушло. Однако клетки, впаянные в мозг, никуда не пропадают: белая, чёрная, белая, чёрная. Тошнотворные в своей предсказуемости. Щелчок часов. Аккуратные пальцы с чистыми коротко стриженными ногтями обхватывают фигуру. Обращённые к доске стёкла очков, которые прячут взгляд, видящие то, чего другие не видят. Лёша пытался его разгадать и, возможно, немного к этому приблизился. В противовес – не нависающая над ним тень, не рукоятка трости, на которую опираются подбородком. Нет, Пётр Геннадьевич здесь ни при чём. Это Лёша своими дурными словами на крыльце всё сломал. Он хочет ответить строго отрицательно, что перерос и некогда. Только каждая мысль ищет, как бы выстроить позицию. И в итоге вырывается невнятное: – Да так, – врать старику в лицо – всё равно что своему деду. – Сейчас нет почти. – Зря, – роняет дед Миша и тянется за пакетами. – У тебя сносно получалось. – Может, до квартиры проводить? – уточняет Лёша, наблюдая, как неправильно ложатся пластиковые ручки в эти пальцы. – Нет, – отрезает старик, – Поздно уже, а тебе ещё домой добираться. Вот что я тебе скажу: приходи в воскресенье в парк Советов. Мы с пенсионерами там играть будем, пока совсем не похолодало. Последние тёплые деньки проводить надо. Лёша мнётся, не зная, как увильнуть. Обидеть не хочется даже больше, чем не пойти, и он выдавливает: – Ну, не знаю. Там… – Так, ты мне это отставь, – и его голос становится больно похож на дедовский. – Чтоб как штык был. Хоть порадуешь стариков. Ты бы знал, Лёшка, как они мне надоели. Уже в печёнках сидят. Улыбка сама вскакивает на губы. Лёша кивает, хотя всё равно сомневается, готов ли прийти. Дед Миша кряхтит, забирая пакеты, но держит лицо и ещё раз напоминает, куда и во сколько нужно. Теперь слиться уже не выйдет. Он провожает чужую спину взглядом и уходит, только когда окно на пятом этаже загорается. В рот просится сигарета, но он всё раздал. Всё равно выкурил сегодня больше положенного, это привычка тянет вновь вдохнуть что-то более горьковатое, чем вечерний воздух. Невольно мысли о деде захлёстывают, да и как иначе, если столько всего напоминает о нём. Дед наверняка стоял на том же месте, глядел в те же окна, которые сейчас цепляют Лёшин взгляд. Они с дедом Мишей никогда не говорили друг другу «Прощай» или же «Пока», ограничивались только «Как-нибудь зайду». Лёша тогда этого не понимал, да и сейчас понимает смутно, но теперь хотя бы чувствует, что смысл где-то рядом. Обратно его уносит маршрутка с нерусским водителем, в салоне играют народные песни нараспев. С каждым преодолённым отрезком дороги в груди у Лёши ослабевает узел, о существовании которого он почти и не подозревал, пока не почувствовал, как хорошо без него. Мелодия расплывается томным и тоскливым; пусть слова и непонятны, но они задевают что-то в Лёше, заползают под кожу так же неспешно, как одна нота сменяется другой. Ошибкой было приезжать, проходиться по затянувшейся ране вновь, срывая корочку. Дома он первым делом распахивает дверцу шкафа, лезет внутрь и достаёт из его нутра две вещи – тетрадь и доску. Лёша облегчённо вздыхает, словно боялся, что они исчезли. Расхлябанная защёлка, которая удерживает фигуры в заточении, поддаётся. Но он не расправляет доску в единое полотно, а держит её на манер книги. Смотрит на фигуры, играя с ними в гляделки. Скоро он вновь сможет ощутить, каково это – прикасаться к ним. Внутри что-то нехотя возвращается на место. Лёша захлопывает доску и убирает на прежнее место. Недолго думая, отправляет туда же тетрадку, даже не раскрыв. Повсюду ему чудились ненужные воспоминания, будто он лавировал в пещере, полной острых сталактитов, и пытался не напороться. Но каждый раз что-то толкает. Старые дома, где Лёша провёл всю школьную пору. Тетрадь, заполненная под началом Аниты. Он прокручивает мысли о ней, так или иначе приходившие с момента ссоры, и по истечении времени ощущает больше стыда, чем чего-либо ещё. В воскресенье Лёша должен идти в парк, начинать новые партии. А старые оставить в прошлом, закрыть щель, оставшуюся между ним и тем миром. Захлопнуть её, не позволяя свету, струящемуся оттуда, привлекать его. Он думал, что сможет сделать это, выбросив тетрадь или заполнив пропасть чем-то другим. Однако выход существовал только один. На следующий день Лёша стоит неподалёку от ДЮЦа и курит одну за другой. Пальцы уже не слушаются, опаянные холодом, но он не сводит глаз с двери. В стуке, сопровождающем её закрытие, начинает угадываться какая-то закономерность. Среди лиц и незнакомые: девочка с чёрным футляром, горбом вырастающим за её спиной, стайка девушек с обручами, сухонький мужчина с чемоданчиком. Так и знакомые: Славик, вприпрыжку ныряющий внутрь, и Паша, который тянется за ним. А её – нет. Лёша думает, что так даже лучше, потому что можно отрепетировать речь. Правда, выходит паршиво и, кроме банальностей, ничего на ум не идёт. Сигарета тлеет в пальцах зазря – Лёша почти не обращает на неё внимания, сосредотачиваясь на том, что лучше бы пойти уже домой. И в следующий миг Анита появляется. Не одна. Сначала выходит Саша, потом и она – с длинным синим шарфом, развевающимся за ней шлейфом. Лёша тушит сигарету о стену, которую подпирал спиной, и уходит, не провожая глазами две фигуры. «Завтра» – обещает он себе. Сегодня между ними вновь встал глупый Саша, а завтра… Лёша обязательно найдёт в себе силы. В этот раз он встаёт поближе, чтобы в случае чего не улизнуть, притворившись, что его здесь никогда и не было. Всё повторяется, как записанное на плёнку, – Лёше кажется, будто он попал в нелепую постановку. И не в качестве главного героя, а скорее кожуры от банана – неожиданной комической вставкой. Проходит мужичок с чемоданом, девушки с обручами и все те, чьих имён он не знает. Кого-то привлекает дым от его сигареты, но большинство, занятые своими делами, не замечают и этого. В том числе и Анита. Лёша тут же затаптывает сигарету кроссовком и так и остаётся стоять на окурке, неловко балансируя. Она оборачивается на оклик и застывает. – Привет, – выдавливает он. Голос проседает под порывом ветра, но Анита наверняка догадывается по губам, что было сказано. Однако она не отвечает. Только смотрит, и взгляд этот сковывает Лёшу больше, чем бушующая вокруг непогода. – Ну, я пришёл извиниться. Ни кивка, ни пробежавшей искорки хотя бы любопытства, протянувшей бы ниточку к следующей фразе, он не замечает. Но Анита не уходит. – В общем, извини за то, что накричал. Я, ну, не специально. Просто так получилось, я пиздец каким злым был из-за всего этого… Ну, ты поняла. Конечно, я всё ещё не понимаю тебя, но так говорить не должен был. И вообще… Короче, ты поняла. Ответом на всё путанное, вылитое без прослойки красивых слов, служит одно: – Нет. – Что? – хмурится Лёша. – Нет, – терпеливо повторяет Анита. – Я тебя не прощаю. Ветер резко меняет направление, и её шарф, который до этого тянулся к нему, отбрасывает назад. Тот норовит соскользнуть с шеи, но Анита подхватывает кончик и, скрестив руки, прижимает его к груди. Воздух опьяняет Лёшу, он, забыв про окурок под подошвой, переминается с ноги на ногу – ему это необходимо, чтобы собраться с мыслями. – Тогда… Тогда я пойду, – говорит он, отводя глаза. – Стой, – она не просит, а приказывает. – Что? – Зачем тебе уходить? – Ты же сказала, – Лёша окончательно путается, даже предполагает, что ослышался несколько раз, – что не принимаешь извинения? – Именно. – Что ты от меня хочешь? – злость вспышкой расчерчивает его эмоции. Но тут же гаснет. – Я тебя не понимаю. Либо прости меня, либо пошли. – Меня ни то, ни другое не устраивает. – Хорошо. Тогда скажи, что тебя устроит? – Пойдём, – она, не дожидаясь, разворачивается и через плечо бросает: – Проводишь меня до дома. А то темнеет уже, страшно девушке в такое время ходить. Лёша не верит ни в её боязнь притаившихся за углами маньяков, ни в нужду в компании. Но, словно привязанный невидимой ниточкой, идёт следом. Нагоняет в два широких шага и равняется с ней, не собираясь больше проронить ни слова. Всё, что хотел, он уже сказал. – Почему не зашёл внутрь? – разрезает молчание она. – А должен был? Анита пожимает плечами. Дорога лентой сплетается под ногами, окаймлённая тёмными домами, высота которых скачет пульсом человека с аритмией. Совсем стих ветер, осел вместе с солнцем. Но она вновь поправляет шарф, хотя он давно не рвётся улететь. – Мог бы. – Не хочу, – просто отзывается Лёша, не кривя душой. – Мне бы, наверное, хотелось, чтобы ты вернулся. Да и остальные о тебе спрашивали. – Кто, например? Мокрая, оттого потемневшая на пару тонов улица будто хранит ответ. По тому, как долго Анита вглядывается в её очертания и вспоминает. – Сонечка спрашивала. Слава. Саша, – говорит она наконец. Цепляется он только за последнее имя, прокручивает его в голове, представляя, как тот Саша, которого он обыграл, подходит к Аните спросить о нём. Лёша украдкой вглядывается в её лицо, ища там признаки лжи. Однако оно по обыкновению открыто, с толикой хитрости, притаившейся в разрезе глаз. В итоге он приходит к тому, что если она и не врёт, то явно приукрашивает. Но повторно не спрашивает, предпочитая увести разговор в иное русло: – Я больше не вернусь. Анита останавливается, заставляя и его замереть. – Разве тебе больше не нравятся шахматы? – с ноткой обвинения тянет она. – Я устал от них. – Я не об этом спросила, – твёрдость, скованная до этого патокой смешливости, вырывается наружу. Кажется, раньше она не верила, что Лёша может уйти. – Так что? Нравятся или нет? – Нравятся, – устав врать, отвечает Лёша. – Так возвращайся. Как всё легко и просто в её словах. Он глубоко выдыхает, и вытекший изо рта пар смешивается с туманом, наползшим с реки. – Свет что, клином сошёлся на вашем поганом кружке? – Нет, просто… – Я вообще, – Лёша не даёт ей договорить, – иду в воскресенье на турнир. Тут же осекается. Анита, словно ищейка, выудившая нужный запах из сотни других, вскидывается: – Турнир? – Да ничего особенного, – он трёт шею. – Друг деда позвал. Ну, знаешь, старики собираются в парке, больше сплетничают, чем играют. – Я бы пошла, – растягивает слова, как жвачку перед тем, как надуть пузырь. – Да ну, что там делать-то? Я только потому, что дед Мише пообещал, иду. – А вот мне хочется. Со своими бабушками и дедушкой я так давно не виделась, что с чужими хотя бы встречусь, – Анита прыскает. Лёша улыбается не столько её замечанию, сколько тому, как она сама на него реагирует. – К тому же интересно играть с новыми людьми. Больше он ей не перечит, зная, что получит тысячу и одну причину, почему ей надо. Однако не смиряется до конца, особенно когда она произносит: – И Сашу возьмём. Расслабленное выражение стекает с Лёшиного лица, он хмурится и, подбирая слова, выдаёт: – С хуя ли? – Словарный запас тебе расширить бы, – цокает Анита. – Почему бы и нет? – Ты, ну, не обижайся, я знаю, что он твой дружбан и всё такое. Но он же додик. – Ты недалеко от него ушёл. – Эй! Теперь и я обидеться могу. – Прости-прости, – машет она руками и плутовато ухмыляется, отчего искренность извинений повисает вопросом. – Мне кажется, ему надо просто поиграть. – А он что, мало играет? По-моему, Сане как раз-таки и надо от шахмат отдохнуть. Может, мозги на место встанут. Анита крепко задумывается, хотя он-то размышлял недолго, прежде чем ляпнуть. Но какими бы ни были его слова, они наводят её на кое-какие мысли. – Возможно, ты прав. Но пока я не представляю, как можно его от них оторвать. Я же имела в виду, что не стой над ним ПэГэ или турнирной таблицы, всё сложилось бы иначе. – Тебе-то это зачем? – Сам же сказал, что мы с ним… дружбаны? Они останавливаются на углу какого-то здания под табличкой с улицей. Свет от вывески «Продукты 24» напротив расчерчивает лица синевой. Лёша кивает. Её голос, потеряв пару уровней громкости, звучит с весомой долей серьёзности: – Мне кажется, он очень одинокий. – С чего ты взяла? – так же тихо спрашивает Лёша. – Это просто чувствуется, понимаешь? – Если честно, то нет. Даже если она права – Саше-то что? Лёше он кажется вполне себе органичным и в надуманном ею одиночестве, и в мире, где правит Пётр Геннадьевич с турнирными таблицами и азартом соревнований, дышащим в затылок. Обделённым бедным мальчиком, просящим помощи, запутавшимся – таким Саша не выглядел. Анита принимает Лёшин ответ, видимо, не ожидая от него большего, и начинает объяснять: – Знаешь, – собирает мысль по кусочкам и порциями выкладывает перед ним, как заботливая мама следит, чтобы не подавился, – Ему не с кем поделиться. Он же даже про шахматы ни с кем нормально не говорит. Нет кого-то, с кем он мог бы сыграть. Не против, а с кем-то. Как жить, если не с кем поделиться сокровенным? Лёше думается, что она слишком зациклилась и вообразила то, чего попросту нет. Он не столько отвергает Анитину теорию о тонкой душевной организации Саши, сколько уверяется в своей, где у Саши в принципе той нет. Как раз из такой пустоты можно выдумать всё что угодно, словно слепить из пластилина: хочешь – скатай шар, не понравится – раскатай в колбаску и сделай бублик. Если рассуждать по её логике, то и Лёша подходит под критерии одинокого. Однако таким он себя вовсе не ощущает. Не может им быть по определению – столько людей вокруг него крутится. Девчачья блажь всё это, да и только. Поэтому он лениво усмехается на её тираду и говорит: – Постоянно вы, девочки, жалеете всех. Даже тех, кто этой жалости не заслуживает. – А вы, мальчики, – Анита последнее слово разве что ему в лицо не плюёт, – вообще этого лишены и даже себя пожалеть не можете. Лёша хмыкает, раскачиваясь на пятках. – Что стоим-то? – он хочет подхватить её под локоть, но не решается. – Ты отдала приказ до дома тебя провожать. Или мы тут ночевать собрались? – Здесь – всё, – позволяет она не очень виртуозно сменить тему. – Почему? – Потому что у нас так не принято. Нельзя, чтобы мои родители нас с тобой увидели. – Ну… Пока тогда? Кричи, если что. – Во сколько нам с Сашей ждать тебя у ДЮЦа в воскресенье? – не отстаёт Анита. По краям рта у Лёши образуются серповидные дуги – улыбается тому, как она продолжает настаивать. Но это вовсе не значит, что он согласится. Прежде, чем успевает сказать об этом, Анита перебивает: – Давай расскажу тебе одну историю. Лёша машет головой: валяй. – Помнишь, как ПэГэ на меня взъелся? – она продолжает, только дождавшись кивка: – Так вот, это коснулось не только нас двоих. Постепенно я начала замечать за остальными кое-какие странности, будто меня избегают. В какой-то момент перестали звать играть. Это не то, чтобы было плохо: мне не в тягость подойти самой и попросить. Многие соглашались, но сам никто не предлагал. Кроме одного… – Дай угадаю, – глядя в небо, откликается он, – Саша. – Да, это был он. Однажды просто сел напротив и спросил: «Сыграем?». И звучал как… Как обычно? А для меня всё стало по-другому. До того, как он это произнёс, я же даже не ощущала по-настоящему, как мне плохо. Дыхание у неё сбивается, и они замолкают. Ближайшая к ним квартира на первом этаже вспыхивает светом, и Лёша может разглядеть её лицо, обращённое к нему, целиком. Наверняка Анита ждёт какой-то иной реакции, кроме: – Понятно. – Не думай, что я пытаюсь убедить тебя, будто он хороший. – Тогда что ты хочешь до меня донести? – Свой выбор. Что я не могу порвать с ним всё из-за того, чем когда-то восхитилась. Ему всё равно, какого я пола или национальности – ему важна игра. Меня в тот момент это устроило, устраивает и сейчас. Он просто такой человек. Лёше трудно вычерпнуть весь смысл, и несколько мгновений пазл в голове собирается. Получившаяся картинка ему не то чтобы нравится, но и не отталкивает так, как раньше. – Возможно, – его рука вновь проходится по шее, – что-то я понял. – Так что? Во сколько? Видя, что он всё ещё колеблется, Анита добавляет: – Если согласишься, я тебя прощу. – Ты специально, что ли, меня не извинила, чтобы потом шантажировать? – хмыкает он незло. – Нет, я просто всё ещё на тебя зла, – серьёзность разбивается тут же о её маленький смешок, который будто застревает на выходе из горла, оставаясь невнятным. – Но и для шантажа место было. – В девять, – бросает Лёша то ли ей, то ли бордюру, на который смотрит. Анита расплывается в улыбке, машет рукой и разворачивается, прыгая домой. Вслед он задаёт вопрос: – А если он не согласится? – Там будут шахматы! – чтобы быть услышанной, кричит она, – Конечно, он согласится! Синий шарф мелькает коротко напоследок и исчезает – только после этого Лёша разворачивается, чтобы уйти самому. Улица почти пуста, изредка освещаемая фонарями, что расчерчивают её на два мира: тёмный, светлый, тёмный, светлый. Белая клетка, чёрная клетка, белая, чёрная… Окно его квартиры не такое – оно почти оранжевое, апельсиновое. Лёша не курит, только глубоко вздыхает, давая себе передышку перед тем, как туда погрузиться. На пороге слышит, как мать просит Виталика прибавить громкость телевизора, потому что передают погоду на завтра. Отчим говорит, что метеорологи пиздят, но покорно делает громче. Андрей на кухне хнычет, что математичка совсем озверела и задала номеров больше обычного. И если бы квартира со всеми её предметами и обитателями действительно оказалась апельсином, то Лёша был бы в ней косточкой. Он прислоняется спиной к входной двери, подавляя желание выйти. Если Лёша перестанет себе врать, то сможет признать: всё у него не особо хорошо. Но, может, скоро это изменится.