Последний ход

Ему объясняют: сложные слова пишутся слитно, если их первая основа – это иностранная приставка: анти-, архи-, контр- и так далее. В тетради они выводятся почерком, скачущим потому, что Саша старается выводить буквы изящнее, чем умеет. Дело доходит до исключений: контр-адмирал и экстра-класс. От одного их вида его передёргивает. Саша мог бы смириться с нагромождением правил, чем изобилует любой язык, но исключения… Исключения вызывают в нём смесь возмущения и глупого «почему?», ответом на которое может быть такое же идиотское «потому что». Его репетитор, Анастасия Алексеевна, всегда делала на исключения особый упор то ли оттого, что знала, как тяжело они ему даются, то ли потому, что в этом была её преподавательская методика. Как бы то ни было, она и в этот раз заставляет Сашу писать их по несколько раз, составляя дурацкие предложения. На линиях, которыми размечена тетрадка, грузными комками чернил ложатся «Контр-адмирал всеми руководит» и «Мастер экстра-класса принялся за работу», словно исключения с каждым разом, что их пишут, теряют собственную исключительность. Но у Саши в голове они остаются всё такими же грязными пятнами на обоях, которые пытаются скрыть за коврами и картинами. До того, как мама отправила его к репетитору, подобные пятна были единичны, но теперь они плодятся быстрее, чем Саша может их должным образом осмыслить. В шахматах тоже есть своеобразные исключения, например, энпассан – взятие на проходе. Но работай они, как правила русского языка, перед каждым ходом приходилось бы бросать кубик. – Аккуратнее, – комментирует Анастасия Алексеевна, поправляя шаль на плечах. Ручка ещё не оторвалась от страницы, а она, как обычно, уже указывает, где что-то не так. Одно время он пытался даже закрывать локтем или грудью написанное, но у этой женщины и по поводу того, как ему следует сидеть, находились замечания. Буквы получались то округлыми, то острыми – как желание Саши поскорее уйти, – то плавно соединёнными, то без единой общей линии. Но таково уж было правило: каждый будний день после школы он идёт на шахматы. Исключение – вторник. Вскоре Анастасия Алексеевна выкладывает стопку распечатанных тестов и, масля палец слюной, долго выбирает, чем будет пытать Сашу сегодня. Останавливается на правописании одной и двух «н». Сашу её выбор не прельщает, но и толком не расстраивает. Он бездумно тыкает ответы и задумывается уже не о том, как правильно, а о том, могут ли идти три слова подряд с двойной «н». Всё-таки исправляет то, что посередине, на одну. Тут же Анастасия Алексеевна стучит пальцем с бордовым лаком по столу и указывает: – Думай внимательней, – и, прихлебнув кофе, скорее себе, чем ему, добавляет: – И так на прошлой неделе занятие пропустил. Саша покорно зачёркивает слово во второй раз. Нельзя сказать, что он вовсе не думает, – просто думает не о том. Ручка зависает над листом не потому, что он сомневается в правиле, а потому, что размышляет, сможет ли поставить мат одним конём, когда у оппонента их целых два. На такие мысли наталкивает его слово «гуси…ый», а точнее его первая буква. Наконец-то Саша передаёт листки из рук в руки. По тому, как часто появляются на бумаге замечания, выведенные её ручкой, понимает: Анастасия Алексеевна недовольна. – Это что такое? – она подкладывает пестрящие красным листки ему вновь и, не улавливая в Сашином лице ни капли заинтересованности, спрашивает в лоб: – О чём ты думаешь? О чём Саша думает? Не о синеватых венозных линиях тетрадки уж точно. А о других – тех, что пытается вспомнить, невольно глядя в потолок. О том, что буква «н» – не место для многоточий, а опасная фигура. И уж точно не о тех языковых задачках, что заставляют его быть щелкунчиком. Саша пожимает плечами. – Вот именно. Не думаешь, а в облаках витаешь. Взглядом он следует за её ручкой, очертившей в воздухе полукруг. Её «облака», сидящие у него в голове, размечены чёрно-белой разметкой и лишены той литературности, какую она в них вкладывает. Анастасия Алексеевна в целом состоит из этой литературности: и шаль, в любое время года лежащая на плечах, и цепочка под жемчуг, с двух сторон повязанная на край очков, и юбки до колен. Про квартиру Саша не упоминал: книги, картины, диваны, желавшие скорее называться кушетками, чайный сервиз с тонкими ручками. Даже речь у неё литературная. В том числе, когда отчитывает его. Саша пропускает часть её слов и аналогию, которую Анастасия Алексеевна с лёгкостью провела между ним и Онегиным, уловить уже не в силах. – А который уже час? Почти шесть уже? Засиделись мы с тобой, – смягчается наконец она. Для Саши момент, когда надо отдать деньги, едва ли не самое неприятное в занятиях, хотя вряд ли это считается даже их частью. Он неловко выкладывает купюру на стол, благо без сдачи. Но Анастасия Алексеевна не забирает её сразу, а продолжает говорить про приставки и про сочинение, и что ему надо принести к субботе. Так эти деньги и лежат между ними, словно незамеченные, символом того, что Саша может быть свободен на ближайшие три дня. – Не забудь про «пре» и «при», – напоминает она в последний раз, перед тем, как закрыть за ним дверь. Вопреки правилам он медленно бредёт к ДЮЦу, и это тоже какое-то неведомое исключение. Обычно Саша старается дойти быстрее – то ли надеясь вернуть утраченное время, то ли собирая его остатки по крупицам. Оттого и страннее то, как неспешно он выходит из двора и не переходит дорогу, хотя зелёный человечек, подмигивая, приглашает перебежать. Но Саша остаётся на месте и ждёт следующего. Место здесь не особо оживлённое: редкие машины видны издалека и ездят небыстро – можно было бы и пренебречь светофором. Он стоит. Уже несколько дней в Саше жило оно – чувство постоянного напряжения перед секцией, похожее на волнение перед очень важной партией. Изначально он сам за собою этого не замечал. Что такого, если он согласился объяснить однокласснику его ошибки в контрольной после уроков? Или включал телевизор и садился перед ним с едой, растягивая обед на целых полтора часа? Мелочи же. И когда на горизонте вырастает ДЮЦ, его слегка передёргивает. От холода, конечно же. Проскакивает мысль о том, что сегодня можно и пропустить. Можно же? Шаг замедляется почти до шарканья на одном месте, а в голове вспыхивает картинка: он разворачивается и уходит. Мысль кажется настолько соблазнительной, что Саша прокручивает её несколько раз. Какой толк от того, что он ходит сюда каждый день, кроме как того, что вытаптывает людям удобную дорожку? Дело нескольких минут – может, шести, с учётом сдачи куртки в гардероб. А затем покажется и запах тёплого зала, который ничем особенно и не отличается от такого же в кабинете музыки, где стояло грузное рассохшееся фортепиано. Но Саша вычленяет именно этот, шахматный, из сотен других и фантомно ощущает даже сейчас. Возможно, именно аромат не даёт ему развернуться, вырывает из марева дурацких мыслей, забродивших в голове, и приводит в чувство. Следом, словно приливом, настигает желание играть. Просто чистая игра без разборов партии, без задачек, которые нужно оттачивать. От этого внутри он испытывает почти знакомую боль, сравнимую с голодом. Когда подают ещё нетронутые фигуры, пока ещё без вкуса самой партии, но уже с предвкушением первого укуса дебюта. К миттельшпилю может показаться, что аппетит утолён, но главное – продолжать, чтобы дойти до эндшпиля. Именно там появится та неожиданная нотка, послевкусие, способное раскрыться лишь при хорошей подготовке. Теперь послевкусие одно – горькое. В последнее время Саша питался будто только одной штукатуркой, запихивал её жадно в рот, но ничего не чувствовал. И продолжал изнывать от голода так, что само слово «голод» стало его проклятием. Боязнь обломить зуб о слишком твёрдую кость партии всегда его забавляла. Напротив, Саша стремился разгрызать камни – чем сложнее, тем лучше. Даже с челюстью, посыпавшейся крошкой, он шёл к ДЮЦу с засевшим под рёбрами переплетением страха и голода. Подходя, Саша замечает две фигуры у входа. Со зрением у него неважно, но не узнать смоль волос Аниты, а следом и вихры Лёши невозможно. Саша примерзает к нему глазами. С турнира они почти не пересекались, вращались на разных орбитах, иногда видя друг друга из теней своих солнц, как, например, вчера. Саша чувствовал его присутствие на секции – настолько значительное, что казалось, будто его потянет туда вместе с Анитой. На крыльце она стоит без куртки, а Лёша размахивает своею, точно младшеклассник сменкой по дороге из школы. Ветер доносит обрывки их слов, но те всё ещё не могут сложиться во фразы. Саша невольно замедляется. Даже не слыша, о чём разговор, можно понять: что-то не так. Это как знать, что скоро будет дождь: небо приобретает характерный оттенок. Так и тон Лёши сильнее, чем нужно, вибрирует в воздухе. Анита ему не поддаётся и отвечает еле слышным Саше шелестом. Ему нужно пройти мимо них, но ноги отчего-то вовсе перестают двигаться и прирастают к земле. Сталкиваться с Лёшей он не хочет так же, как и быть втянутым в их перепалку. Саша остаётся наблюдателем, останавливаясь в шагах девяти. Он делает вид, что ищет что-то в карманах, а на деле перебирает обрывки старых чеков и наблюдает. Сквозь лёгкую ткань сумрака, которую опускает вечер, Саша улавливает движение Аниты. Она тычет в Лёшино плечо пальцем. Саша сжимает кулаки в карманах и делает ещё пару шагов. Следующие слова обжигает не столько смыслом, сколько громкостью: – …Ты понимаешь! И что я за это получил? Нихуя! – выдаёт Лёша, и Саша по кусочкам собирает выражение на его лице. Неожиданно у него уже накопилась целая коллекция таких выражений. Сегодняшнее выделяется напряжённой челюстью, готовой разжаться лишь затем, чтобы выпустить злое слово, и опущенными бровями, смотрящимися вдвойне странно оттого, что обычно они закруглены и расслаблены, даже когда их обладатель серьёзен. И наклон головы вперёд, словно Лёша хочет устрашить Аниту. Однако та ничего не боится, и после недолгой паузы – Саше в ней собственное дыхание кажется слишком громким – заговаривает снова. – … нужно? Чтобы я… на цыпочках? Спасибо… спасибо. Так что ли? – теперь и её слышно получше. Саша делает ещё шаг, но не к ним, а в сторону, в тень, так, чтобы его точно не заметили. Он злится на них за то, что не дают ему пройти. Потому что его руки изнывают по ощущению фигур в пальцах, а они стоят здесь, не пуская внутрь. Он злится на них за то, что они искушают его, становятся последним, громким препятствием на дороге. Сначала нужно пройти через бой внешний, а после уже перейти к внутреннему, разве не так всегда бывает? Тогда почему сейчас, когда Саша всё про себя решил, поддался зову голода и очнулся, появились они? Он злится на них вместе и на каждого по отдельности. Злость на Аниту – остаточная, всё ещё плавающая где-то, но достаточно слабая, чтобы уже никогда не всплыть на поверхность. А на Лёшу… Седьмая партия являлась для Саши не той, что выиграл Лёша, а той, которую проиграл он сам. Поэтому почти не было этой злости – она оставалась омертвевшим цветком, забытым на морозе, до тех пор, пока этот самый Лёша не попадался на глаза. Тогда она медленно Сашу обвивала: плотная и густая. Не давала в себе утонуть, но и не отпускала, прилипая ко всему. Вместо области, вместо первого места – Лёша. Саша старается на него не смотреть, потому что, когда случайно всё же натыкается взглядом, видит не человека, а собственное ничтожество. Впрочем, иногда настоящий Лёша тоже прорывается и злит не менее сильно со своими драными кроссовками, прыщами на лбу и длинным носом, лезущим всюду. Большая часть диалога течёт мимо него, поэтому, когда гремит: – …Пиздуй отсюда! Саша обмирает. Не от самих слов, а оттого, что Лёша смотрит прямо на него. – Вон с тем. И тычет пальцем. От стыда Саша чуть ли не давится, хотя и не должен: это они загородили вход! А этому будто мало. Он, сверкая глазами, продолжает: – Чего уставился? Хотя самого Лёшу можно обвинить в том же. Мысли выветриваются у Саши из головы под этим яростным напором. Кажется, Анита тоже поворачивается к нему, но он этого не замечает – одна злость сталкивается с другой. И поместить туда ещё и её глаза, всё равно что впихнуть что-то в просвет между домом и его фундаментом. – Идите оба, может, ещё успеете посмеяться, – цедит Лёша. Он задвигает Сашу на задний план и о чём-то ещё спорит с Анитой, чтобы в конце взорваться последними словами-вспышками: – Да пошла ты! Лёша уходит и будто уносит с собою все звуки. Они остаются вдвоём в молчании. Анита смотрит Лёше вслед, а Саша – на неё, потому что глазеть в чужую спину… Неприятно. Вроде, послали её, а брызги отлетели и в Сашу. Помимо темноты вечер приносит и холод. Теплота зала представляется ему почти наяву, но она слетает вместе с ветром, коротко облизавшим щёки. Его дуновение играется с Анитиной чёлкой, зачёсывая её в правую сторону. Партия Саши могла бы начаться ещё пять минут назад, но откладывается снова. Что сказать, он не знает и поэтому переминается с ноги на ногу. Анита кажется больше задумчивой, чем разозлённой. Он мог бы спросить, почему она не злится, но вместо этого говорит: – Не пойдёшь за ним? – взглядом она и так ушла куда-то далеко. Возможно, следом за Лёшей. Вопрос выводит её из оцепенения – Анита будто удивляется, что Саша до сих пор здесь. Вместо ответа она произносит: – Зачем? Словно это он должен ей отвечать. Саша рассматривает её профиль и пожимает плечами. – Не знаю. – Вот и я не знаю, – устало выдыхает Анита. Раздражение легко жалит его под рёбра так, что Саша почти решает оставить её одну и зайти наконец в дожидающийся его ДЮЦ. Но он даёт им ещё один вопрос: – Ты не замёрзла? Она, будто прислушиваясь к себе, думает и наконец кивает: – Замёрзла, – и чуть удивлённо: – Я же без куртки. – Правда? – не может удержаться. – Чего же тогда без неё вышла? Не только разговор ему кажется дурацким – и тот, что между Лёшей и Анитой, и тот, что между ней и Сашей, – но и вся ситуация в целом. Она распадается на пазлы, которые нужно собирать без картинки, на ощупь. Притом часть деталей утеряна: осталась лишь кромка из подслушанных фраз, поступков и взглядов, которые говорят Саше преступно мало. И теперь ему предстоит угадать всю картинку по этим краям, а Анита не считает нужным помочь ему в этом. – Так пройти-то дашь? – он не может, как Лёша, оттеснить её плечом, поэтому делает это вопросом. Без слов Анита отходит, обхватывает себя руками, словно пытаясь согреться, и, когда Саша заходит в ДЮЦ, он оборачивается проверить, идёт ли она за ним. Идёт. Всё такая же собранная, с глазами, покинутыми хитростью, и косами, затянутыми сегодня как будто сильнее обычного. – Что ты сделала, чтобы на тебя… – пока они идут по лестнице, начинает Саша и замолкает, подбирая слова, – …разозлились? – Попала под горячую руку. Его дед довёл, вот он и взбесился. – Довёл его? – Саша невольно замечает, что они не произносят имени. Их шаги глухо отдаются в пустом пролёте, а где-то чуть выше, на втором этаже, первую ноту берёт баянист. – Как всегда начал цепляться, – морщится Анита. – Ты же знаешь, как он может. Вот не выдержал и убежал. Что-то складывалось, проступало линиями, и теперь Саша видел это так же, как мир по утрам, от которого его ещё не отделяли стёкла очков. Значит, Пётр Геннадьевич сегодня в плохом настроении, а Лёша только усугубил. Саша смотрит под ноги, на выцветшие ступени, и оставляет на каждой желание встречаться с тренером. – А ты-то тут причём? – единственное, что остаётся для Саши непонятным. – Да потому что придумал себе всякую фигню! – неожиданно взрывается она. – Что я, видимо, теперь и ПэГэ должна послать, и тебя, и!.. – Меня? – Тебя в первую очередь, – подтверждает Анита. Они незаметно для себя останавливаются, баянист внизу сбивается и начинает тянуть мелодию заново. – Почему? – Потому что он, – выделяет она последнее слово, – считает, что ты должен был как минимум извиниться. А как максимум, не знаю, руки заламывать и до конца жизни каяться. – За что извиниться? – хмурится он. – Всё ведь нормально. – Всё нормально. – Но?.. Анита вздыхает устало и смотрит куда-то в потолок. Что она там пытается разглядеть, Саше не понимает, поэтому просто упирается спиной в перила и ждёт ответа. – Давай я тебе всё потом объясню? Как взрослый маленькому ребёнку на вопрос: «а почему небо голубое?». Саша пожимает плечами и отрывается от перил. Хватит на сегодня бессмысленных диалогов. Толкая дверь в зал, он не оборачивается, чтобы посмотреть, идёт ли за ним она. Чувствует, что нет, и не обманывается. Он встраивается в привычную систему координат: голоса, говорящие на понятном ему языке, сверху к ним прислушиваются лица на фотографиях, чьи имена Саша знает, ритмичный в своей непредсказуемости стук фигур. Тут должно стать легче, но почему-то не становится. Кто-то бросил доску с неубранными фигурами, Саша, проходя мимо, мельком её замечает. Если бы на это обратил внимание Пётр Геннадьевич, непременно начал бы ругаться, вопрошать: люди они или свиньи? Но такого не произойдёт, потому что Сашу привлекает позиция. Белый конь врезан в чужой борт так сильно, что угрожает и королю, и ладье. При этом у чёрных положение значительно лучше. В доске скрывалась какая-то неуловимая мысль, которая заставила Сашу сесть за стол с ощущением, будто слабое дыхание фигур способно раздуть то, что ещё недавно горело ярким пламенем. Пальцы пробегают по фигурам, будто ощупать лишь глазами и разумом – недостаточно. Словно так для него возможно слиться с чужой партией, нырнуть вглубь и взглянуть изнутри. Непроизвольно Саша оглядывается – Петра Геннадьевича поблизости нет. Слон поднимается над полем, но замирает в воздухе, так и не поставленный. Он знает, как сыграть нужно, – так, как посоветовал бы тренер. Мысленно пробегается по шагам, которые тут же складываются из теории, наставлений и задач. Сначала связать ладьи, после наконец выступить ферзём. Всё просто: держи позицию и не рискуй. Держи позицию и не рискуй. Не рискуй и не имей возможности поехать на область. Держи позицию и продолжай гнить в провинциальном городке. Саша медленно выдыхает и возвращает слона туда, откуда взял. За плечом нет никакого Петра Геннадьевича, но в ухе будто его голосом раздаётся: «Чего испугался?». Становится неуютно, и он жалеет, что вообще подобрал, как котёнка под подъездом, эту партию, не подумав, что делать с ней дальше. Короткая вспышка злости отдаётся в голове болью. Саша пытается прокрутить вариант с конём – и она бьёт опять. Ладья под ударом. Мат. Конь, с которым нужно что-то сделать. Связать, связать, связать… Град размышлений, призванный приманить, лишь больше спугивает ту самую мысль, что мелькнула перед тем, как он сел за стол. Саша пытается её притянуть обратно, а она лишь кокетливо делает шаг навстречу, чтобы через миг отступить на два. Он жмурится и не выдерживает. Принимается разбирать позицию. Как и миллионы раз до этого, расставляет фигуры в начальное положение: ряд пешек, а за ними остальные. Но чистая доска лишь больше растравляет душу, и Саша зажмуривается оттого, что всё не так. С этим днём. С ним. С проклятым Лёшей. Ему нужно с кем-то сыграть, но не хочется. Возможно, если бы Лёша не ушёл, то Саша… Предложил бы ему партию? Скорее всего, да. Просто чтобы подтвердить: на турнире между ними произошла ошибка. Солнечное затмение, Луна в Венере или любая прочая чепуха. Доказать, что Саша сильнее, потому что это правда. У Лёши же было ни шатко ни валко: ни изящных атак, ни мощных защит он никогда не показывал. Играл, Саша предполагал, как пойдёт, на грани с «грязью». Зачастую соперник не мог предугадать его действий только потому, что Лёша и сам не знал, что будет делать. И всё же… Саша сжимает зубы и мысленно признаётся: было в его игре что-то. Он оставляет доску, так и не сделав первого хода. Вместо этого направляется в подсобку – единственное место, где может сидеть Пётр Геннадьевич. Два стука, три удара сердца, и оттуда раздаётся хриплое разрешение войти. Дверь скрипит, и Саша слегка морщится, закрывая её за собой. Ощущается подсобка очень маленькой – без окон, из мебели лишь стол, чья поверхность скрыта под бумагами, и стул. Свет настольной лампы не добирается до углов, оставляя их утопать во тьме, и высветляет лишь кусок рабочего места и глубокие тени на лице Петра Геннадьевича. – Что хотели? – говорит он, не отрываясь от записей. – Я… Саша теряется. Вот если бы можно было вскрыть грудную клетку, обнажать всё и обойтись без разговоров. Но вместо этого он вынужден скрести мысли и неуклюже вываливать их напоказ. – Можно вопрос? Бумаги становятся не так интересны Петру Геннадьевичу. Он смотрит то ли с укоризной, то ли со строгим любопытством. После турнира отношения у них непонятные: Саша явно не чувствует, что им разочарованы, но и не заметить некоторой холодности не может. Её, конечно, можно было списать на какие-то очередные заскоки тренера или на его занятость, однако сколько в этом будет правды? – Попробуйте, – благословляет Пётр Геннадьевич. – Как мне… – спотыкается он, – что мне поменять в своей игре? – Ты что, разучился играть? А Саша, кажется, и вправду разучился. Лишился единственного языка, на котором мог говорить складно. Вопрос остаётся без ответа. – Много раз же тебе было сказано, – начинает тренер, опять лишая его своего полного внимания, – Веди партию надёжней, нерасхлябанно. Понимание позиции какое-то есть, но всё ломается о дисциплину, о… Говорит и говорит. Саше трудно перебить его и донести, что он вовсе не это имел в виду. Правда была в том, что Пётр Геннадьевич действительно постоянно твердил об этом. Возможно, Саша был неспособным учеником, искажающим посылы, а может, он просто нуждался в другом. В чём именно – непонятно. Может, это был призрак, ширма, за которой скрывалось желание объяснить собственный проигрыш, найти сложное решение в простой задаче. Он кивает, делая вид, что вникает. Разве Саша может не кивать? Пётр Геннадьевич выуживает откуда-то распечатки со схемами, пролистывает несколько и отдаёт ему. Лишь мельком Саша скользит по ним взглядом, но уже понимает: это тоже не то. – Не за горами у тебя область, следующий год будет сложным. – То, как Пётр Геннадьевич хочет его приободрить, вызывает у Саши новый приступ досады. – Всё? Саша даёт себе на ответ ещё несколько мгновений, прислушивается к тому, как за дверью шушукаются голоса, и припечатывает: – Всё. – Тогда иди занимайся. То, что должно было притупить сомнения, наоборот, только усиливает их. Саша тихо прикрывает за собой дверь, проходит совсем немного и застывает опять. В руках – листы со схемами, которые вскоре отправляются в карман. Вместо того чтобы следовать советам Петра Геннадьевича, Саша уходит. Воздух чуть влажный в преддверии дождя. Дыхание срывается с губ дымкой, и тишина разбивается мерными шагами. Сеточка трещин на лужах разрастается, когда он наступает туда специально. Под веками ещё гуляет образ той самой зацепившей позиции, но и она проваливается в пустоту. Дома не слышно ни звука, но свет из зала прорезает рыхлую темноту коридора. Мама наверняка читала до его прихода и, заслышав открывающуюся дверь, выходит встретить. Пока Саша разматывает шарф, она успевает заваливать его расспросами: – Как в школе? – Нормально, – он стягивает ботинки. – А Анастасия Алексеевна? – Нормально, – закидывает шапку на комод. – Есть будешь? – Да. Саша почти скрывается за дверью ванной, как ему в спину прилетает последний вопрос: – Кстати, а где твоя медаль? – В шкафу где-то, – без задней мысли отвечает он и осматривает себя в зеркале. Заправляет волосы за уши и опускает руки под воду. Когда Саша выходит, мама стоит у дивана с тряпкой и медалью в руках, яростно оттирает видимые только ей пятна. Машинально он вытирает мокрые ладони о джинсы, но она слишком увлечена, чтобы отругать за это. – Что ты делаешь? – Хочу поставить под стекло, – кивает мама на уже открытую дверцу серванта. Фарфоровая посуда, томящая там годами, два хрустальных лебедя – один прозрачный, другой с синеватым отливом, фотография, где она и маленький Саша стоят возле Кремля, – всё чуть сдвинуто. Чтобы поместить рядом с прошлогодней бронзой и эту медаль. Чтобы Сашин взгляд первое время постоянно цеплялся за непривычное расположение предметов, а следом и за эту двойку. – Не надо, – хмурится он. – Почему? – она уже примеряется к тому, как лучше её установить. Медаль, сопротивляясь, тихо звенит. – Это лишнее. – Глупости, – мама наконец заканчивает и оборачивается к нему, уперев руки в бока. – Вообще не понимаю, зачем ей пылиться в шкафу. Почему ты её туда убрал? Невнятное пожатие плеч в ответ. Жест слишком смазанный, чтобы удовлетворить её. – Что за отношение такое, а? Это же медаль всё-таки. Медалями, Шура, гордятся. – Нечем гордиться. – Как это нечем? – на той же ноте продолжает: – Сколько времени ты туда убил? Вот выдумываешь каждый раз что-то… Но она здесь будет стоять. Чтобы все видели. К тому же, вот в прошлом году была бронза, а сейчас уже серебро. Ничегошеньки она не понимает, вообще ничего – думает Саша. Да, он двигается: от третьего места ко второму, медленно шагая по клеточкам вверх. Только рядом – кони, ладьи и королевы, взлетающие по экспоненте. Может, Саша и дойдёт до края. Но что вероятнее, за следующим поворотом его съедят. Просто потому, что фигура слишком мелкая и уязвимая. Но мама не умеет играть в шахматы. В холодильнике ждёт мясо по-французски, щёлкает вскипевший чайник, из шкафа для него уже вытащена тарелка. Он молча ест, а мама возвращается к книге с вытесненной золотом на обложке «Королева Марго». Шорох страниц раз в несколько минут кажется оглушительно громким. Обходить стороной собственный стол – слишком даже для Саши. Но он отчего-то не может заставить себя приблизиться. Уделяет внимание каждой пуговице, выскальзывающей из петли рубашки, убирает штаны в шкаф так, чтобы избежать стрелок. В итоге просто сидит в одних трусах на кровати, не стремясь накинуть домашнее. В голове блуждают какие-то мысли, некоторые задерживаются, другие же – сиюминутные, исчезающие, как отблеск солнца на чешуе рыбы, показавшейся из воды всего на миг. Механически Саша делает уроки, чтобы уже к десяти вечера остаться один на один с доской. По заведённому ритуалу, как только самая короткая стрелка по будням добирается до этого числа – мама, крикнув из зала «спокойной ночи», уходит к себе. И, если до этого квартира слабо теплилась жизнью, то теперь она окончательно уходит в анабиоз, замирая до утра. Всё, кроме Саши. Верхний свет уступает гораздо более мягкому от лампы. Та не позволяет разобрать буквы, зато красит желтизной фигуры, оставляя углубления в них тёмными. В шахматах, как и везде, сложная задача – партия – раскладывается на последовательность маленьких действий. А они в свою очередь состоят из множества вопросов, которые Саша задаёт себе, под всеми углами стараясь рассмотреть позицию. Какую фигуру взять? Как лучше провести её с одного поля до другого? Сколько ходов понадобится, чтобы не попасть под бой? И вопросы. Вопросы. Вопросы… Одного лишь Саша не учитывает, играя сам с собой. То, что задача меняется с каждым ходом соперника. И Лёша задал ему такое новое «дано», которое Саша не смог раскусить. Сам того не желая, он выстраивает их партию заново на своей доске. Пытается разогнать в крови азарт резкой игрой, но ощущение щекочущего внутри напряжения не приходит. Нет борьбы. Нет того, чего можно бояться. Но и того, от чего можно поражённо замереть, – тоже нет. Он играет сам с собой, а на месте соперника – кривое зеркало. В нём весь Саша: от волос, стекающих по плечам к лопаткам, до родинки над правой бровью. Нелепый в попытках изобразить игру и злой, потому что у него получается. Он почти не смотрит на доску – пальцы сами знают, что делать. Только вглядывается в это зеркало, с каждым изменением на доске перекручивающее его черты всё больше. Рука застывает над чёрным конём, но всё не может опуститься, и Саша не выдерживает. Будто бьёт кулаком в зеркало, а на деле – выхватывает ферзя и ходит им, ломает порядок, закреплённый на турнире. Зеркало не рассыпается кусочками, лишь трещины ветвями растут от места удара. Поэтому Сашино отражение запаздывает на долю секунды, оттого кажется чужим. Напротив кто-то сидит. Улыбка, притаившаяся в уголках губ. Лёша. Саша обмирает, сердце колотится где-то в горле. Он моргает – и наваждение исчезает, словно никогда и не было. Растворяется в ночи, спугнутое излишне пристальным взором, эхом громких разговоров соседей за стенкой, светом фар машины, проехавшей за окном. Никого здесь нет. И не было. Доска с ферзем, застывшим сорняком посередине, – Саша не узнаёт в нём собственного хода. Он не мог так глупо разрушить крепкую позицию, которую пытался выстроить, ради мнимой контратаки. От Петра Геннадьевича такой ход получил бы лишь укоризну, но его здесь нет. Только один Саша. Спинка стула скрипит под спиной, когда на неё слишком резко откидываются. Он приподнимает очки и трёт усталые глаза. Заново смотрит на партию, но не может понять, что же делать дальше. Прежде у Саши была цель: область. За ней ступенями вырастали и другие: всерос, мастер спорта и, может быть… Нет, никаких «может быть»! Дальше точно гроссмейстер. Теперь же никаких целей, области, плана. Вместо чёткой линии из восьми клеток с чётким началом и известным концом, он оказался на огромной дороге посреди нигде. Чего добился Лёша своими глупыми поступками? Тем, как нырнул в шахматы, отряхнулся, как псина, забрызгав всех вокруг, и отправился дальше? Ничего. Но и тот же ответ получается на вопрос: чего добился Саша отсутствием поступков? Под виски медленно заползает предчувствие скорой мигрени, и он поспешно выключает единственный источник света. Темнота липнет к телу, когда Саша забирается в кровать и замирает в ожидании, пока зверь головной боли пройдёт мимо него. И тихая мысль наконец настигает его: может, бросить всё? Смириться с тем, что у него нет шансов. Начать спокойно спать по ночам, выправить к концу школы оценки, радовать маму. Раздать все книги, убрать на шкаф… Нет, в антресоль шахматную доску. Однако в груди при этом что-то сжимается, высекая оттуда заполошное дыхание. Он садится на кровати, трёт лицо, будто верит, что можно стянуть мысли, как маску. Не выйдет у него бросить. Пусть он никто в шахматном мире, зато он для него – всё. И отказаться от этого равноценно тому, чтобы перестать существовать. Спустя пару минут Саша ложится обратно и настолько долго, насколько может, смотрит в темноту. Оттуда не приходит никакого решения, зато вторым одеялом накрывает усталость, загоняет в сон, отдающим только глухой пустотой.