Призрачная сделка

      Шэн Шаою проснулся от необычного ощущения. Не от звука, не от света — от едва уловимого прикосновения к волосам. Чьи-то пальцы осторожно, почти робко гладили прядь у виска. Он приподнял голову, тяжёлую от неглубокого сна на полу, и мгновенно встретился взглядом с Хуа Юном.       Тот лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на Шаою. В его глазах читалась сложная смесь эмоций: остатки растерянности, проблески новой ясности и что-то неуловимое — любопытство, возможно, или даже… нежность. Но в тот миг, когда их взгляды встретились, Хуа Юн вздрогнул, словно пойманный на месте преступления. Он резко отдёрнул руку назад, за секунду нырнул под одеяло и натянул его почти до самых бровей.       Из-за края одеяла на Шэн Шаою смотрели только огромные глаза цвета тёмного мёда, полные смущения и паники старого, привычного образца. Но появилось кое-что новое: упрямство и досада на собственную реакцию.       Шэн Шаою медленно поднялся, разминая затёкшие мышцы. Его сердце колотилось странным, непривычным ритмом — не от тревоги, а от чего-то тёплого и щемящего.       — Я… я не хотел тебя будить, — прозвучал из укрытия глухой, сдавленный голос.       — Ничего, — отозвался Шаою, и его собственный голос неожиданно захрипел. Он подошёл к кровати, сел на край, но не касался Хуа Юна. — Я итак проспал будильник. Как ты себя чувствуешь?       Из-под одеяла послышалось неразборчивое бормотание, затем Хуа Юн осторожно опустил край ткани, освободив нос и рот.       — Странно. Всё… тихо внутри. Но не пусто, как раньше. Как будто… огромное животное дремлет. — Хуа Юн приложил руку к груди.       — Это доминантная природа. Её не нужно бояться. Её нужно узнать. — Шэн Шаою кивнул. Он понимал состояние Юна лучше, чем кто-либо другой.       — А как? — в голосе Хуа Юна прозвучала настоящая, детская растерянность. — Из меня делали омегу. Все двадцать шесть лет. А теперь я… кто-то другой. И я не знаю правил. У меня нет инструкций.       Шэн Шаою посмотрел на его сжатую в кулак руку, только что гладившую его волосы.       — Правил нет, — сказал он тихо. — Ты первый на континенте. Мы будем писать инструкции вместе.       — Дай знать, если захочешь есть. Или просто… поговорить. — Шаою хотел протянуть руку, прикоснуться, но сдержался. Вместо этого он встал и шагнул к двери, давая мужу пространство. Но в дверном проёме обернулся. Хуа Юн уже выбрался из-под одеяла и смотрел ему вслед, всё так же сидя на кровати, но теперь не прячась.       — Шэн Шаою, — позвал он, и в его голосе впервые не слышалось ни страха, ни покорности, лишь решимость. — Спасибо. За метку. За сакуру. И за сейчас.       Шэн Шаою замер: комок подступил к горлу. Он приподнял уголок губ и просто кивнул, его переполняли эмоции, чтобы что-то говорить. Затем вышел, прикрыв за собой дверь, и прислонился к стене в коридоре, закрыв глаза. На его виске всё ещё горело место прикосновения пальцев Юна. Человеческое. Простое. Важнее любой метки в тысячу раз.       А за дверью Хуа Юн прижал к груди сжатую в кулак руку. Туда, где бушевало что-то новое и необъяснимое. Не только сила энигмы, а что-то более тёплое и важное.

***

      Шэн Шаою, выйдя из душа полчаса спустя, принюхался, нахмурился и двинулся на разведку. С кухни доносился тонкий, едва уловимый запах гари, пробивающийся сквозь аромат свежезаваренного кофе.       На кухне его ждала знакомая, но сегодня какая-то иная картина. Одетый в свою одежду: мягкие домашние льняные брюки и просторную тёмную футболку Хуа Юн стоял у столешницы. В таком неформальном виде Шаою видел его редко. Бледный с тенями под глазами Хуа Юн рассматривал на противне дымящееся и подгоревшее по краям печенье.       — Задремал на пять минут, пока первая партия готовилась в духовке, — пояснил он, заметив Шаою, и в голосе Юна слышалась досада. — Вот эти можно выбросить. Остальные в порядке.       Шэн Шаою кивнул, его взгляд скользнул по идеально нарезанным фруктам в салатнике и аккуратно разложенным на тарелках тостам. Умение Хуа Юна готовить воспринималось как часть его тихого, хозяйственного образа, как данность, вроде хорошего вкуса в выборе занавесок. Но сегодня его «умение» вдруг обрело новый контекст. Это не просто навык образцового омеги, а навык человека, который заботится о доме. И, возможно, о том, кто в нём живёт.       — Главное, что не устроил пожар, — заметил Шаою, наливая две чашки кофе. Он поставил одну перед Хуа Юном, добавив туда молоко и ложку сахара. — Тебе нужен отдых, а не кулинарные подвиги.       — Я хотел чем-то занять руки, — тихо ответил Хуа Юн, принимая чашку. — А то слишком много мыслей.       Их пальцы невольно соприкоснулись. Оба сделали вид, что не заметили.       Завтрак прошёл в новой, непривычной атмосфере. Они ели вместе и молчали, но их молчание казалось началом нового разговора, а не пустой формальностью. Шэн Шаою вдруг отчётливо осознал, насколько искусно Хуа Юн всегда подстраивался под него: готовил то, что он любил, даже если сам предпочитал другое, поддерживал идеальный порядок, который Шаою даже не замечал.       — Так… что теперь? — спросил Хуа Юн, отпив кофе. — С работой? Я всё ещё вице-президент, есть несколько проектов, которые я курирую.       — Никуда ты не пойдёшь, пока мы не разберёмся с безопасностью, — отрезал Шаою резко, но без излишнего нажима. — Удалённо — пожалуйста. Но офис — нет. И уж тем более не в архив.       При упоминании архива взгляд Хуа Юна стал острым, сосредоточенным. В нём вспыхнуло то самое выражение, что первый раз появилось на заброшенном складе: ледяная ясность и решимость.       — Мне нужно вернуться туда. Там могут быть ответы. Обо мне. — Он отодвинул пустую чашку и прямо посмотрел на мужа. Шэн Шаою взвесил этот взгляд. Он видел не упрямство, а необходимость и уверенность в своей силе.       — Хорошо, — неожиданно легко согласился он. — Но только, когда ты полностью окрепнешь. И мы пойдём вместе. Никаких самостоятельных вылазок. Я тебе это как партнёр говорю, а не как муж по контракту.       Слово «партнёр» повисло в воздухе, новое и многообещающее. Хуа Юн кивнул, принимая условия. И вернулся к завтраку. Наступила небольшая пауза. Через пару минут Хуа Юн собрался с духом:       — Шэн Шаою.       — М?       — Ты… придёшь сегодня на ужин? — спросил он быстро, избегая прямого взгляда, опять превращаясь в омежку. Видимо, пока подобные эмоции ему ближе. Вопрос, такой простой, обнажил все дыры в их трёхлетнем сосуществовании. Шаою приподнял бровь.       — А надо? — в его тоне звучало не отторжение, а искреннее удивление. Он привык, что его присутствие на ужине — редкое, официальное событие.       Хуа Юн покраснел, но поднял глаза.       — Просто… ты никогда не приходил, — сказал он тихо, но чётко. — За три года. Ни разу. Я просто… всегда готовил на двоих. На всякий случай.       «На всякий случай». Фраза пронзила Шаою острее любого упрёка. Он вдруг с болезненной ясностью увидел этот ритуал: Хуа Юн, готовящий ужин каждый вечер, накрывающий на две персоны и потом убирающий один из приборов, когда становилось ясно, что Шаою не придёт. День за днём. Год за годом.       — Ты никогда не говорил, что для тебя совместный ужин важен, — наконец сказал Шаою. Слова жестоко ударили в пространстве, даже на взгляд самого Шаою. Но так нужно. Иначе Хуа Юн так и не выберется из своей скорлупы. И в подтверждении мыслей Шаою взгляд Хуа Юна стал печальным.       — Я не думал, что имею право что-то говорить. Мои желания не прописаны в контракте. Ты покупал капитал с тихим омегой, а не… собеседника за ужином. — Он уткнулся в пустую тарелку, терзая последний кусочек салата.       — Сегодня, — твёрдо перебил его Шаою, не позволяя мысли закончиться. — В семь. Я приду. При условии, что ты поспишь днём. Никаких оправданий.       На лице Хуа Юна медленно расцвела улыбка — усталая, но настоящая, от которой в просторной, холодноватой мраморной кухне стало теплее.       — Договорились. — Хуа Юн ловко собрал тарелки и аккуратно переставил их на столешницу около раковины.       — И, Хуа Юн, — Шэн Шаою встал, чтобы уйти, но на пороге он позвал мужа, заставляя того обернуться. — Спасибо. За всё. За завтрак: всегда вкусный и идеальный. И за… терпение.       Он быстро вышел, оставив Юна стоять с салатником в руках и странным, тёплым ощущением в груди, которое очень походило на начало чего-то нового. А Шэн Шаою, направился в офис, впервые за три года с нетерпением ожидая семи вечера.

***

      Шэн Шаою вернулся домой ровно в семь, со странным чувством лёгкого, почти подросткового ожидания. Он даже не зашёл в кабинет, а направился прямо в гостиную. Но дом встретил его непривычной тишиной. Ни звуков работающего телевизора, ни мягкого света в гостиной.       — Наверное, ещё на кухне, — подумал он, но внутри уже зашевелилась холодная червоточина тревоги.       Шаою проверил кухню. Чисто, пусто. На столе, накрытый плёнкой, стоял салат: свежий, аккуратно нарезанный, видимо, приготовленный заранее, и сырые продукты для пасты. Но самого Хуа Юна нигде не наблюдалось. Паника, острая и безрассудная, сжала его горло. Он почти бегом прошёлся по всем комнатам, прежде чем ворвался в спальню Хуа Юна. И замер на пороге.       Хуа Юн лежал на боку, закутавшись в одеяло с головой, оставив снаружи только взъерошенную тёмную чёлку и лицо. В свете уличных фонарей, падавшем из окна, его кожа казалась неестественно бледной, почти прозрачной. И дышал Юн неровно, поверхностно.       — О, Боги! — прошипел Шаою тихо, но яростно. Он подошёл, опустился на край кровати и осторожно прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу Хуа Юна. Сухая и обжигающая кожа горела. Лихорадка. В памяти Шэн Шаою всплыли предупреждения врачей. Подавители, сдерживавшие природу Хуа Юна годами, исчезли, и в отсутствие химического контроля, организм начнёт навёрстывать упущенное. Первый гон. Только не у подростка, а у взрослого мужчины, чья аномальная феромонная система с самого начала подавлялась годами и сейчас требовала выхода. У энигмы.       Шэн Шаою резко вышел из комнаты, сжав кулаки. Он набрал номер доктора Ли. Короткий ответ подтвердил его догадки. Да, это начало. Ранние признаки могли проявляться, как лёгкое недомогание, усталость, которые они все, включая самого Шаою, списали утром на последствия отравления. Сам гон будет тяжёлым, непредсказуемым. Протокол? Его нет. Есть только общие рекомендации для тяжёлых случаев у альф с подавленной историей: покой, гидратация и… успокаивающие феромоны истинного партнёра, чтобы снизить стресс и риск феромонного шторма.       — Я вчера выдал вам седативные, примените их в крайнем случае, но его система может отреагировать на лекарство непредсказуемо. Ваше присутствие — лучший стабилизатор, — сухо закончил врач звонок.       Шэн Шаою положил трубку. Он вернулся на кухню, механически съел тот самый салат, стоя у стойки. Вкусный и идеальный, как всегда. Убрал мясо, сливки и сыр в холодильник. Хуа Юн успел приготовить лишь салат для их ужина, прежде чем его свалил гон. Эта мысль заставила что-то болезненно сжаться у Шаою внутри.       Он принял быстрый, почти ледяной душ, смывая с себя запах дня и улицы. Переоделся в старую, мягкую футболку и спортивные штаны. И вернулся в комнату мужа.       Хуа Юна уже начал бить озноб. Он стонал во сне, бессильно ворочаясь. От него исходил густой, тяжёлый, но всё ещё сладковатый аромат призрачной орхидеи: насыщенный, почти осязаемый, с горьковатой нотой боли и жара.       Шэн Шаою сначала сел на край кровати, положил руку на взъерошенные волосы Хуа Юна и начал медленно, контролируемо выпускать свои феромоны. Ни доминантные и подавляющие, а убаюкивающие и защищающие. Запах старого рома и тёмного апельсинового дерева смягчился, стал похож на далёкий свежий аромат пьянящей ветви. Шэн Шаою вливал в Хуа Юна спокойствие и безопасность.       Но этого оказалось мало. Юн метался, ему становилось хуже. А Шаою чувствовал, как собственная усталость за две недели бессонных ночей наваливается на него тяжелым грузом.       — К чёрту приличия, — пробормотал он с внезапной, простой ясностью. — Юн, можешь меня потом побить.       Шаою встал, обошёл кровать и лёг с другой стороны. Аккуратно, но уверенно он притянул к себе горячее, дрожащее тело Хуа Юна, повернул его к себе спиной и прижал к груди, обвив рукой вокруг талии. Хуа Юн бессознательно уткнулся затылком ему в грудь, его дыхание за секунду выровнялось. Шэн Шаою устроился поудобнее, забрав себе половину подушки, и накрыл обоих одеялом.       Так они и лежали. Жар от тела Хуа Юна согревал, а его собственные, спокойные феромоны медленно, но верно наполняли пространство вокруг. Шаою чувствовал каждую дрожь, каждый стон и в ответ лишь крепче прижимал мужа к себе, шепча что-то бессвязное и успокаивающее прямо в затылок.       Он не врач, не ученый: он просто человек, который нашёл своё самое ценное сокровище и теперь защищал его от бушующей внутри бури. И в тихой жаркой комнате вперемешку с запахом болезни и безопасности начиналась новая фаза их странных, переплетённых судеб. Фаза, где дистанция измерялась не метрами, а сантиметрами кожи к коже, и обязанности диктовались не контрактом, а простым неистовым желанием находиться рядом, когда партнёру плохо. Шэн Шаою закрыл глаза, прислушался к биению двух сердец и впервые за долгое время почувствовал себя Дома.

***

      Хуа Юн проснулся от странного ощущения глубокого, животного удовлетворения и невероятной бодрости: лёгкое и отдохнувшее тело, ясный и острый разум. От вчерашней лихорадки не осталось и следа. Лишь липкая кожа напоминала о плохом состоянии. Он потянулся и нахмурился. Твёрдая подушка под щекой ритмично… дышала. Юн медленно приоткрыл глаза в полумраке комнаты и замер: его щека лежала на чьей-то груди. Мужской. Он лежал, прижимаясь всем боком, к твердому тёплому телу Шэн Шаою.       А сам Шаою, захватив почти всю кровать, раскинулся на спине. Одной рукой он крепко обнимал Хуа Юна за плечи, а вторую закинул за голову. Шаою укрылся лишь лёгким уголком одеяла, в то время как самого Хуа Юна заботливо укутал в два. Положение настолько неожиданное, настолько… по-семейному домашнее, что у Юна перехватило дыхание. Он опять закрыл глаза и прислушался к ровному дыханию Шаою. А в ушах набатом звучал стук собственного сердца.       В комнате витал чистый аромат призрачной орхидеи, теперь смешанный с устойчивым пьянящим запахом спящего рядом альфы: сладкий апельсин, разогретый на тропическом солнце, и глубокая, обволакивающая нота выдержанного рома. Хуа Юн прижался носом к мужу и глубоко вздохнул: голова закружилась, и захотелось утонуть в пьянящей ветви с головой. Его собственная, холодноватая и загадочная сущность нашла своё идеальное, тёплое и яркое противоядие.       Хуа Юн честно попытался опять заснуть, но сон не возвращался. Тогда он осторожно приподнял голову, освобождая онемевшую руку Шаою. Тот что-то невнятно пробормотал во сне, его рука инстинктивно потянулась, будто пытаясь вернуть ускользающее тепло. Хуа Юн затаил дыхание. Но Шаою лишь повернулся на бок, лицом к нему, и его дыхание снова выровнялось. С этого расстояния интенсивный запах апельсина и рома казался опьяняюще-сладким.       В полумраке Хуа Юн разглядывал черты лица мужа. Расслабленные, без привычной маски. Он часто видел этого человека яростным, холодным. Но беззащитным, спящим, держащим его во сне и пахнущим, как самый соблазнительный из грехов — впервые. И тут до него дошла вся несуразность и удивительность ситуации: великий Шэн Шаою, пахнущий дорогим ромом и летом, проспал всю ночь в неудобной позе, отдав ему все одеяла и собственную руку в качестве подушки.       Что-то горячее и сладкое подкатило к горлу. Хуа Юн медленно, очень медленно, снова опустил голову. Не на руку, а на простыни ниже плеча Шаою, так близко, чтобы пьянящий аромат окутывал его, как невидимое покрывало. Он придвинулся чуть ближе, чтобы почувствовать исходящее от него тепло, и закрыл глаза, вдыхая головокружительный микс орхидеи, апельсина и рома. Он больше не один. И, возможно, никогда уже не будет.

***

      Хуа Юн проснулся во второй раз. Уже утром, в лучах слепящего солнца. Он потянулся, и его рука упала на холодную, пустую простыню рядом.       Одиночество накрыло его ледяной лавиной. Юн резко сел, оглядываясь по сторонам: пустая кровать, и холодное место, где спал Шэн Шаою. От него остался лишь слабый, почти призрачный шлейф апельсина и рома, смешанный с запахом свежести после душа.       — «Ушёл», — подумал Хуа Юн с глупой, щемящей обидой. Казалось, что прошлая ночь ему привиделась в бреду.       Но в этот момент из кухни послышался отчётливый грохот, а следом — сдавленное, очень недовольное ругательство. Голосом Шэн Шаою.       Острое любопытство пересилило всё: Хуа Юн сполз с кровати и босой, в мятой вчерашней одежде, вышел в коридор.       Картина на кухне заставила его застыть в дверном проёме: Шэн Шаою стоял к нему спиной в идеальном костюме, готовый покорять мир, но в его руках творился хаос. На столе лежала в разобранном виде та самая изящная стеклянная капельная кофеварка-пирамидка. Рядом валялись детали, а по столешнице и полу рассыпалась горстка молотого кофе: особый сорт, который любит Шэн Шаою.       Хуа Юн хмыкнул: за все три года он каждое утро готовил для мужа кофе. Молол зёрна, нагревал воду до нужной температуры, аккуратно собирал пирамидку. Один из немногих ритуалов, которые он мог позволить себе в рамках роли «тихого супруга»: забота, воплощённая в чашке чёрного кофе. И Шэн Шаою принимал всё как данность, не задумываясь. А сейчас сам Шэн Шаою так давно не прикасался к процессу, что устроил на кухне мини-катастрофу: смотрел на инструкцию в телефоне с видом полководца, проигрывающего сражение против неуловимого врага, и пытался повторить действия с картинок.       — Какого чёрта… эта штука раньше не разваливалась, — сквозь зубы процедил он, тряхнув головой.       Хуа Юн не сдержал тихого, сдавленного смешка. Шэн Шаою замер и медленно обернулся.       Их взгляды встретились. В глазах Шаою мелькнуло неподдельное смущение, прежде чем он просканировал мужа взглядом и нахмурился.       — Ты чего босиком? — отрывисто бросил он, но его взгляд скользнул по босым ногам на холодном полу с чем-то похожим на заботу.       — А ты чего разрушаешь кухню? — парировал Хуа Юн, подходя ближе. Неловкость таяла, заменяясь странной, умиротворяющей нежностью. — Три года я тебе этот кофе каждое утро готовил. Ни разу не жаловался на конструкцию.       Шэн Шаою на секунду застыл: простое заявление заставило его увидеть всё в новом свете. Да, кофе появлялся. Всегда идеальный. Он никогда не задумывался, как.       — Я… хотел сделать сам, — наконец выпалил он, звуча немного глупо. — Сегодня. Чтобы тебя не будить.       Хуа Юн подошёл вплотную, аккуратно взял из его непослушных пальцев фильтр и рассыпанный кофе.       — Фильтр не туда. И кофе ты перемолол в пыль, — мягко сказал он, уже собирая пирамидку ловкими, отточенными за три года движениями. — Так получится горько.       Шэн Шаою отступил, уступив место мастеру, и прислонился к стойке. Он молча наблюдал, как Хуа Юн, босой с серьёзным сосредоточенным лицом повторяет то, что делал для него почти тысячу раз.       — Ты воспринимал кофе как обязанность? — спросил он тихо.       Хуа Юн, не отрываясь от процесса, пожал плечами.       — Это не обязанность. Просто часть утра. Как и завязывание галстука. — Он поднял на Шаою глаза. — А что изменилось сегодня?       Шэн Шаою не ответил сразу. Простая причина казалась и сложной одновременно: после прошлой ночи ему вдруг захотелось не просто получить что-то привычное. Ему захотелось сделать это самому. Прикоснуться к миру Хуа Юна, который три года незаметно для него создавал ощущение дома.       — Захотелось, — пробурчал он, но теперь в этом слове звучало смущение и желание что-то изменить.       Хуа Юн кивнул, понимая без слов. Через пару минут он протянул мужу чашку с идеальным, ароматным кофе.       Шэн Шаою взял её, соприкасаясь пальцами с ладонью мужа. И обоих от простого прикосновения прошибла молния.       — Спасибо, — сказал Шаою, а Хуа Юну послышалось: «спасибо за все три года».       — Всегда пожалуйста, — ответил Хуа Юн, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти невидимая улыбка. Он стоял босиком на холодном полу, но чувствовал, что ледяная скорлупа одиночества, в которой он жил, таяла на глазах. И сквозь неё пробивалось что-то новое и тёплое, пахнущее кофе, апельсином и надеждой.       Шэн Шаою пригубил кофе. Напиток как всегда идеальный: насыщенный, чуть горьковатый вкус, по которому он за две недели соскучился, даже не осознавая этого. Взгляд опять упал на босые ноги Хуа Юна, всё ещё стоявшего на холодном мраморном полу кухни. Без лишних слов, поставив чашку на столешницу со звонким стуком, Шаою шагнул вперёд.       — Эй! — вырвалось у Хуа Юна, когда муж в одно движение подхватил его на руки, как какой-то бесценный, но непослушный свёрток.       — Молчи, — буркнул Шэн Шаою без раздражения, с настойчивым беспокойством. Он отнёс мужа обратно в спальню, игнорируя слабые попытки протеста. — Ходить босиком по холодному полу после лихорадки. Гениально! Очень умно!       Шаою аккуратно опустил Хуа Юна на край кровати, как что-то хрупкое. Тот сидел, сбитый с толку, с взъерошенными волосами и широко раскрытыми глазами. Шэн Шаою отвернулся, уверенно порылся под кроватью, вытащил оттуда пару мягких, тёплых тапочек, которые Хуа Юн редко носил и опустился на одно колено перед ним. Настолько неожиданное и интимное действо, что у Хуа Юна перехватило дыхание. Шэн Шаою же, не обращая внимания на эмоции мужа, взял его правую ногу, холодную на ощупь, и без лишней нежности, но с невероятной, сосредоточенной аккуратностью надел тапочек, поправив края домашних брюк. Потом проделал то же самое с левой. Его пальцы на мгновение задержались на щиколотке, проверяя температуру кожи, прежде чем он отпустил брючину.       — Вот, — сказал он просто, поднимаясь. — Теперь можешь идти, куда захочешь.       Он не ждал ответа, не искал благодарности, просто развернулся и ушёл обратно на кухню, оставив Хуа Юна сидеть на краю кровати в тёплых тапочках, с лицом, пылающим от смеси смущения и невыразимо сладкого волнения.       Шэн Шаою же вернулся к своей чашке, поднял её и сделал ещё один глоток. Кофе уже чуть остыл, и вкус ощущался более полным. Шаою стоял у стойки, глядя в окно на просыпающийся город, и чувствовал на губах лёгкую, непроизвольную улыбку. Глупо. Совершенно по-идиотски: он только что посадил на кровать взрослого мужчину и надел на него тапочки, как какому-то ребёнку. И почему-то это ощущалось не как унижение или подчинение, а как самое правильное и естественное действие. Даже важнее, чем миллиардный контракт.       А в спальне Хуа Юн медленно пошевелил пальцами в мягком велюре тёплых тапочек. Такая простая и будничная теплота исходила не от ткани, а от самого жеста. На душе стало светло и очень, очень спокойно.

***

      Хуа Юн, всё ещё в тех самых тапочках, вышел из спальни как раз, когда Шэн Шаою у зеркала в прихожей застёгивал своё длинное, идеально скроенное пальто. Деловой день звал: маска холодного и собранного главы конгломерата уже поселилась на лице Шаою. Увидев Хуа Юна, он сделал последний рывок молнии и взял портфель. Но Юн, движимый внезапным, необъяснимым порывом, подошёл ближе, потянулся к воротнику пальто. Пальцы, ловкие и осторожные, выправили чуть отогнувшийся угол, поправили ткань на плече, смахнули невидимую пылинку. Жест настолько интимный, домашний, что Шаою замер, позволив ему закончить. Он смотрел на сосредоточенное лицо Хуа Юна, на тень длинных ресниц на щеках. И вместо того, чтобы отстраниться или сказать что-то резкое, он сам шагнул навстречу.       Шаою обнял Хуа Юна за талию, легко, но уверенно притянул к себе и, опустив голову, мягко, почти невесомо поцеловал его в лоб. Быстрый практически «родительский» поцелуй пробуждал такую нежность, что у Хуа Юна подкосились колени.       Шэн Шаою отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза, но не отпустил.       — Температуры нет, — констатировал он будничным, слегка хриплым тоном, как врач, ставящий диагноз. Его губы всё ещё находились в сантиметре от кожи Хуа Юна. — Но я настоятельно рекомендую сегодня отдыхать. Первый гон хоть и прошёл быстро, всё равно выматывает организм. Не геройствуй.       Шаою отпустил мужа, подхватил портфель и взялся за ручку двери.       — Если что — звони. Не секретарю Чэню, — тут он бросил многозначительный взгляд, — а мне. Я договорился о доставке еды. Не пытайся готовить.       И прежде чем Хуа Юн смог что-то возразить, Шэн Шаою вышел. Дверь мягко закрылась за ним, оставив в прихожей лишь слабый шлейф апельсина, рома и дорогого мужского парфюма.       Хуа Юн остался стоять посередине прихожей. Его лоб горел там, где касались губы. Пальцы сами потянулись к месту поцелуя. В ушах звенела тишина, нарушаемая лишь стуком его собственного сердца. Он медленно повернулся и пошёл обратно в гостиную, на ходу запинаясь то за одну, то за другую тапочку. Хуа Юн не сказала Шаою, что тапочки ему велики. Не хотел портить момент. Он так же не собирался геройствовать и послушается мужа, потому что впервые за долгое время у него появился кто-то, чьи рекомендации звучали не как приказ, а как забота. И чей поцелуй в лоб чувствовался как самое настоящее, нерушимое обещание вернуться.

***

      Вечер опустился над пентхаусом, тихий и томный. Шэн Шаою отписался, что задержится. Хуа Юн провёл день в полусне, слабость накатывала волнами. К вечеру, слоняясь по гостиной, он решил включить телевизор, но пульта на привычном месте не нашлось. Вздохнув, он направился в кабинет Шаою. У того имелась дурная привычка: после просмотра утренних новостей походя забирать пульт в кабинет, в который направлялся за нужными документами.       Юн осторожно открыл дверь. Ну конечно: на краю стола лежал пульт. Хуа Юн сделал шаг и запнулся: рядом с пультом лежал матово-чёрный спутниковый телефон. Телефон похитителей. Тот самый, с которого он, отчаявшийся и обозлившийся, слал Шаою сообщения и звонил в роли «юного похитителя». Требовал сто миллионов юаней «отступных» за свою свободу, язвил, пытаясь спровоцировать, докопаться хоть до какой-то искренней реакции за три года ледяной пустоты. Похитители отобрали его в ангаре. А теперь он лежал здесь, на столе Шэн Шаою. Чистый, заряженный. Как будто ждал.       Хуа Юн замер, кровь стучала в висках. Шаою знал. Конечно он уже вычислил «юного похитителя». И теперь… что? Держал телефон как доказательство его неблагодарности? Хуа Юн вздрогнул, когда телефон завибрировал. Пришло сообщение. Ноги сами понесли Хуа Юна вперёд. Он взял аппарат. Разблокировал экран и открыл переписку. Всего три сообщения от единственного номера.       Первое, утром:       «Привет, юный шантажист. Как твои дела? Не хочешь пообщаться?»       Хуа Юн сопоставил время отправки и понял, что Шаою писал из офиса примерно когда туда добрался с утра.       Второе, в обед:       «Надеюсь, у тебя всё хорошо. Если будет скучно — звони.»       Шаою звонил Хуа Юну в это же время на личный и интересовался доставил ли курьер еду.       И третье, только что:       «Сижу в пустом офисе. Скучно. Но надо доделать бумаги. Может, отвлечёшь меня небольшой болтовнёй?»       Написанные сообщения с лёгкостью передавали интерес автора. Так болтают с партнёром, с кем-то на равных, а не говорят с тихим, покорным мужем, которого опекают и закутывают в одеяло.       Данный факт ударил больнее всего. Потому что голос во время дневного звонка звучал мягко, но сдержанно. Шаою спрашивал о здоровье, отдавал распоряжения: «отдыхай», «не готовь». Забота, но она ощущалась через снисхождение. От сильного — к слабому. От хозяина — к подопечному.       А с «шантажистом»… с «шантажистом» Шаою начал болтать. Как с кем-то интересным. Как с тем, кто может «отвлечь от скучных бумаг». С тем, у кого есть внутренний мир, мнение, дерзость и эмоции.       В душе Хуа Юна рядом с теплом от утренней заботы, всколыхнулось что-то тёмное, едкое и горькое. Ревность. Дикая, абсурдная ревность к самому себе. К той своей части, что оказалась способной на дерзость, на требования, на попытку диалога на равных. Потому что именно с этой частью Шэн Шаою вдруг заговорил иначе. Не как с вещью по контракту или с хрупким существом, за которым нужно присматривать, а как с личностью.       Юн сжал телефон в руке. Его пальцы дрожали. Шэн Шаою не раскрыл карт. Он не написал: «Знаю, что это ты, прекрати дурачиться». Нет. Он вступил в эту странную переписку на условиях «шантажиста». И этим признавал того интересным собеседником.       Хуа Юн медленно опустился в кресло за столом, всё ещё сжимая в руке телефон. Запах призрачной орхидеи в комнате стал резким, с горькими нотами. Он ревновал. Ревновал мужа к самому себе. К той версии себя, которая, казалось, привлекла Шаою больше, чем три года тихого, безупречного мира созданного Хуа Юном.       Он набрал ответ, почти не думая:       «Болтовня стоит дорого. Напомню, мой тариф — 100 миллионов. Готов платить?»       Отправил. И сразу же почувствовал тошнотворный страх и странное, запретное возбуждение. Сейчас через фильтр спутникового телефона Хуа Юн никого не изображал, а показывал свои эмоции и чувства.       Ответ пришёл почти мгновенно.       «Болтовня — бонус. Остальное — по результату. Поделись лучше: как твоё здоровье?»       Вот оно. Та самая забота. Но сформулированная как задача равному. «Поделись». Не «Доложи». И интерес к здоровью «юного шантажиста»: не как к больному ребёнку, а как к партнёру по опасной игре, чьё состояние влияет на процесс.       Хуа Юн выдохнул, и выдох вышел сдавленным, почти рыдающим. Он сидел в темноте кабинета мужа, разрываясь между обидой, ревностью и пьянящим осознанием: чтобы получить от Шэн Шаою настоящий, живой интерес, ему пришлось спрятать омежью сущность и стать кем-то дерзким и опасным. И теперь он застрял между привычным и новым. Боясь, что если он вернётся к привычному образу: Шаою снова будет смотреть на него сверху вниз, с той же сдержанной, покровительственной нежностью, что и сегодня утром.       Тиканье настольных часов в кабинете казалось невыносимо громким. Телефон в руке Хуа Юна тяжёлый, как свидетельство преступления, напоминал о ревности и горечи. Хуа Юн понял: просто переписываться уже недостаточно. Он хотел услышать заинтересованный тон мужа.       Пальцами нашёл функцию вызова, активировал встроенный в телефон модулятор голоса, сделавший его тембр чуть ниже, механичнее, безличнее. Сердце бешено колотилось, ударяя по рёбрам. И набрал номер.       Трубку сняли почти мгновенно, после первого же гудка.       — Алло, — голос Шэн Шаою прозвучал ровно, но без обычной деловой сухости. В нём слышалось лёгкое ожидание.       Хуа Юн сделал глубокий вдох, откинулся в кресле Шаою, кожаном и холодном, и закинул ногу на ногу, пытаясь принять позу уверенного человека, каким должен быть «шантажист».       — Алло, — его голос, искажённый вокодером, прозвучал непривычно даже для него самого. — И о чём же ты хочешь поговорить?       Пауза была короткой, но содержательной. Казалось, Шэн Шаою на другом конце провода тоже что-то обдумывает.       — Расскажи о своей любимой еде, — последовал вопрос, мягкий, почти дружеский.       Хуа Юн нахмурился: не такой ответ он ожидал.       — Любимая еда? — он позволил себе лёгкую, снисходительную нотку в голосе. — Может, поговорим, когда ты передашь мне деньги? Я слышал, что твой муж в коме и дал тебе отстрочку. Но все сроки давно уже вышли.       — Нет, — ответ Шаою прозвучал спокойно, но твёрдо. — Я хочу знать о тебе больше. Что ты любишь? Какой у тебя любимый цвет? Какие сладости любишь? Может, есть что-то, что ты терпеть не можешь, а я даже не в курсе.       В его голосе слышалась улыбка. Тёплая, заинтересованная, живая. Та самая улыбка, которую Хуа Юн почти никогда не видел и уж точно не слышал в голосе, обращённом к нему-омежке. Простой, даже дурацкий вопрос ударил сильнее любого упрёка. За три года Шэн Шаою ни разу не спрашивал его о таких мелочах: нравится ли ему еда, любимый цвет. А теперь он с лёгкостью спросил об этом у какого-то анонимного вымогателя!       Ревность, острая и ядовитая, впилась когтями в горло. — Я ненавижу белые орхидеи, — выпалил Хуа Юн, и его искажённый голос дрогнул. — Их банальный, дешёвый сладкий запах. И… я люблю карамельные конфеты с кислинкой. Те, что в жёсткой форме, с жидкой начинкой внутри. И цвет… цвет теплый бежевый, ближе к оранжевому.       Он выдал кусочек себя настоящего. Не мужу, а незнакомому Шаою, игравшему с ним в непонятную игру.       На той стороне провода немного затянулась воцарившаяся тишина. Хуа Юн почти слышал, как работает мозг Шаою, сопоставляя эту информацию.       — Карамельки… — наконец прозвучал задумчивый голос. — С жидкой начинкой. Запомню. А почему ненавидишь орхидеи? Они ведь считаются изысканными, с приятным ароматом.       — Потому что они везде! — голос Хуа Юна даже через модулятор сорвался на повышенные тона. — Они пахнут тоской и несвободой!       Он резко оборвал себя, поняв, что слишком много сказал. Слишком искренне.       — Понятно, — просто ответил Шэн Шаою, и его голос вдруг стал очень-очень мягким. — Спасибо, что поделился. Это… ценно.       Хуа Юн не знал, что ответить. Его душили противоречия. Ему хотелось кричать: «Это я! Это всё я! Спроси теперь меня, настоящего!» Но он молчал, стиснув зубы.       — Ладно, — сказал Шаою, будто чувствуя его замешательство. — Не буду больше отвлекать. Держись, юный шантажист. Обещаю, скоро всё прояснится.       Он положил трубку. Хуа Юн сидел в темноте, смотря на гаснущий экран телефона. Он только что выдал свои переживания человеку, который знал его три года, но никогда им не интересовался.       Юн опустил голову на стол. Феромоны призрачной орхидеи вокруг него стали густыми, тяжёлыми, с горьким оттенком сожаления и невыносимой, дурацкой надежды. Шэн Шаою хотел знать его. Настоящего. Но почему-то путь лежал только через странную опасную игру и спутниковый телефон. И Хуа Юн теперь боялся, что, вернувшись в привычному образу омеги, он потеряет этот новый, тёплый интерес навсегда.       Но так страшно становиться кем-то другим… И так привычно следовать заданной роли…