Глава 7. Адская смесь
26 февраля 2026 г., 00:00
Когда Шэн Шаою вернулся, в пентхаусе царил полумрак натянутой ожидающей чего-то тишины. Он скинул пальто и первым делом заглянул в гостиную — пусто. Свет в комнате Хуа Юна не горел. Значит, спал. Или делал вид.
Шаою подогрел оставленную для него еду, съел её за кухонным островом, почти не ощущая вкуса. Его мысли крутились вокруг телефонного разговора, в котором срывался голос «шантажиста», когда тот говорил о ненависти к орхидеям. Он не играл: боль слышалась настоящая и глубокая. И Шаою чувствовал странную, тянущую вину. Он вынудил эту боль проявиться, спрятавшись за маской безопасного собеседника. Но иначе — как? Как пробиться к тому, кто за три года выстроил вокруг себя неприступную крепость молчания и самоуничижения?
Он вымыл тарелку, вытер руки. Проходя мимо комнаты Хуа Юна, замер. Рука непроизвольно потянулась к ручке, но он остановил себя. Войти? Извиниться? За что? За то, что попытался узнать его? Нет. Но и оставлять так тоже нельзя. Он почувствовал напряжение, исходящее из-за двери в спальню Хуа Юна.
Шаою всё же тихо открыл дверь: в тёмной комнате лишь свет из коридора выхватывал очертания кровати и сгорбленную под одеялом фигуру. И Шаою заметил смазанное движение: одеяло дёрнулось, и его край натянулся выше, полностью скрывая голову.
«Прячется. Значит, не спит. И злится». Мысль не вызвала раздражения, напротив, в груди что-то мимолётно ёкнуло: скрытный, внезапно могущественный человек мог светиться сиреневыми тотемами и ломать пластиковые стяжки, а сейчас дулся под одеялом, как ребёнок.
Шэн Шаою не стал будить его или пытаться говорить. Он просто мягко прикрыл дверь, оставив в ней щёлочку, и направился принимать душ. Пусть остынет. Им обоим нужно остыть.
Хуа Юн, услышав, как дверь закрылась, осторожно выглянул из-под одеяла. В комнате снова наступила темнота и тишина. Глупое разочарование сжало ему горло. Он ведь ждал. Подсознательно, иррационально ждал, что Шаою войдёт, как вчера. Сядет на пол. Или… ляжет рядом. Но зачем? Гон прошёл, кризис миновал. Нет больше нужды в его успокаивающих феромонах. Нет формальной причины делить постель.
Юн горько вздохнул, перевернулся на спину и уставился в потолок, пытаясь заснуть. Постепенно дыхание выровнялось, мысли спутались, он начал проваливаться в дрёму. И тогда дверь снова открылась. Бесшумно, на уже приоткрытую щель.
Шэн Шаою вошёл. В своей мягкой тёмно-синей пижаме и, что самое невероятное, нёс в руках свою собственную подушку. В темноте его силуэт казался знакомым и незнакомым одновременно. Он подошёл к кровати, без лишних церемоний приподнял одеяло и лёг. Матрас прогнулся под весом альфы. А затем он привычным движением притянул к себе сонного, замершего Хуа Юна, устроив его спиной к своей груди, и накрыл одеялом обоих.
Хуа Юн не подал вида, что проснулся. Он затаил дыхание, стараясь угомонить готовое вот-вот выпрыгнуть из груди сердце, и расслабиться не мог. Всё его тело радостно отозвалось на это тепло, на твёрдую, уверенную близость. На знакомый, пьянящий запах апельсина и рома, теперь смешанный с чистотой после душа.
И тут в темноте, когда он точно знал, что Шаою его не видит, на его губах сама собой расползлась непослушная, широкая, счастливая улыбка. Она светилась в темноте, как тотемы, только теплее. Глупая, детская, неконтролируемая улыбка.
Шэн Шаою прижимал мужа к себе и тоже почувствовал, как напряжение в теле Хуа Юна сменилось мягкой расслабленностью. И сам, уткнувшись лицом в его волосы, где пахло теперь не банальной орхидеей, а чем-то диким и загадочным, позволил себе едва уловимую улыбку. Сейчас не возникла потребность в феромонах, лишь в тишине, в тепле, в простом присутствии. В том, чтобы чувствовать в объятиях настоящего, злящегося, таинственного и бесконечно близкого Хуа Юна. Сегодня они не решили ни одной проблемы. Но они легли спать вместе. И для данной сложной, только начинающейся истории пока достаточно.
***
Раздражающая, назойливая трель звонка ворвалась в тишину спальни, разорвав морок спокойного сна. Шэн Шаою, погружённый в тёплую негу, сонно протянул руку к тумбочке, нащупал вибрирующий телефон и, не открывая глаз, смахнул ответить и поднёс к уху. — Алло? — проговорил хриплым ото сна голосом. — Господин Шэн, вы где? — в трубке прозвучал встревоженный, но сдержанный голос секретаря Чэня. — Совещание с инвесторами фонда Байхао, ныне Икс Холдинга, началось двадцать минут назад. Все ждут вас. Резкое, ледяное осознание ударило по мозгу, как удар хлыста: Шаою проспал. Такого не случалось с ним никогда. Ни в детстве, ни в университете, ни за все годы вкалывания на благо империи. Его внутренние биологические часы точнее любого швейцарского механизма никогда не сбоили. И тут же он ощутил «тяжёлую» причину: приятная, тёплая тяжесть на его руке, тихое, ровное дыхание у самого виска. Хуа Юн спал, прижавшись к нему всем телом, его голова лежала на плече, а коленка прижала бедро Шаою. И от невесомого контакта исходило такое глубинное, животное спокойствие, что оно сломало все его железные ритмы. Истинная пара рядом, что же ещё надо. Хуа Юн тоже зашевелился, разбуженный и звонком, и внезапным напряжением в теле, к которому он прижимался. Он приоткрыл глаза, мутные от сна, и в них отразилась та же мгновенная паника, когда его взгляд встретился с взглядом Шаою. — Чёрт, — выдохнул Шаою, уже срываясь с кровати одним резким движением. Он выронил телефон, который упал на кровать. — Совещание. Я проспал. Началась беготня, больше похожая на броуновское движение. Шэн Шаою, всегда безупречный и неторопливый по утрам, носился между своей гардеробной и ванной Хуа Юна, натягивая брюки. Одной рукой пытаясь застегнуть рубашку, другой искал нужные документы в портфеле. Зубную щётку он зажал в зубах, пока пытался надеть носки. Хуа Юн, всё ещё сидящий в кровати, смотрел на эту суматоху с открытым ртом. Он видел Шэн Шаою яростным, холодным, даже соблазнительным и заботливым. Но таким: растрёпанным, почти паникующим, с пеной для бритья на щеке. Никогда. — Ваша машина уже внизу, господин Шэн! — донёсся из упавшего телефона голос Чэнь Пиньмина, который успел организовать кофе-брейк для старейшин и инвесторов. Хуа Юн слышал все его распоряжения и еще раз поразился умению Шаою подбирать персонал. Шаою, уже почти одетый, на секунду замер посреди комнаты, переводя взгляд с документов на Хуа Юна и потом на одеяло, из которого доносился голос секретаря. Мысли пронеслись со скоростью света. Фонд «Байхао». Вопросы наследства и управления. Всё это связано с Хуа Юном, с его прошлым и семьёй. Оставлять мужа здесь одного сейчас, когда неизвестные уже пытались похитить Юна однажды и до сих пор интересуются здоровьем пациента у медперсонала… — Одевайся, — резко сказал Шаою, его голос снова приобрёл командные нотки, но без привычной холодности. — Быстро. Поедешь со мной. — Я? На твоё совещание? Но я… — Юн моргнул и указал пальцем себе в грудь. — Ты бенефициар и причина половины вопросов слияния фондов, — отрезал Шаою, уже натягивая пиджак. — И я не оставлю тебя здесь одного. Вопросы закрыты. Пять минут. Хуа Юн, наблюдая эту непривычную суматоху, начал соображать быстрее. Мгновенно оценив ситуацию, он сполз с кровати и направился в самый дальний угол своей гардеробной и стал там что-то выискивать. Шэн Шаою знал: у его мужа не только безупречный вкус, но и серьёзное образование, деловая хватка и статус вице-президента с правом подписи. Присутствие «элегантного супруга» для создания имиджа на светских мероприятиях Хуа Юн отыгрывал безупречно. А сейчас Шэн Шаою ждал другого мужа и предвидел другой эффект от его появления. Шаою продолжил быстрые сборы, а Хуа Юн без суеты выбрал из своего гардероба костюм глубокого серого оттенка, идеально сидящий, строгий, но не вызывающий. Белую хлопковую сорочку без излишеств. Галстук в тон. Серебристые запонки без камней. Он одевался с непривычным волнением: превращаясь из омеги в пижаме в того самого безупречного вице-президента, которого в офисе видели не часто ввиду «удалённого графика работы». Шаою, почти готовый, обернулся и увидел Хуа Юна, застёгивающего пиджак. Полный паники секунду назад его взгляд стал оценивающим, одобрительным. Да, именно так. Не беспомощный спутник, а равный. Тот, с кем вместе он посмотрит в глаза этим акулам из «Байхао». — Фонд, — резко сказал Шаою, поправляя запонку. — Их вопросы по управлению активами и наследству касаются тебя напрямую. Ты едешь со мной. Как мой муж. Готов выступить, если спросят? Деловой вопрос без сюсюканий подтверждал, что Шаою обращается не к тому, кого надо опекать, а к партнёру, чьё мнение имеет вес. Хуа Юн, накидывая своё тёплое кашемировое пальто перед зеркалом в прихожей, кивнул. Глаза его стали холодными, собранными: как в ангаре, где светились глаза энигмы, а не омежки. — Готов. У меня есть своё видение по структуре доверительного управления. Если позволишь, я представлю его. — Хуа Юн хлопнул рукой по своему портфелю без тени неуверенности. И голос Хуа Юна, который годами молча изучал отчёты, присутствовал на встречах и впитывал информацию, готовясь ко дню, когда его слово что-то будет значить, тоже изменился. Шаою поймал взгляд мужа, почувствовал неожиданный прилив… гордости и подмигнул отражению в зеркале. — Хорошо. Ты будешь говорить. Я поддержу. — Он накинул пальто и сунул Хуа Юну в руки папку с дополнительными бумагами. — План там. Просмотри по дороге. И побереги себя. Ты ещё не до конца окреп. — Он уже открывал дверь, но на секунду задержался, чтобы поправить прядь волос на виске у Хуа Юна. Затем он схватил мужа за локоть и вывел в коридор. Лифт помчался вниз. В тесном пространстве запахло их смешанными ароматами: пьянящим апельсином с ромом и холодной, чистой орхидеей. Хуа Юн быстро пролистывал документы, его ум работал на полную, сопоставляя свои планы и написанное мужем. Шэн Шаою, стоя рядом, смотрел на его профиль, на сосредоточенное выражение лица и думал, что утренняя паника, возможно, станет лучшим началом дня. Потому что она стёрла последние намёки на старые роли. Сегодня они ехали на войну не как хозяин и хрупкая собственность, а как равные партнёры. И это чувствовалось куда лучше, чем любое размеренное, одинокое утро.***
Вип-комната в Небесной обители стала их оазисом в море усталости и конфронтации со старшим законсервированным поколением. День выдался адским: совещание с инвесторами и старейшинами «Байхао», которое переросло в многочасовую баталию, потом экстренные звонки, бумаги. Шэн Шаою чувствовал напряжение в каждом мускуле, а Хуа Юн, хоть и держался безупречно, всё ещё выглядел бледнее обычного, тени под глазами стали явственнее, и перерывы он делал чаще. Их приютом стал клуб, принадлежащий Ли Боцяо, давнему другу и партнёру Шаою по некоторым, не очень крупным, но прибыльным сделкам. Закрытая звуко и феромоноизолированная кабинка отгородила их от всеобщего шума. Внутри царили полумрак, приглушённая музыка и запах дорогого виски. Коренастый с проницательным взглядом акулы Ли Боцяо трещал без умолку, делился последними сплетнями и обсуждал новые тенденции на рынке. Но его глаза постоянно, почти незаметно, возвращались к Хуа Юну. И Шаою отчетливо видел скользкий заинтересованный взгляд на своего мужа. Хуа Юн сидел чуть в стороне, откинувшись на спинку кожаного дивана с бокалом минеральной воды в руках. Он выглядел иначе. Спокойнее, увереннее. Даже пиджак и галстук скинул и остался в хлопковой сорочке. Его поза не выглядела скованной или подобострастной, как раньше: от него исходил тот самый новый, сложный аромат — не сладкая орхидея, а холодный, чистый, чуть горьковатый запах призрачной орхидеи, смешанный сейчас с усталостью и… силой. Сильное ощущение — даже поверх запахов клуба, сигаретного дыма и алкоголя. Другие наследники и влиятельная золотая молодёжь чувствовали перемену: молчали и украдкой поглядывая на пару Шэн и Хуа. Никто в здравом уме не стал бы проявлять прямой интерес к партнёру Шэн Шаою. Но любопытство витало в воздухе гуще сигарного дыма. Шэн Шаою, сидящий рядом с Хуа Юном, прекрасно всё замечал. Он не стал никому ничего объяснять. Вместо этого он взял на себя другую роль. Не доминанта, не защитника, а… внимательный партнёр. Когда бокал Хуа Юна опустел, Шаою, не прерывая разговора с Ли Боцяо о поставках, молча налил мужу свежей воды с лимоном. Когда на столе появились закуски, он первым взял небольшую тарелку и положил на неё для Хуа Юна то, что тот обычно предпочитал — лёгкие овощи, морепродукты. Он делал всё легко, не привлекая внимания, как что-то само собой разумеющееся. А потом, в паузе между темами, Шаою повернулся к собравшимся, его голос, слегка хриплый от усталости, приобрёл оттенок неподдельной, почти отеческой гордости. — Кстати, сегодня моему мужу удалось то, над чем старейшины рода Хуа бились полгода, — сказал он, слегка касаясь плеча Хуа Юна своим. А так как Шаою тоже скинул пиджак, тепло его тела сквозь два куска тонкой ткани чувствовалось очень отчетливо. — Он представил схему реструктуризации фонда, которая не только защитила основные активы, но и открыла новые каналы для инвестиций. И сделал это так, что эти матёрые лисы остались без аргументов. Просто кивали. Вы бы видели их лица. В комнате воцарилась короткая, впечатлённая тишина. Ли Боцяо присвистнул. — Неужели? А я слышал, они хотели продать контрольный пакет сторонним игрокам, чтобы ты не смог управлять компанией вместо их наследника. Как говорится «так не доставайся же ты никому». — Хотели, — кивнул Шэн Шаою, и в его глазах сверкнуло удовлетворение. — Теперь не хотят. Благодаря моему мужу. Все взгляды теперь прикипели к Хуа Юну. — Это командная работа. Шэн Шаою обеспечил нужный переговорный вес и объяснил на пальцах, к чему приведёт слияние трёх корпораций. — Юн лишь слегка наклонил голову, сдержанно, без ложной скромности. Его идеальный ответ: скромный, но не уничижительный, признающий роль Шаою, как партнёра, грел душу. Шаою почувствовал, как что-то тёплое и приятное разливается у него в груди. Он откинулся на диван, его рука невольно легла на спинку за спиной Хуа Юна, пальцы невесомо постукивали по тончайшей ткани, скрывающей идеальное тело мужа. Ли Боцяо правильно оценил ситуацию, громко рассмеялся и поднял бокал. — Ну что ж, за ваше успешное партнёрство! И чтобы старейшины дальше только кивали! Все подхватили тост. Хуа Юн поднял свой бокал с водой, его взгляд на секунду встретился со взглядом Шаою. В глазах появилось тихое, глубокое удовлетворение. И благодарность. Не за заботу о тапочках или поцелуй в лоб. А за то, что его представили здесь, в этом кругу, не как украшение, а как силу. Как равного. Шэн Шаою отпил виски, согреваясь приятным теплом. Усталость никуда не делась, но она заслуженной волной растекалась по телу. Они выиграли сегодняшний бой. Теперь сидели здесь, вместе, в шумном клубе, но в своём маленьком, тихом мирке взаимного уважения. Такие моменты гораздо ценнее любой победы на переговорах. Юн потянулся, намеренно касаясь плечом ладони мужа и поднялся. Шаою вопросительно выгнул бровь. — Я выйду, скоро вернусь, — он мило улыбнулся мужу и, кивнув всем гостям, вышел из кабинки. Пройдя коридор до конца, Хуа Юн повернул направо и нырнул в туалет. Ему конечно приятно такое внимание: но оно выматывало. Не привык бывший омега к таким отношениям. А лёгкие касания мужа вообще сбивали с толку. Умывшись и сделав пару дыхательных упражнений, Юн вышел и направился обратно в комнату. Но путь ему преградил высокий светлокожий альфа с европейскими чертами лица. — Маленькая омежка заблудился? — мужчина говорил с акцентом и похабно разглядывал Юна, практически раздевая глазами. — Давай, я тебе помогу? Меня зовут Стивен Хорнсби, можешь просто звать меня папочкой. Хуа Юн свёл брови к переносице и попытался понять, что этому неандертальцу надо. И тут до него дошло. Он выскочил в туалет без пиджака, с расстёгнутой верхней пуговицей: стиль, больше приближенный к омежьему, чем вице-президенту крупнейшего конгломерата. А хрупкое тело и немного бледный после всех событий вид завершали образ плаксивого омежки. Да и Юн по привычке зашёл в уборную для омег. — Простите, я не понимаю вас, — Хуа Юн попытался обойти мужчину сбоку, но тот упёр руку в стену на манер шлагбаума, не давая Юну возможности протиснуться, не соприкасаясь с неизвестным альфой. Появившиеся в узком предбаннике феромоны, конечно, не сравнятся с S-классом Шаою, но явно не ниже A-класса. — Пожалуйста, пропустите меня, мой муж не любит, когда я долго отсутствую, — Хуа Юн отступил на шаг назад к столешнице со всякими мелочами. Такие всегда располагались в общем коридоре между уборными, чтобы вип-гости могли поправить макияж или привести одежду в порядок. Но этот грубый американец, даже не обратил внимание на оговорку про мужа, лишь увидел стушевавшегося омежку, который подчиняется его феромонам. А Юн же мысленно боролся с самим собой. Он так привык быть омежкой, что просыпающийся энигма его пугал. И даже в ситуации опасности он продолжал играть роль тихого и покорного омеги. Отступив ещё на шаг и всё же упёршись спиной в холодную столешницу, Хуа Юн почувствовал, как пространство вокруг сжалось до размеров ловушки. Густой, пряный и наглый запах альфы заполнил его лёгкие, вызывая знакомый, почти автоматический приступ тошноты: шипровый одеколон, смешанный с дымом дешёвых сигарет и агрессивными кислыми лимонными феромонами с привкусом палёного виски. Тело, годами дрессированное на покорность, на слабость, попыталось сжаться, задрожать, опустить взгляд. Но где-то под слоями страха и привычки глубоко внутри вспыхнула холодная, ясная искра. Энигма. Он больше не та беспомощная орхидея в теплице. Его собственный, чистый и горьковатый аромат призрачной орхидеи вырвался навстречу давлению, пытаясь создать невидимый барьер. — Ты слышал, что я сказал? — голос Стивена Хорнсби стал тише, но от этого ещё более властным. Он наклонился ближе, блокируя единственный источник света — декоративное бра на стене. Его взгляд скользнул по открытой шее Юна, по тонкой ткани сорочки. — «Муж не любит»… Милый, если бы у тебя был настоящий муж-альфа, он не отпустил бы тебя одного в такое место. Дай угадаю: брак по расчёту? Он тебя даже не трогает, да? Его рука, до этого упиравшаяся в стену, опустилась и легла на столешницу по правую сторону от Юна, замыкая его в тисках. Расстояние между их телами сократилось до опасного минимума. Юн чувствовал исходящее от него тошнотворное тепло. — Я предлагаю тебе более выгодную сделку, — прошептал Стивен, его дыхание, пахнущее виски, коснулось щеки Юна. — Одна ночь. А я помогу твоему мужу с тем контрактом, который его компания так отчаянно пытается выбить у моей корпорации. Он даже не узнает. А ты… — его левая рука медленно поднялась, нацеливаясь провести пальцем по линии подбородка Юна, — ты получишь то, чего тебе так не хватает. Настоящего альфу. Хуа Юн аж завис от услышанного, никаких контрактов с Америкой у Шаою не намечалось. Или он о чём-то не знал? Именно в этот момент альфа попытался обнять Юна, перевести свое положение из угрожающе-близкого в откровенно обладающее. Его мощная рука двинулась, чтобы обхватить хрупкие, как ему казалось, плечи, а туловище наклонилось, чтобы прижать Юна к себе. Всё внутри Хуа Юна взревело: не просто страх, а глубинное оскорбление его внутренней энигмы. Оскорбление того уважения, которое он только что заслужил в компании друзей мужа. Оскорбление того взгляда гордости в глазах Шэн Шаою. Его тело, всё ещё напряжённое, перестало дрожать. Оно застыло, как лёд. Глаза, до этого широко распахнутые от испуга, сузились. Из них пропали покорность и паника, и появилась холодная, бездонная ярость. Американец, видимо, настолько опьянел от близости, что воспринял это как капитуляцию, как немое согласие. Уголок губ тронула самодовольная ухмылка. Его объятие практически сомкнулось…***
Тёплая волна удовлетворения от тостов и гордости за мужа ещё оставалась в груди Шэн Шаою, но постепенно её начала вытеснять тревога. Лёгкая, колючая. Как осколок льда в бокале виски. Он украдкой взглянул на часы. Юн вышел… слишком давно. Слишком. Даже с учётом того, что он мог передохнуть от шума и людей. Наточенный годами в мире высоких ставок инстинкт зашевелился и заставил сердце биться чаще. Он отвлёкся от разговора с Ли Боцяо, встал под предлогом, что надо сделать звонок. В коридоре двое его людей спокойно следили за обстановкой. Их присутствие успокаивало, но лишь отчасти. Мысль о похитителях, охотившихся на энигму, зудела как заноза под кожей. Что, если они нашли лазейку? Подкупили охрану? Или проникли в обслуживающий персонал? Его рука непроизвольно сжалась в кулак, ногти впились в ладонь. — Где господин Хуа? — спросил он, и его голос прозвучал тише и острее, чем он планировал. — Он направился в уборную, господин. Давно не возвращался. — Один из охранников кивнул в сторону дальнего конца коридора. Долго. Слишком долго. Мозг мгновенно нарисовал самые страшные картины: пустой коридор, выбитую дверь кабинки, следы борьбы. Адреналин ударил в виски, заглушая усталость. Шэн Шаою не шёл, а почти бежал по мягкому ковру, не обращая внимания на удивлённые взгляды официантов. Весь его мир сузился до этой точки впереди — до мужских туалетов. Подойдя ближе, он увидел его. Хуа Юн стоял возле столика с зеркалом, спиной к нему. Расправленные плечи, поза — не скованная и не испуганная, а собранная. Как у хищника после охоты. Шаою перевёл взгляд на отражение в большом зеркале и успел заметить гаснущие тотемы. Это уже не взгляд омеги. Не взгляд жертвы. Это ледяной, безжалостный взгляд вершителя судеб, который видел не человека, а препятствие, требующее устранения. Шаою сделал шаг вперед и услышал стон: на полу корчился и стонал тот самый альфа с европейскими чертами, которого Шаою мельком представили партнёры по одной из сделок. Мелкой, не стоящей внимания и, если партнёры упрутся при согласовании условий, Шэн Шаою просто сменит поставщика. Шаою вернул взгляд на пол: американца в ногах не просто побили. Один его локоть вывернули под неестественным углом, и ноги подкашивалась от густого облака феромонов энигмы, не давая подняться. На его лице застыла не столько боль, сколько шок, смешанный с животным ужасом. И завершал живописную картину его муж, источая волны холодного, горьковатого аромата призрачной орхидеи. Его Хуа Юн. Тревога внутри Шэн Шаою моментально улеглась, уступив место гордости и… восхищению. Гордость, в тысячу раз более острая, чем та, что он испытывал ранее. Он видел не привычную слабость Юна, а его силу. Видел того, кем он становится. И это оказалось прекрасно и пугающе одновременно. Шаою сделал шаг вперёд, и скрип его подошвы о пол заставил Юна на миллисекунду отвлечься от своих рук. Лёд в его глазах дрогнул, сменившись на узнавание и смущение. Хуа Юн с ледяным достоинством, вытер ладонь о брючину, будто стряхивая невидимую грязь и развернулся, делая шаг в сторону мужа. Шэн Шаою подошёл ближе, встал рядом с ним, плечом к плечу, глядя на корчащегося на полу человека. Его собственный запах, тёплый и доминантный, смешался с холодным ароматом Юна, создавая непроницаемый для других кокон. — Он тебя тронул? — спросил Шаою тихо, но так, чтобы каждый слог прозвучал для неудачливого альфы как удар хлыста. Хуа Юн слегка повернул к нему голову. На его лице появилась коварная усмешка. — Он попытался, — ответил Юн так же тихо, и его чистый и спокойный голос слышался горным хрусталём. — Больше он этого не сделает. Ни со мной, ни с кем-либо ещё. На полу Стивен Хорнсби, наконец, осознав, кто стоит перед ним, попытался что-то выговорить, пуская пузыри слюной и кровью. «Вы не понимаете… Он… омега… он напал… Я ошибся… я перепутал…» Шэн Шаою даже не взглянул на него, а посмотрел на своего мужа. И внутри него разбушевался ураган из чувств: ярость к этому ничтожеству, беспокойство за Юна, и всепоглощающая, безумная гордость. — Он не нападал, а защищался, — сказал Шаою, наконец обращаясь к альфе на полу, и в его голосе прозвучала ледяная тишина перед бурей. — Я просто не люблю, когда мой муж долго отсутствует. Шэн Шаою даже не знал, что сейчас в точности повторил фразу Хуа Юна, от этого эффект произошедшего усилился, а Хуа Юн рассмеялся и кивнул подбежавшим охранникам, которые замерли в нескольких шагах, оценивая ситуацию. — Уберите это, — распорядился Юн, жестом указав на Стивена. — И узнайте, кто его пригласил. Их членские карты аннулировать. Навсегда. — Шаою кивнул выглянувшему на шум Ли Боцяо. Пока охранники без лишних слов и почти бережно, но неумолимо подхватили стонущего мужчину под руки, Шэн Шаою повернулся к Юну. Его рука сама потянулась к нему, но остановилась в сантиметре от его плеча. Привычный жест защиты, сейчас казался неуместным. Шаою боялся спугнуть эту новую, хрупкую и такую могущественную силу энигмы, показавшую себя. — Пойдём, — сказал он, просто похлопав Юна по плечу, и в его голосе послышалось принятие. И то странное, тёплое чувство, которое разливалось по груди, гоня прочь последние остатки страха. — Наш вечер ещё не закончен.***
Лимузин плавно остановился у подъезда их пентхауса. Городские огни тихой ночи отражались в тонированных стёклах, создавая мерцающий ореол вокруг двух уставших, но странно оживлённых фигур на заднем сиденье. День закончился триумфом. А вечер — пробуждением энигмы. Шэн Шаою, обычно непоколебимый в своей трезвости, сегодня позволил себе пару бокалов виски. Не больше, но достаточно, чтобы снять остроту с железного контроля, оставив приятную, тёплую тяжесть в конечностях и лёгкое головокружение. Хуа Юна после случившегося уговорили выпить один коктейль. Бокала хватило, чтобы смыть последние следы бледности и зажечь на его щёках лёгкий, едва заметный румянец. Они вышли из машины. Ночной прохладный воздух отрезвлял. Водитель, получив кивок господина Шэна, медленно отъехал, оставив их вдвоём под огромным, звёздным, точнее, засвеченным городскими огнями, небом. И тут Шэн Шаою вместо того, чтобы идти к двери, вдруг остановился. Он повернулся к Хуа Юну, который замер, смотря на него с лёгким, пьяным от усталости и алкоголя недоумением. И просто… притянул его к себе. Не в порыве страсти, а глубоком, крепком объятие. Шаою обвил его руками, прижал к своей груди, уткнувшись лицом в шею мужа, прямо там, где чуть больше двух недель назад поставил временную метку. Он вдыхал его запах: призрачную орхидею, теперь смешанную со сладковатым оттенком коктейля и его собственным, пьянящим ароматом апельсина и рома. Он чувствовал, как тело Хуа Юна на секунду напряглось от неожиданности, а потом обмякло, отдавшись этому прикосновению. Его руки медленно, неуверенно пробрались под распахнутое пальто и легли на спину Шаою, сминая пиджак. И в этот момент Шэн Шаою захотел его поцеловать, почувствовать вкус этих чуть приоткрытых от удивления губ, проверить, сладкие ли они от коктейля. Забыть всё — тайны, опасности, контракты, прошлое. Просто остаться здесь, сейчас, с этим человеком, который за две недели перевернул всю его вселенную. Но его разум, даже подвыпивший, нащупал преграду. Хрупкую, невидимую, но прочную. Страх спугнуть, вызвать у Энигмы, у этого нового, могущественного существа, спящего внутри его тихого мужа, защитную реакцию. Что если поцелуй, такой интимный, такой требовательный, будет воспринят как угроза? Как попытка доминирования? Шэн Шаою видел, как светились его тотемы. Чувствовал, какая сила таится под тонкой кожей. И он боялся, что его желание, его человеческая слабость, разрушит тот хрупкий мост доверия, который они с таким трудом начали строить сегодня. Он сжал его в объятиях ещё сильнее, почти до хруста, будто пытаясь передать через прикосновение всё, что не решался сказать губами. Его собственное дыхание стало прерывистым. — Сегодня… ты был великолепен, — прошептал он хрипло прямо в покрасневшее ухо Юна, и его губы чуть коснулись мочки. — Я… я горжусь тобой, мой муж. Это всё, на что он пока мог решиться. Признание. Похвала. Но не требование. Хуа Юн, прижатый к нему, слышал бешеный стук его сердца. Чувствовал дрожь в сильных руках, держащих его. Он понимал и чувствовал желание, висящее в воздухе между ними, густое, как их смешанные феромоны. И его собственное сердце отозвалось диким, радостным, пугающим трепетом. Но он тоже боялся, что если сделает шаг навстречу, если повернёт голову и найдёт губы мужа своими, то забота, уважение, гордость рассыплются, как мираж. Что он снова станет просто объектом желания, а не личностью. Поэтому Юн просто стоял, позволяя себя держать, и тихо прошептал в ткань дорогого пиджака Шаою: — Спасибо. За сегодня. За… всё. Они вошли в тёплый тихий вестибюль, продолжая обниматься. Напряжение между ними не исчезло, а лишь преобразовалось в тягучую сладкую негу. Оба знали, что рано или поздно физический и эмоциональный порог будет перейдён. Но не сегодня. Сегодня достаточно потрясений.***
Шэн Шаою довёл Хуа Юна до двери их квартиры и разомкнул объятия. Его пальцы нервно набрали код, разблокировав входную дверь. Он чувствовал, как желание и опасная близость, витавшие между ними у подъезда, всё ещё давят на виски. Ему нужно отстраниться. Нужно отдышаться, остыть, привести мысли в порядок. — Я… пройдусь немного. Проветрюсь, — сказал он, избегая прямого взгляда. Его голос звучал непривычно суетливо. — Ложись, не жди. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Хуа Юн остался стоять в прихожей, глядя на деревянную панель. Его сердце всё ещё бешено колотилось от того объятия. Но в голове сквозь сладкую дымку возбуждения пробилась острая, холодная мысль. Почему именно сейчас? Почему на прогулку, в почти полночь? Время… время, когда обычно звонил «юный шантажист». Осознание ударило, как обухом. Он ждёт. Ждёт этого звонка. Что-то внутри Хуа Юна взорвалось смесью обиды, ревности и дикого, неконтролируемого азарта. Он сорвался с места, почти бегом влетел в свою комнату, засунул руку в ящик прикроватной тумбочки и вытащил чёрный спутниковый телефон. Его пальцы задрожали, когда он активировал модулятор голоса и набирал номер. Трубку взяли практически мгновенно, после первого гудка. — Алло, — в голосе Шэн Шаою чувствовалось лёгкое напряжение. Он шёл по улице, вокруг слышался шум редких машин и его шаги. — Алло, — ответил Хуа Юн, его искажённый голос прозвучал резко. Он сел на край кровати, сжимая телефон. — У меня к тебе предложение. — Какое? — Шаою не выразил ни удивления, ни раздражения. Он просто ждал. — Задавать по одному вопросу, по очереди. Сейчас мой черёд. — Хуа Юн выпалил это, почти не дыша. Ему нужно знать. Сейчас. Немедленно. На той стороне провода наступила короткая пауза. — Хорошо. — послышалось в ответ. Шаою медленно продолжил путь по скверу около небоскрёба, его шаги отдавались эхом в телефонном динамике. — Ты в прошлый раз сказал, что Хуа Юн не замена. Что это значит? Ведь на банкете тебе представляли Хуа Дзы, а потом его подменили на бракованного омежку, — вырвалось у Хуа Юна. Вопрос копил в его душе яд все три года их совместной жизни, отравляя каждый взгляд, каждое молчание за обеденным столом. Шаою не ответил сразу. Он, кажется, остановился. — А почему ты решил, что женихов подменили? — его голос прозвучал спокойно, даже с лёгкой, едва уловимой улыбкой. — Ответь! — Хуа Юн от нетерпения даже притопнул ногой по полу, забыв о скрытности. На том конце провода послышался лёгкий звук шуршания ткани: Шаою опустился на скамейку в маленьком сквере недалеко от дома. — Я выбрал своего мужа сам, — произнёс он наконец, и его голос стал тише, но отчётливее. — В договоре с самого начала стояло только его имя. Хуа Юн. Он произнёс эти два иероглифа с такой… нежностью. С такой глубокой, неприкрытой убеждённостью, что у Хуа Юна в груди всё перевернулось, а по щекам разлился жар. Он молчал, не в силах вымолвить ни слова, пытаясь осмыслить эту простую, сокрушительную истину. — Теперь моя очередь, — голос Шаою снова стал ровным, но в нём появилась новая, серьёзная нота. Он не стал спрашивать о деньгах, о мотивах. Его вопрос оказался прямее и страшнее. — Ты ведь говоришь, что знаешь моего мужа лучше меня. Так почему он ненавидит меня? Вопрос повис в тишине, тяжёлый, как свинец. Хуа Юн замер, телефон чуть не выскользнул из его неожиданно вспотевших ладошек, а пальцы мелко задрожали. — Я… я не ненавижу… — прошептал Юн, и его собственный голос, даже искажённый, выдал замешательство и ужас от нахлынувшего осознания. Шаою ведь прав: со стороны все его действия выглядели как проявление глухой, затаённой ненависти к человеку, с которым его связала судьба. И сейчас, глядя на ситуацию под другим углом, Хуа Юн сам испугался той силы негативных чувств, что копились в нём все три года. Не ненависть, а бессильная ярость от несправедливости, от ощущения себя вещью, от страха всегда оставаться невидимкой в тени мужа. Но объяснить свои эмоции сейчас, через модулятор, он не смог. — Я… не знаю, как объяснить, — наконец выдавил Хуа Юн, и в его голосе сквозь электронные помехи пробилась настоящая, живая растерянность. На той стороне провода Шаою глубоко вздохнул. — Ладно. Принимается. Но запомни: я никогда не ненавидел своего мужа. Даже когда получал твои ядовитые фото в сообщениях. Мне было… интересно. И больно. Потому что я не понимал, почему он так холоден со мной. Ведь я не сделал ему ничего плохого. Хуа Юн закрыл глаза, чувствуя, как комок подступает к горлу. Вся его игра, весь фасад «опасного шантажиста» рассыпался в прах перед простой, человеческой искренностью сурового господина Шэна. — Теперь снова твоя очередь, — тихо сказал Шаою. — Спрашивай. Но Хуа Юн не мог. Он не мог больше спрашивать. Ему нужно время, чтобы переварить всё услышанное, чтобы понять, кто он такой на самом деле. — Я… мне нужно подумать, — пробормотал он и, не дожидаясь ответа, положил трубку. Всего три минуты и сорок секунд. Он сидел в темноте своей комнаты, сжимал в руках чёрный телефон и понимал, что игра закончилась. Остались только они двое — мужчина, который выбрал его имя из многочисленных омег клана Хуа, и тот, кто всё это время отчаянно пытался докричаться до него из-за стены собственного страха и непонимания. И стена эта сейчас рушилась как карточный домик. Шэн Шаою вернулся домой чуть позже, чем планировал. Чтобы проветрить мозги прогулялся до круглосуточного магазина и купил продукты на утро. В кармане пальто всё ещё будто горел тот самый телефон, но теперь он знал, что по ту сторону провода — не враг, а раненый, запутавшийся человек. Его энигма, который при невероятной силе сейчас нуждается в защите. Он тихо закрыл дверь, снял обувь и направился на кухню, чтобы выложить продукты. И замер на пороге. В свете одной лишь подвесной лампы над островом сидел Хуа Юн. Он переоделся в домашние штаны и простую футболку. Но в его руках наблюдался не привычный стакан тёплой воды или тарелка с фруктами, а нечто удивительное и новое. Под светом лампы Хуа Юн собирал сэндвич. Не просто бутерброд, а монументальное сооружение: толстые ломти белого поджаренного хлеба, обильно смазанные соусом, несколько слоёв пряной ветчины, плавленый сыр, маринованные огурчики, еще одна щедрая порция острого соуса сверху. Калорийная бомба, абсолютный антипод всему, что считалось «правильным питанием образцового супруга». Шаою молча наблюдал. Картина невероятно милая и… освобождающая Хуа Юна от оков, позволяла ему эту маленькую, дерзкую слабость. Хуа Юн заметил его и вздрогнул, но не стал прятать своё творение. Щёки порозовели, но во взгляде прочитался скорее вызов, чем смущение. — Проголодался, — просто сказал он, откусывая. Шаою подошёл к холодильнику, разложил продукты, выудил питьевой йогурт, схватил с сушилки стакан и сел рядом с мужем. — Никогда не видел, чтобы ты ел что-то подобное, — заметил он, наливая в стакан йогурт. — Ты всегда предпочитал лёгкие салаты, рыбу на пару. Думал, тебе это нравится. Хуа Юн пожал плечом, доедая первый треугольник сэндвича. — Это считалось «правильным». Для имиджа. Для здоровья. Для… — он запнулся, — для того, чтобы соответствовать. — Соответствовать кому? — тихо спросил Шаою и развернулся на пол корпуса, изучая профиль мужа. — Всем. Тому, каким должен быть омега в нашем кругу. Изящному, лёгкому, нетребовательному. — Хуа Юн отломил половину от второго треугольника и разглядывал его. — Я сам загнал себя в эту золотую клетку. С привычками, с манерами, даже со… вкусами. Проще играть роль, чем пытаться стать собой, когда никто твоего «Я», кажется, не ждал. Его слова повисли в воздухе, горькие и откровенные. Шэн Шаою слушал, и в груди кольнуло острое сожаление. Он видел результат: безупречную картинку. Но никогда не задумывался о цене, которую за неё платил человек сидевший сейчас рядом и уплетающий острое нечто. — А что тебе нравится на самом деле? — спросил Шаою. — Кроме этого… острого кошмара на тарелке. Хуа Юн на секунду задумался, и в его глазах промелькнуло что-то давно забытое. — Горячий, жирный лапшичный суп из придорожной забегаловки. Пахнущий дымом и специями. Клубника со взбитыми сливками, чтобы они текли по пальцам. И… да, вот эту гадость, — он потряс сэндвич в руках. — Потому что в детстве нам её никогда не разрешали. Считалось едой для простолюдинов. Шаою смотрел на него, и на его лице, обычно таком строгом, появилась медленная, тёплая улыбка. Не снисходительная, а радостная. Искренне радостная. — Знаешь, — сказал он, отхлебнув йогурта, — я очень рад, что ты наконец-то выбираешься из своего панциря. Что перестаёшь играть. Даже если для этого тебе придётся есть «еду для простолюдинов» на нашей кухне из калакаттского мрамора. Хуа Юн встретил взгляд Шаою, и напряжённость начала таять. Уголки губ дрогнули, затем появилась неуверенная, но настоящая улыбка. — Это мрамор? Я всегда думал, что просто холодный и неудобный искусственный камень. Шаою фыркнул, почти рассмеялся. — Именно. Холодный и неудобный. Как многое в этой квартире. Но сейчас, — он махнул рукой в сторону сэндвича, — она кажется немного живее. Он без лишних слов взял половину от оставшегося сэндвича Хуа Юна и приподнял треугольник в воздухе. — За нас, — сказал Шаою просто и откусил. Его лицо исказилось. — О господи, это же адский огонь! Как ты это ешь? Хуа Юн, наблюдая за его гримасой, рассмеялся. Настоящим, лёгким смехом, который эхом разнёсся по тихой кухне. — Привычка. И характер, наверное. — Он дожевал свою часть сэндвича и продолжил смеяться, прикрыв ладошкой рот. Шэн Шаою морщился, запивал йогуртом и доедал самый вкусный и самый важный ужин за все три года их брака. Потому что сегодня на ужине присутствовал настоящий Хуа Юн. И Шэн Шаою безмерно радовался. Шэн Шаою, отдышавшись после острого сэндвича, потянулся к скрытому отделению в островной части кухни, за которой они сидели. Оттуда он выудил бутылку дорогого красного вина, сладкого, нескольких лет выдержки. — Такую адскую смесь нужно запивать правильно, — сказал Шаою, и в его голосе уже звучала лёгкая, расслабленная хрипотца от выпитого ранее в клубе и смеха поселившегося в уголках губ Хуа Юна. Шэн Шаою налил два бокала тягучей сладости и протянул один мужу. Вино, вечерний алкоголь, выброс феромонов, снятое напряжение дня и эта новая, хрупкая откровенность — всё смешалось в головокружительный коктейль. Они пили, разговаривали о пустяках, и стены между ними таяли с каждой минутой. Хуа Юн казался более живым, раскованным, чем когда-либо. Он чаще улыбался, глаза заблестели. Шэн Шаою поставил пустой бокал на стол и почувствовал, как всё его существо тянется к мужу. Не раздумывая больше, он наклонился вперёд. Его рука скользнула на шею Хуа Юна, пальцы вцепились в волосы у затылка. Шаою притянул Юна к себе и впился в губы. Страстный, голодный поцелуй поглощал три года подавленного желания, недели шока и открытий, и выпускал на волю ту яростную нежность, что копилась с первого дня в парке. Но самое удивительное: Хуа Юн не отстранился. Он ответил с такой же силой, с таким же требованием. Их губы, зубы, языки сошлись в поединке, где нет ролей лидера и ведомого. Оба доминанта, оба отстаивали своё право на это прикосновение, и поцелуй становился только жарче, только гармоничнее. Не сговариваясь, они сползли со стульев, не разрывая контакта, и переместились на большой диван в гостиной. Шэн Шаою оказался сверху, прижимая Хуа Юна к мягкому матрасу, его руки исследовали бока, талию через тонкую ткань футболки. Дыхание спуталось, по квартире поплыла густая, опьяняющая смесь их феромонов — пьянящий апельсин с ромом и холодная, но теперь разгорячённая призрачная орхидея. Опьянённый близостью и желанием Шаою в новой, дикой гармонии пошёл дальше: опрокинул Хуа Юна на широкий подлокотник дивана, придавливая ноги мужа своими бедрами, и его рука, тёплая и уверенная, скользнула под низ футболки Юна, касаясь обнажённой, горячей кожи живота. И тут Хуа Юн замёрз. Его собственная рука стремительно налетела сверху, перехватив запястье Шаою железной хваткой. — Погоди… — его голос прозвучал сдавленно, почти панически. — Я… я пока не готов. В воздухе мгновенно резко усилился запах призрачной орхидеи. Но теперь аромат ощущался не соблазнительным, а защитным, острым, с явными нотами тревоги и предупреждения. Феромоны энигмы заявили о своих границах. Шэн Шаою тут же остановился. Он не стал бороться, не стал настаивать. Вместо этого он выпустил волну своих собственных феромонов: не давящих, а успокаивающих. Тёплых, как тот самый апельсин на солнце, глубоких, как выдержанный ром. Не вызов, а обещание безопасности. Он приподнялся, чтобы увидеть лицо мужа. В широко раскрытых глазах Хуа Юна читался страх не перед ним, а перед тем, что может последовать. Перед тем, чтобы снова потерять контроль. Отдать себя. — Хорошо, — тихо сказал Шаою, его влажные губы блестели в свете ламп, а прерывистое дыхание говорило о сдерживаемых желаниях. — Хорошо. Я не пойду до конца. Я не сделаю ничего из того, что ты не захочешь. Но… — он осторожно, ладонью, всё ещё лежащей под футболкой, провёл по косточке выступающего ребра. — Дай мне хотя бы… изучить тебя. Понять. Какая температура твоей кожи на самом деле. Где бьётся твой пульс. Просто… позволь прикоснуться. Не приказ альфы, а желание мужа, жаждущего узнать своего партнёра. Без спешки, без насилия. Хуа Юн смотрел на Шаою: запах тревоги понемногу начал рассеиваться, смешиваясь с успокаивающими нотами феромонов мужа. Его пальцы на запястье Шаою ослабили хватку, но не отпустили полностью. — Только… прикосновения, — выдохнул он. — И медленно. — Медленно, — кивнул Шаою. Он снова наклонился, но теперь его поцелуй в губы нежный, почти невесомый успокаивал и в тоже время будоражил. А его рука под футболкой оставалась неподвижной, просто излучая тепло, давая привыкнуть. Затем он начал двигать ладонью, сантиметр за сантиметром, изучая рельеф мышц, чувствуя, как под кожей бьётся учащённое сердце.
