Призрачная сделка

      Первое, что осознал Хуа Юн, проснувшись: тепло. Глубокое, живое тепло, исходящее от большой, твердой груди Шэн Шаою, к которой он прижимался спиной. Юн лежал, свернувшись калачиком, его лицо уткнулось в сгиб локтя мужа, а ноги зажали одеяло. Шаою заснул на боку и придавил бедра Хуа Юна своей ладонью.       Они перебрались в главную спальню поздно вечером, и после долгих часов нежных, но жарких исследований заснули лишь в тонких боксерах практически кожа к коже.       Хуа Юн потянулся, чувствуя приятную ломоту в мышцах, и непроизвольно придвинулся ещё ближе, ища удобное положение. И его задница, мягко прижатая к паху Шаою, зафиксировала нечто… новое. Не просто тепло, а твёрдую, упругую, горячую выпуклость, которая явственно проступала сквозь тонкую ткань боксеров Шаою и упиралась ему в мягкое место.       Щеки Хуа Юна мгновенно запылали. Но не румянцем стыда, а внезапной волной жара нарастающего возбуждения. Дремлющая внутри него энигма отозвалась на такой плотный интимный контакт не отторжением, а… любопытством и заинтересованностью. Запретное удовольствие от того, что его так… желают, что даже во сне тело Шаою отзывалось на близость. Но утреннее такое явное и требовательное либидо, пробуждающееся в нём самом: из разряда невозможного, что-то новенькое. Всю его взрослую жизнь подавляющая феромонная терапия не только маскировала истинную природу, но и глушила инстинкты, подгоняя под спокойный, почти асексуальный стандарт «идеального омеги». Он просыпался нейтральным, пустым. А сейчас… сейчас он чувствовал.       Юн замер, боясь пошевелиться, чувствуя, как по телу разливается ответная смущающая теплота. В голове всплыли вчерашние образы: губы Шаою, обжигающие кожу, тяжёлое дыхание в такт их движениям, хриплый шепот: «Твоя кожа… как шёлк…»       Шэн Шаою пошевелился, потянулся и прижал мужа к себе, усиливая давление там, внизу. Он зарылся носом в затылок Юна, рука инстинктивно нащупала талию Хуа Юна и стала спускаться ниже, к линии резинки.       Юн издал сдавленный стон, а Шаою приоткрыл мутные от сна глаза и быстро проснулся, увидев пылающие щёки мужа и его широко раскрытые глаза, и всё понял без слов. Уголок губ дрогнул в ленивой, глубокой и довольной улыбке.       — Доброе утро, — прохрипел Шаою, и его голос густым тягучи кофе разлился по спальне. Он не стал ничего скрывать или делать вид, что не заметил. Бедра слегка сместились, ещё откровеннее прижимаясь к Хуа Юну. — Кажется, кто-то очень рад тебя видеть. Вернее… чувствовать.       Юн откашлялся, чувствуя, как предательский жар разливается по всему телу. Стыдливость боролась с искренним изумлением и желанием.       — У тебя… так всегда бывает по утрам? — пробормотал Хуа Юн, не в силах отвести взгляд от руки Шаою, играющей с резинкой его трусов. — У меня… — он запнулся, пытаясь подобрать слова для странного, нового состояния. — Для меня это… необычно. Такое раньше редко случалось. Подавители, наверное… гасили всё. А теперь… — он не закончил, но тело красноречивее любых слов откликалось на прикосновения. Для него настолько ясное, физическое желание с самого утра оказалось неизведанной территорией: одновременно смущающей и невероятно притягательной.       — Когда я просыпаюсь рядом с тобой? — Шаою медленно провёл рукой по его боку: от талии до бедра и обратно. Его взгляд смягчился, стал понимающим. — Да. И, судя по тому, как ты покраснел и что говоришь… тебе не неприятно, а даже очень нравится. Твоё тело просто вспоминает, кто ты на самом деле.       Не вопрос, а утверждение, высказанное низким, вкрадчивым тоном, полным принятия. Хуа Юн почувствовал, как тело отзывается на голос мужа, на пристальный, одобряющий взгляд. Он медленно, почти незаметно, кивнул, не считая нужным что-то говорить вслух. Тело говорило само за себя: расслабляясь под прикосновением, слегка выгибаясь навстречу тому самому твёрдому теплу, с готовностью принимая пробуждение, которого его так долго лишали.       — Это очень, очень хорошо, — прошептал Шаою, касаясь мочки уха Юна, затем скользнул к щеке, разворачивая мужа и опрокидывая на лопатки. — Потому что я обожаю то, как ты реагируешь. Как будто всё твоё существо, даже самая загадочная его часть… наконец-то свободна и одобряет.       И прежде чем Хуа Юн смог что-то ответить, Шаою преодолел оставшееся расстояние и поцеловал губы: глубоко, властно. И Юн ответил с такой же жадностью, позволил руке Шаою скользнуть ниже на бедро и притянуть ещё ближе, ощущая всей поверхностью кожи это утреннее, живое доказательство взаимного волнующего настоящего желания.

***

      Войдя в главный офис Шэнфан Биотех, Хуа Юн почувствовал себя так, будто над ним развернули огромный невидимый транспарант:

«ВНИМАНИЕ. ОН НОЧЕВАЛ В КОМНАТЕ МУЖА».

      Воздух в холле, обычно наполненный лишь запахом кофе, древесины и лёгкой офисной суеты, сегодня казался насыщенным его собственными феромонами. Призрачная орхидея, которую он уже не мог и не хотел сдерживать, смешивалась с устойчивым, пьянящим шлейфом апельсина и рома, исходившим от Шэн Шаою, идущим на пол шага впереди. Их ароматы сплелись в один узнаваемый интимный коктейль, который кричал о переменах громче любых слов.       Он ловил на себе взгляды сотрудников. Не открытые, не наглые, а быстрые, исподтишка. Но в них читалось не просто привычное уважение к «супругу босса», а любопытство и понимание. Как будто все разом прозрели и увидели то, чего не замечали три года: связь. Настоящую, живую связь между Шэн Шаою и его мужем Хуа Юном.       Шаою, как всегда невозмутимый отдавал короткие распоряжения, голос звучал чётко и властно. Но даже он, проходя мимо секретариата, на секунду задержал руку на пояснице Юна, мягко направляя мужа в сторону своего кабинета. Простой, почти невидимый жест оказался привычным и таким собственническим, что у Хуа Юна загорелись уши.       Юн попытался укрыться в кабинете, но даже здесь его не оставили в покое. Ближе к обеду вошёл Чэнь Пиньмин с папкой документов. Взгляд, обычно абсолютно нейтральный, сегодня на долю секунды скользнул от Шаою к Хуа Юну и обратно. И когда он заговорил, Юну показалось, что в его интонации появилась какая-то новая, почти… одобрительная теплота.       — Господин Шэн, документы по слиянию с фармацевтическим холдингом «Ли». Господин Хуа, ваши аналитические выкладки по фонду «Байхао». И… — Чэнь Пиньмин сделал небольшую паузу, обращаясь к Хуа Юну. — Будете ждать господина Шэна к ланчу или отправитесь в ресторан сейчас?       Обычный деловой вопрос. Но почему-то сегодня он прозвучал так, будто секретарь спрашивал: «Вы будете ждать своего мужа, с которым у вас теперь всё по-настоящему, или поедите в одиночестве, как раньше?»       Щёки Хуа Юна, и без того тёплые, вспыхнули ярким пламенем. Он чувствовал, как жар поднимается от шеи к вискам. Юн уставился в свой планшет, будто там записана формула спасения мира.       — Я… подожду, — пробормотал он, ненавидя то, как дрожит его голос.       — Хорошо. Я предупрежу шеф-повара, что сервировать следует чуть позже. — Чэнь Пиньмин лишь едва заметно кивнул, уголки его губ чуть-чуть подрагивали. Не улыбка, но что-то очень близкое к ней. Он вышел. Дверь закрылась. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов.       Шэн Шаою, сидевший за своим огромным столом, наконец поднял голову от документов. Он смотрел на Хуа Юна, на его алеющие уши, на сгорбленную, пытающуюся стать невидимой спину. И он… засмеялся. Тихо, низко, счастливо.       — Успокойся. Он ничего не знает. Просто… люди чувствуют. Феромоны не скроешь. А наши… — он сделал выразительную паузу, — сейчас особенно громко заявляют о себе. И, кажется, объявили перемирие и союз.       — Это не смешно! Мне кажется, все смотрят! — Хуа Юн поднял на него взгляд, полный немого укора, и надул губки.       — Пусть смотрят, — Шаою откинулся в кресле, его взгляд стал тёплым, но с хитринкой. — Пусть видят, что мой муж: не просто красивая картинка в рамке контракта. Что он умён, решителен, и…       Шаою встал и медленно обошёл стол, подходя к Юну.       — Что он заставляет моё сердце биться чаще и отвлекает разум от миллиардных сделок. Ведь всё мое внимание теперь принадлежит его щёчкам, алеющим от смущения и пухлым губкам, так мило дующимся. — Шэн Шаою остановился перед креслом Хуа Юна, наклонился и, оглянувшись на дверь, быстро, почти не касаясь, поцеловал его в розовеющую щёку.       — Привыкай. Теперь это наша новая реальность. И я, должен признаться, нахожу её чертовски приятной. — Шаою отстранился и вернулся за свой стол, снова становясь серьёзным и деловым. Но улыбка не сходила с его лица. А Хуа Юн, всё ещё красный, как роза Люксор, сидел и понимал, что бороться с чувствами бессмысленно. Потому что он и сам находил эту «новую реальность» сбивающей с толку, неудобной, но… невероятной будоражащей и правильной. И если цена — всезнающие взгляды сотрудников и палящие щёки, то он готов платить. Каждый день.

***

      Ближе к вечеру в кабинете Шэн Шаою повисла приятная рабочая тишина, которую нарушило резкое открытие двери: на пороге стояли Шэнь Вэньлан и Гао Ту.       Дуэт выглядел странно. Гоподин Шэнь вошёл, как всегда безупречный в тёмном костюме, но от него веяло не привычным холодным контролем, а лёгким, раздражённым напряжением. Его феромоны витали в воздухе резковатым облаком из сложного дорогого микса сухого ладана и холодного, пудрового ириса. А рядом с ним будто сжался Гао Ту. Тот самый Гао Ту, который всегда с уверенностью держался на сложных сделках, с шикарной, накачанной фигурой бывшего беты, заполнявший собой любое пространство. Сейчас же он казался… меньше. Не физически, конечно. Его плечи слегка ссутулились, мощный торс как бы втянулся в себя. От него тянулся чистый, но неуверенный запах горьковато-пряного шалфея: аромат, в котором читалась и природная сила, и растерянность, почти стыд. Привыкший скрывать свою природу теперь он чувствовал себя раздетым догола под взглядами и собственными феромонами, которые не мог контролировать. И Гао Ту терялся в новой неловкой реальности, где Шэнь Вэньлан, вечный насмешник и омегофоб, теперь проявлял к нему странный необоснованный интерес и не отпускал от себя дальше, чем до новой квартиры, купленной в доме Шэнь Вэньлана.       — Что, Шэн, уже весь офис пропитал своим сладким угаром? Скоро сотрудники начнут в обморок падать от переизбытка… семейного счастья. — Шэнь Вэньлан, войдя, тут же перевёл стрелки на Шаою, пытаясь вернуть себе привычную почву из сарказма и презрения под ногами.       — Зато у тебя теперь персональный ароматерапевт, судя по шлейфу. Шалфей, говорят, успокаивает нервы! Как раз для твоего скверного характера, Вэньлан. — Шэн Шаою ухмыльнулся, откладывая ручку.       — Твои шутки такие же утончённые, как вкус в алкоголе. Напомни, кто выиграл последнюю партию в покер и чью машину потом отмывали от яиц? — ладан и ирис резко сгустились, стали почти осязаемо колючими и душными: феромоны Шэня стали доминирующими.       Отодвигая стул, Шаою резко встал, подошел к вечному противнику, занимая оборонительную позу, а его аромат наполнился вызовом и силой. Старый, почти ритуальный танец агрессии, знакомый ещё со студенческих лет, грозил перерасти во что-то более осязаемое. Два альфы сделали шаг навстречу, почти касаясь друг друга, и следили за выражением лица противника, чтобы вовремя среагировать на нападение.       И когда натянутая струна между ними вот вот могла лопнуть, раздался голос. Тихий, ровный, но наполненный такой абсолютной, ледяной властью, что воздух будто застыл.       — Успокойтесь. Оба. — Хуа Юн не повысил тона. Он просто произнёс два слова, и от него волной покатился холодный, подавляющий аромат призрачной орхидеи. Юн даже не посмотрел на них, но его подавляющая воля ощущалась физически. Энигма почуствовав, что на него смотрят, кивнул на секретаря Гао.       Шэнь Вэньлан инстинктивно отпрянул от Шалю, его собственные феромоны дрогнули, смешавшись с удивлением и внезапным, животным почтением перед более сильным соперником.       И почти одновременно с Юном, как слабое, но чистое эхо, прозвучал другой голос. Сдавленный, дрожащий от напряжения, но настойчивый.       — Господин Шэнь… хватит, пожалуйста… — Гао Ту стоял, съёжившись, практически согнувшись пополам, бессознательно вцепившись рукой в ворот своего пиджака. Он смотрел в пол, но его просьба, прозвучавшая поверх страха, заставила Шэня резко обернуться. Взгляд Вэньлана, полный раздражения, прошёлся по фигуре секретаря, и в нём что-то надломилось. Внутренне дав себе подзатыльник, Вэньлан вспомнил, что теперь его секретарь не бета, а чувствительный к альфа-феромонам омега. Ладан и ирис в его аромате смешались с чем-то новым: досадливой растерянностью и… щемящей, невольной ответственностью. Он, ненавидевший проявления «омежьей слабости», не мог игнорировать тихую, искреннюю просьбу. Особенно когда она исходила от того, кто выглядел таким… потерянным.       Шэн Шаою, увидев реакцию Хуа Юна, мгновенно расслабил позу, и в его глазах мелькнуло одобрение и гордость. Тишина снова воцарилась в кабинете. Хуа Юн медленно повернул голову, окидывая их нейтральным взглядом.       — Вы пришли по делу или упражняться в остроумии? — такая прямая открытая сила Хуа Юну казалась излишней, но сейчас постороннему альфе следовало показать «кто в доме хозяин». Да и одобрение во взгляде мужа подбадривало.       Шэнь Вэньлан, нахмурившись, сунул руку в карман и вытащил флешку, избегая смотреть на Гао Ту.       — Данные по цифровым следам из архива. Мы перерыли весь архив, что смогли, то нашли, — Он бросил флешку на стол Шаою и быстро посмотрел на приходящего в себя Гао Ту. — Разберёшься сам. Мы уходим.       Он резко развернулся, сделал шаг к двери, потом, будто против воли, обернулся и посмотрел на своего секретаря, подошёл к нему, вытянул из кармана маску с фильтром и протянул омеге.       — Идём. Не тормози. — коротко бросил Вэньлан, выпрямившемуся после атаки ферамонами Гао Ту. Тот вздрогнул, поднял голову и, кивнув, робко последовал за ним. Аромат шалфея в воздухе на мгновение стал чуть теплее, чуть менее горьким. Дверь за ними закрылась. Шэн Шаою поднял флешку, перебирая её в пальцах.       — Интересная динамика, — заметил он, глядя на Хуа Юна. — Твоя орхидея, похоже, действует на всех альф без разбора.       — А шалфей, похоже, действует на Вэньлана, — тихо ответил Хуа Юн, кивая в сторону закрытой двери. — Даже если он сам этого не понимает. Или не хочет признавать.       В кабинете снова запахло апельсином, ромом и призрачной орхидеей — их общим, новым миром. Шэн Шаою вставил флешку в компьютер, его сосредоточенное лицо напряглось. Хуа Юн подошёл и встал за плечом мужа, чувствуя, как холодная дрожь предчувствия бежит по спине. На экране открылась папка. Внутри: десять файлов. Десять отсканированных фотографий, пожелтевших от времени листов. Первый же файл заставил Юна схватиться за спинку кресла Шаою.       Обложка старой медицинской карты: фрагмент которой он видел в присланном файле от похитителя. На обложке, помимо стандартных граф, в углу сделана карандашная знакомая пометка. Небрежная, но разборчивая. В графе «Предварительное заключение» аккуратным, казённым почерком врача выведено:       «Омега, Бета, Альфа. Атипичная, не классифицируемая феромонная система. Высокий риск непредсказуемости развития.»       Официальный, холодный диагноз, поставленный пятилетнему ребёнку.       Следующие фотографии: анализы, графики зашкаливали, кривые гормонов не укладывались ни в одни известные рамки. Аномалия. Чистая, неоспоримая аномалия с пелёнок.       И последние страницы. Заключительный отчёт консилиума. Сухие медицинские термины: «…структура репродуктивной системы имеет гибридные признаки, с потенциальной функциональной способностью к вынашиванию и родоразрешению, что фенотипически сближает пациента с омега-категорией…»       А ниже, красной резолюционной печатью и размашистой, властной подписью: «В целях социальной адаптации, психологической стабильности пациента и спокойствия семьи полное заключение засекречивается. В официальные документы внести: ВТОРИЧНЫЙ ПОЛ — ОМЕГА. Ответственный: Главный врач Клиники…». И затёртая до дыр лезвием подпись.       И ещё одна подпись, меньше, аккуратнее, знакомая Хуа Юну до слёз. Его мать. Она не писала диагноз на обложке. Она санкционировала ложь. Она подписала приговор, обрекший его на двадцать лет жизни в чужой шкуре.       — Они… не просто скрыли, — голос Шэн Шаою стал хриплым от сдерживаемой ярости. Он водил пальцем по экрану, по строке о «способности к вынашиванию». — Они выбрали для тебя роль, исходя из… полезности. Омега может родить наследника. Омега социально приемлем, предсказуем, управляем. Они увидели в твоей аномалии не личность, а функцию. И подогнали тебя под неё.       Хуа Юн стоял, не в силах пошевелиться. Слова врачей жгли мозг. «Способность к вынашиванию». Всю жизнь его учили, что рождение детей его предназначение, крест и ценность. А оказалось… «омежья сущность» всего лишь найденный врачами крючок, за который удобно зацепили ярлык. Они не просто соврали. Они взяли один-единственный, возможно, даже спорный аспект невероятной биологии Хуа Юна и построили вокруг него всю его ложную жизнь.       — Она подписала, — выдохнул Юн, глядя на знакомый росчерк. В голосе пропала злость и обида, звучала лишь пустота. Глухая, ледяная пустота человека, у которого выбили последнюю опору. — Моя мать. Она знала. И согласилась.       Шаою резко откатил кресло, встал и, обернувшись, взял Юна за плечи, заставляя встретиться взглядом.       — На неё могли надавить, чем-то шантажировать, запугать. В стране П такие «аномалии» объявили бы угрозой, уродством, или мафия попыталась бы поиметь с этого выгоду, — говорил Шаою не оправдывая мать Хуа Юна, лишь произнося суровую правду. — Но это не меняет факта. Они украли у тебя право жить, и вылепили из тебя омежку.       Хуа Юн медленно кивнул, его взгляд упал на свои руки.       — И четыре года до её смерти: все тренировки, диеты, манеры, подавители… всё, чтобы слепить из меня «идеального омегу»… Она не заботилась. Всего лишь доводка изделия под выбранные ими спецификации. — В его голосе впервые прозвучала не боль, а горькая, уничтожающая ясность. Он не жертва обстоятельств. Он оказался продуктом осознанного, хладнокровного сокрытия правды врачами и самым близким человеком и ещё не известно с какой целью. Ведь заказчика так пока и не нашли.       Шаою притянул мужа к себе, крепко, почти болезненно обнял. Его собственный пьянящий апельсиновый запах обволакивал, пытаясь согреть ледяную пустоту внутри Хуа Юна.       — Слушай меня внимательно. Ты — не изделие. Не функция. Не «омега с дополнительными опциями». Ты — Хуа Юн. Тот, кто в пять лет заставил лучших врачей ломать голову. Тот, кто выжил после яда, убивающего альф. Тот, кто одной фразой остановил Шэнь Вэньлана. Мама попыталась сделать из тебя вазу для цветов, но ты вырос в тэссену. Изящный, скрытный и разящий там, где его не ждут. И этот веер принадлежит сам себе. И мне. Только нам.       Он отстранился, обхватив лицо Юна ладонями, заставляя посмотреть на себя.       — Бумаги — не твой приговор, а наши козыри. Теперь мы знаем, что искать. Состав консилиума. Того, кто отдал приказ о подлоге. И кто спустя двадцать лет решил, что пора «образец» изъять. Мы найдём их всех. — Шаою прикоснулся губами ко лбу мужа, нежно невесомо.       В глазах Хуа Юна, отражавших экран с его искажённой историей, медленно, как сквозь лёд, пробивался новый огонь. Не растерянности, а гнева. Чистый, направленный на врагов, праведный гнев.       — Хорошо, — сказал он тихо уже окрепшим властным голосом. — Начнём с главного врача клиники. Потом — консилиум, утвердивший резолюцию. Потом… потом посмотрим.       Хуа Юн сделал шаг к столу, взял мышь и закрыл папку с файлами. Он больше не хотел на них смотреть.       — Но сначала… я хочу чаю. Крепкого. И чтобы он не пах тепличными орхидеями. — Юн опустился в свое кресло, специально притащенное из соседнего кабинета, чтобы президент и вице-президент могли оба сидеть за огромным столом. Шэн Шаою посмотрел на мужа и почувствовал, как что-то сжимается у него в груди от этой простой, бытовой просьбы посреди хаоса.       — Будет тебе чай. Самый крепкий. И без намёка на орхидеи. — Он кивнул, направился к кухонному уголку и пока он набирал воду в чайник, Хуа Юн откинулся на спинку кресла и разглядывал ночной город. Собранный. Опасный. В нём больше нет места для прежнего, удобного «омеги». Теперь в нём жила энигма, которая наконец-то узнала своё истинное имя. И первым делом она собиралась предъявить счёт тем, кто украл истинное имя.

***

      Хуа Юн сидел на краю своей кровати, глядя на открытые шкафы. Сложить всё в чемоданы казалось слишком странным. Он просто стаскивал вещи с вешалок и складывал стопками на стул. Вещи казались чужими, не личным гардеробом, носимым постоянно. Униформа. Он уже минут пять сидел неподвижно, как в тумбочке вдруг завибрировал спутниковый телефон. Хуа Юн вытянул телефон из ящика и прочитал сообщение от единственного номера: «Давай поговорим.» Без игр. Почти по-деловому.       Хуа Юн включил модулятор и набрал номер.       — Алло, — ровный успокаивающий голос Шэн Шаою слышался на фоне отдалённого гула воды. Муж позвонил, спрятавшись в ванной комнате в главной спальне. — Чем занимаешься, юный шантажист?       — Алло, — ответил Хуа Юн. Его искажённый голос звучал монотонно. Он уставился на стопку бежевых свитеров. — Я тут… разбираю свои старые вещи. Переношу в спальню мужа. Чтобы не бегать по утрам.       Фраза прозвучала так, будто обсуждалась логистика поставок оборудования в компанию. Без эмоций. На том конце воцарилась секундная пауза. Хуа Юн услышал всплеск воды. Потом Шаою ответил, его легкий и заинтересованный голос звучал открыто:       — И что, много всего? Надо целый гардероб перетаскивать? — легкий смех в трубку.       — Целый гардероб образцового омеги, — бросил Хуа Юн, и даже модулятор не смог скрыть лёгкой, горькой иронии. — Много бежевого, серого, пастельного. Много шёлка и кашемира. Всё очень дорогое, безвкусное и… чужое.       Он замолчал, ожидая насмешки или совета. Но Шаою ответил не сразу. Послышался звук, как он выходит из воды, затем тихий стук телефона о кафель и шуршание ткани.       — Знаешь, что я бы сделал на твоём месте? — его голос прозвучал задумчиво. — Я бы выкинул всё это к чёртовой матери. Всю эту чужую мишуру. А потом заставил бы своего богатого мужа на следующее же утро отвезти тебя в лучшие магазины и скупить всё, на что упадёт глаз. Всё, что понравится тебе. Даже если это будут дурацкие цвета или непрактичные ткани. Чтобы каждое утро ты одевался во что-то, что выбирал сам. А не в то, что кто-то для тебя назначил.       Ответ выбил почву из-под ног. Настолько решительные и поддерживающие меры от Шаою, что Хуа Юн замер. Он говорил с «жертвой шантажа», а получил совет лучшего друга. Или… понимающего партнёра.       — Он… согласится? — спросил Хуа Юн глупо, играя в эту игру до конца.       — Если он умён, то согласится без разговоров, — парировал Шаою, и в его тоне снова мелькнула знакомая уверенность. — Потому что иметь рядом человека, который чувствует себя собой дороже любого контракта или общественного мнения. А если нет… тогда он идиот, и тебе стоит задуматься, зачем ты вообще переносишь к нему свои вещи.       Хуа Юн невольно улыбнулся в темноте комнаты. Двойственность ситуации сводила с ума и одновременно грела. Один и тот же человек — резкий и заботливый муж, и этот — понимающий, почти дразнящий незнакомец.       — Может, он просто привык к определённому образу, — пробормотал Хуа Юн, проводя рукой по гладкому шёлку сложенной рядом рубашки.       — Тогда ему пора отвыкать, — безжалостно ответил Шаою. — Люди меняются. Отношения меняются. И гардероб — самое простое, с чего можно начать. Выбрось всё. Не задумываясь.       Его слова звучали как приказ, но приказ, от которого становилось легче.       — Хорошо, — тихо сказал Хуа Юн. — Может, и выброшу.       — Не «может». Сделай. Сейчас. А потом иди и скажи ему, что завтра у вас шопинг. Посмотрю, как он будет отнекиваться, — Шаою фыркнул, и в этом звуке слышалось столько живой, почти озорной уверенности в «муже», что Хуа Юну снова захотелось смеяться и плакать одновременно.       — Ладно, — сказал он, вставая. — Пойду… выкидывать прошлое. Спасибо за совет.       — Всегда пожалуйста, юный шантажист. Приятных снов и смелых решений.       Связь прервалась. Хуа Юн снова спрятал телефон в тумбочку и посмотрел на стопки одежды. Вместо тоски и опустошения он почувствовал странный прилив решимости. Юн подошёл к шкафу, сгрёб оставшиеся вещи в охапку и, не раздумывая, понёс их не в спальню, а к большой корзине в коридоре для утилизации белья. Выбросить. Всё.       А потом он направился в главную спальню. К своему мужу. К человеку, который только что под маской незнакомца дал ему разрешение быть собой. И завтра они действительно поедут за новым гардеробом. И Шэн Шаою даже не придётся притворяться удивлённым.

***

      Шэн Шаою устало опустился на бархатный пуфик у входа в очередную дизайнерскую примерочную. Его взгляд блуждал по растущей горе фирменных пакетов, которые услужливые консультанты аккуратно сложили рядом. Уже одна партия новой одежды перекочевала в машину. Он чувствовал себя не мужем на шопинге, а логистом на передовой стихийного бедствия под названием «Казна пустеет, Ваша светлость».       Когда вчера ночью, под видом «незнакомца», он подстрекал Хуа Юна выбросить весь старый гардероб и заставить мужа купить новый, он представлял себе пару-тройку новых образов: элегантный, осмысленный ребилдинг стиля. Он не представлял себе масштабы катастрофы.       — Освежитесь, господин Шэн! — Потная, но сияющая менеджер бутика подскочила к нему с очередной чашкой эспрессо.       Чувствуя, как от одного запаха кофе сводит желудок, Шаою мотнул головой. Они начали свой поход ещё утром, делали перерыв на обед, переместились из одного ТЦ в другой. И в каждом! В каждом бутике ему предлагали кофе.       — Чай. Пожалуйста. От кофе меня уже тошнит. Это… это всё? — он ткнул пальцем в груду покупок.       — О, нет, господин Шэн! Господин Хуа только зашёл в третий зал с новинками от именитых дизайнеров! — менеджер сияла, как новогодняя ёлка. Шоппинг четы Шэн, вероятно, обеспечивал ей план на месяц, а может и на год вперёд.       Шэн Шаою закрыл глаза. Вчерашний разговор всплыл в памяти с новой, зловещей ясностью: Хуа Юн шантажировал его на сто миллионов. И сейчас, кажется, решил взять своё не деньгами, а тканями, кроем и фурнитурой. Каждый вынесенный из примерочной предмет одежды казался не просто обновкой, а символическим выкупом за годы лжи, за день в ангаре, за каждую не съеденную вместе тарелку ужина.       Занавеска примерочной отодвинулась, выпуская Хуа Юна из примерочной, и Шаою на секунду потерял дар речи. На нём не было ничего из старого «омежьего» стиля: ни пастели, ни шёлка. Он стоял в кожаных узких брюках чёрного цвета, которые сидели на нём так, будто их скроили по индивидуальному заказу на идеальные ножки Юна. И в простой, но безупречно связаной чёрной водолазке из тончайшего кашемира. Никаких украшений. Только он: стройный, собранный, с холодным, оценивающим взглядом. Энигма выглядел опасно и невероятно, вызывающе привлекательно. Наряд власти. Личной, обретённой, не требующей одобрения и не терпящей критики.       — Ну как? — спросил Хуа Юн ровным спокойным голосом, уже без лишнего стеснения или зажатости. Он повертелся перед зеркалом. Шаою поймал себя на мысли, что любуется плавными грациозными движениями мужа. Он выдохнул. Вся усталость, все мысли о суммах испарились.       — Идеально, — сказал Шаою честно. — Берёшь всё в двух экземплярах.       Уголок губ Хуа Юна дрогнул в полуулыбке. Он поманил консультанта.       — Упакуйте это. И те вещи из первой партии, что я отметил. И да, принесите мне тот длинный кожаный плащ. Тот, что с серебряной фурнитурой. — Юн указал в направлении первого зала, из которого они вроде как уже всё купили. Как думал Шаою. Консультант ринулся исполнять. А Шаою снова упал на пуфик.       — Плащ? Серьёзно? Ты сказал, что он слишком… — Шэн Шаою замолчал и молча протянул чёрную безлимитку подбежавшему менеджеру.       — Мафиозный, для главы клана! — закончил за него Хуа Юн, подходя ближе. Он остановился перед Шаою, смотря сверху вниз. — Именно так. Я устал выглядеть так, будто меня можно сломать одним неосторожным взглядом.       Шаою посмотрел на него: на эту новую прямую осанку, на холодный блеск в глазах, и его охватило странное чувство. Смесь гордости, желания и лёгкого, щемящего страха. Он пробудил монстра. Прекрасного, могущественного монстра, который теперь перекраивал реальность под себя, начиная с собственного гардероба.       — Ты не выглядишь сломленным, — тихо сказал он. — Ты выглядишь так, будто сам можешь сломать кого угодно. И, кажется, начинаешь с моего банковского счета.       Хуа Юн улыбнулся по-настоящему. Коротко, но искренне.       — Это только начало, — сказал он, и в его голосе послышалась чистая констатация факта. — Я двадцать один год носил то, что мне не принадлежало. Теперь я возвращаю себе всё. По кусочку. Начиная с водолазки.       Консультант вернулся с плащом. Хуа Юн накинул его на плечи, не застёгивая. Тяжёлая, мягкая кожа, серебряные заклёпки. Он преобразился окончательно. Из бывшего «омеги» в загадочную, недосягаемую фигуру, чья сила не на виду, а в каждой складке дорогой ткани, в каждом спокойном тягучем движении.       — Пойдём, — сказал Хуа Юн, протягивая руку Шаою, всё ещё сидящему на пуфике. — В следующем магазине у них, говорят, отличные ботинки. На высоченной подошве.       Шэн Шаою взял его руку и позволил себя поднять. Он посмотрел на гору пакетов, потом на мужа в чёрном плаще, и понял, что готов оплатить не только этот шопинг, но и ещё десяток таких же. Потому что цена не в юанях: цена в новом, уверенном взгляде, в прямой спине, в руке, которая сейчас так твёрдо держала его. Хуа Юн отвоёвывал себя. И счастливый Шэн Шаою рад стать его казначеем, зрителем и, если потребуется, соучастником в этом великом, дорогостоящем акте возмездия за украденные годы.

***

      Выйдя из торгового центра в густой, шумный и пахнущий воздух улицы, Хуа Юн сделал глубокий вдох. Запах бензина, специй, жареного теста и человеческой суеты ударил в нос, но не оттолкнул, а, наоборот, взбодрил. Он почувствовал не просто голод, а животное, капризное желание съесть что-то настоящее, горячее, не изысканное и правильное. Он потянул Шэн Шаою за рукав его безупречного пальто, указывая в сторону ряда уличных лотков, от которых тянулась аппетитная дымка.       — Я хочу есть! — заявил он без прежнего стеснения, лишь заявление. Почти приказ. Смотря на его оживлённое лицо, на котором играли отблески неоновых вывесок, Шаою улыбнулся, кивнул своим телохранителям, которые уже автоматически сгруппировались вокруг них, готовые отсечь любое приближение.       — Отставить. Ждите у машины. На расстоянии, — отдал он короткую команду, передавая пакеты.       Охранники, слегка удивлённые, но дисциплинированные, отступили, слившись с толпой. И только сейчас Шаою осознал всю полноту перемен: его старый приказ «никуда не отпускать одного» устарел. Он смотрел на Хуа Юна, который уверенно шёл к лотку с шашлычками, новая кожаная куртка мягко облегала плечи, а спокойная, излучающая силу аура заставляли случайных прохожих невольно расступаться. Не уязвимая «омега», за которой нужен глаз да глаз, а энигма, чья истинная природа, возможно, делала её опаснее любого наёмного охранника. И рядом с ним он, альфа S-класса. Вместе они представляли собой силу, с которой мало кто рискнул бы связываться в открытую. Шаою фыркнул. Охрана теперь нужна не для защиты, а разве что для сдерживания последствий, если их объединенная сила решит проявить себя.       Пока Шаою сдерживал смех и рассуждал об изменениях, Хуа Юн уже торговался с продавцом, выбирая самые жирные, дымящиеся куски острого мяса. Он повернулся к Шаою, держа в руках два бумажных кулёчка.       — Острый или очень острый? — спросил он, и в его глазах играли озорные искорки.       — Умеренно, — сдался Шаою, понимая, что сопротивляться бесполезно. Он взял свой кулёк и откусил. Пряное и невероятно вкусное мясо обжигало губы. Они стояли, прислонившись к ограде, поедая шашлычки, и Шаою наблюдал, как Хуа Юн ест с аппетитом, которого он никогда за ним не замечал. Он уплетал, смакуя каждый кусок, не боясь испачкать губы соусом: ещё один маленький, но важный акт свободы.       — Спасибо, — внезапно сказал Хуа Юн, облизывая пальцы. Он смотрел не на Шаою, а на огни города.       — За шашлычок? — подколол его Шаою.       — За всё. За то, что не стал спорить. За то, что отправил охрану. За… понимание. — Хуа Юн прижался к его плечу.       — Тебе не нужны няньки, — Шаою откинул пустой кулёк в мусорный бак. — Тебе нужен партнёр, который будет рядом, когда захочешь шашлычка, или, когда придётся разбираться с теми, кто спрятал твоё досье.       Хуа Юн кивнул, его взгляд стал сосредоточенным, острым.       — Да. Скоро придётся разбираться. Но сейчас… — он потянул Шаою к следующему лотку, где продавали сладкие лепёшки с орехами, — сейчас я хочу ещё вкусняшек.       Они продолжили свой импровизированный «гастрономический тур». Шаою следовал за мужем по торговому центру и ловил на себе и Хуа Юне взгляды других покупателей. Они сильно отличались от тех, какими обычно провожают богатого «папика» и его «игрушку». Никакой жалости, пренебрежения или пошлого любопытства к «омеге» богача. Их осматривали с осторожным интересом и, даже уважением. Со стороны они смотрелись как два сильных, уверенных в себе альфы, чьи смешанные пьянящий апельсиновые и холодные призрачные феромоны создавали вокруг них почти осязаемое силовое поле. Они неуязвимы перед агрессивным напором толпы. Они неприкосновенны.       На обратном пути к машине, уже нагруженный простой уличной едой, Шэн Шаою почувствовал странное, глубокое удовлетворение. Его строго упорядоченный и контролируемый отцом мир трещал по швам, захлёбываясь хаосом новых эмоций, дерзких покупок и уличной еды. И в центре хаоса находился Хуа Юн: загадочный, но уже не потерянный, а идущий вперёд с жадностью, с которой он только что ел, и с твёрдой решимостью отвоевать всё, что у него украли. И Шэн Шаою шёл рядом не как покровитель, а как партнёр. Лучше завершение дня: самый безупречный новый порядок.

***

      Несколько дней относительного затишья, наполненных обустройством общего быта, изучением архивных данных и привыканием к новой, оголённой искренности между ними грубо прервались новыми вводными. На стол Шэн Шаою легла сводка от его информационной сети в стране П, а следом поступил экстренный, зашифрованный звонок от оставленного там в роли ИО секретаря Чана.       Всё оказалось проще некуда: пока Шэн Шаою сосредоточился на слиянии, а также защите и раскрытии тайн Хуа Юна, в его отсутствие в стране П началось образовываться серая власть в Икс Холдинге. Секретарь Чан — лояльный обладающий определённым авторитетом и железной волей, всё же уступал самому Шэну. И лазейкой моментально воспользовались гиены из клана Хуа. Некоторые занимающие средние и высшие должности в управлении альфы начали проявлять «лояльность к теневым структурам», как деликатно обозвал происходящее секретарь Чан. А по факту — саботаж решений, затягивание проектов, утечка коммерчески данных с целью подзаработать. Но самое главное: некоторые из этих альф наладили несанкционированные контакты с местной мафиозной структурой, известной как «Клан Цинь». Мафия давно хотела получить доступ к биотехнологическим исследованиям и производственным мощностям империи Шэна и торопилась, так как после слияния все разработки и инновации останутся только в Цзанхэ, а в стране П останется только производственная линия БАДов и стандартных подавителей.       — Сотрудничество с мафией неприемлемо в рамках объединенного капитала, пострадают все три корпорации, — сухо резюмировал Чан Юй. Он выбрал мягкий способ сказать, что такая деятельность: прямая измена и угроза существованию нового конгломерата в азиатском регионе. Более того, мафия бросала вызов лично Шэн Шаою, проверка на прочность в момент, когда он, по мнению недоброжелателей, «размягчился», увлёкшись личной жизнью и, как писали таблоиды, «вторым медовым месяцем». Их бенефис по торговым центрам не остался незамеченным.       Шэн Шаою откинулся в кресле в своём домашнем кабинете, стиснув переносицу. В воздухе висела тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Он чувствовал холодную, знакомую ярость, подступающую к вискам. Они посмели тронуть то, что он строил годами. Посмели воспользоваться тем, что он нашёл истинного. Но и своё отвлечение от бизнеса Шаою ставил себе упрёком, как говорится «сам себе злобный буратино».       Дверь кабинета тихо открылась и вошёл Хуа Юн. На нём красовалась одна из новых чёрных водолазок, в руках — две чашки чая. Юн сразу почувствовал изменение в атмосфере: запах апельсина и рома, обычно тёплый и устойчивый, сейчас резким, с металлическим оттенком облаком ярости витал в кабинете.       — Что случилось? — спросил он, ставя чашку перед Шаою. Его собственный аромат, призрачная орхидея, стал чуть острее, настороженным. Шаою молча протянул ему планшет со сводкой. Хуа Юн быстро пробежал глазами по тексту. Его лицо, обычно теперь такое спокойное, стало каменным. Он дочитал до конца и поднял взгляд.       — «Клан Цинь»… — произнёс он тихо. — Я слышал о них. Они давно хотели прибрать к рукам фармацевтический сектор. А дядюшки… — он нахмурился. — Они любят зависать в подконтрольных мафии игорных домах.       Шэн Шаою взглянул на него с новым интересом. Он забыл, что Хуа Юн вырос в этой среде, знал всю подноготную местной элиты и своей семейки.       — Значит, у мафии есть рычаг. Или они думают, что есть. — Он сделал глоток чая, но вкус не почувствовал. — Мне нужно лететь туда. Немедленно.       — Нам, — поправил его Хуа Юн. Его голос не дрогнул. — Ты не оставишь меня здесь. И я не позволю тебе идти туда одному. Страна П — это мое прошлое. Мои демоны. И мои… потенциальные союзники. Ты забыл, что как наследник «Байхао», я с твоего согласия могу возглавить Икс Холдинг. Да и дядюшки… всё же семейные разборки.       Шаою посмотрел на Юна, который ещё неделю назад дрожал в лихорадке, а сейчас стоял перед ним, требуя своего места в предстоящей битве. И ведь он прав: эта война его, наследника клана Хуа. Да и знание местной кухни окажется бесценным. Шаою поймал себя на мысли, что хочет повторить их гастрономический эксперимент.       — Хорошо, — кивнул он просто. — Но это не визит вежливости, а зачистка. Жестокая и быстрая. Ты готов к этому? Увидеть снова тех людей? Возможно, пострадает даже семья?       В глазах Хуа Юна промелькнула тень былой неуверенности, но она тут же сменилась холодной решимостью.       — Я готов. Они сделали свой выбор восемнадцать лет назад, попытавшись продать альфу вместо омеги. А теперь делают новый, вступая в сговор с мафией против нас. У меня к ним нет сантиментов. Только вопросы. И, если понадобится, я выбью ответы.       Шэн Шаою почувствовал прилив той самой дикой гордости, что охватывала его всё чаще в последнее время. Он встал, облокотился на стол бедром и взял Хуа Юна за подбородок, заставляя посмотреть в глаза.       — Тогда собирайся. Мы вылетаем завтра на рассвете. И возьми свой новый плащ. В стране П сейчас холодно. И, судя по всему, будет ещё холоднее после нашего визита.