Призрачная сделка

      Следующие несколько недель прошли под эгидой полной, всепоглощающей сосредоточенности Шэн Шаою на Хуа Юне. Беременность энигмы представляла собой неисследованный материк: Terra incognita. Шаою решил завоевать неизведанную территорию самым надёжным из известных ему способов: тотальной заботой и безграничными ресурсами. Любой каприз, любая прихоть Хуа Юна исполнялась мгновенно. Захотелось манго в три часа ночи? Через сорок минут личный курьер доставлял коробку отборных фруктов с плантации в Таиланде. Понравился запах какого-то редкого эфирного масла, промелькнувшего в рекламе? Шаою выкупал всю партию. Хуа Юна тошнило от запаха привычного шампуня? В ванной комнате появилась целая полка с десятками гипоаллергенных средств, пока не нашли то единственное, которое не вызывало отвращения.       Шаою читал всё, что смог найти, о беременности, адаптируя скучные медицинские тексты под уникальный случай своего мужа. Он нанял целую команду специалистов: диетолога, эндокринолога, психолога, даже специалиста по феромонам, чтобы круглосуточно мониторить состояние Хуа Юна. Он стал ходячей энциклопедией и самым тревожным и нежным мужем на планете.       Они погрузились в свой маленький, хрупкий мир ожидания. Работа отошла на второй план, делегированная верному дуэту секретарей Чэнь-Чан и… неожиданно эффективной парочке Шэнь Вэньлана и Гао Ту. Поглощённые друг другом, Шаою и Юн почти не замечали, что происходит рядом.       А там разворачивалась своя, тихая революция.       После того инцидента в комнате отдыха между ними что-то щёлкнуло. Недоверие и страх сменились осторожным, но искренним интересом. И Шэнь Вэньлан, к всеобщему удивлению, в первую очередь своему собственному, активно ухаживал за омегой.       Поступал он так же сдержанно и практично, как и работал. Он не дарил цветы, а дарил редкие коллекционные сорта чая, которые Гао Ту однажды упомянул в разговоре лет пять назад. Не писал любовных записок, а присылал чёткие, лаконичные служебные сообщения, в конце которых неожиданно возникала строчка: «Завтра вечером будет ясно. Видимость звёзд — 95%. Если у вас, господин Гао, нет планов, я знаю место» . И подпись «Вэньлан». Он учился замечать и запоминать детали. Гао Ту случайно обмолвился, что в детстве любил мармеладные кислинки определенной формы, которые давно не выпускают. На следующее утро на его столе стояла изящная коробочка с теми самыми «цветочками», небеса не ведают где найденными и за какие деньги купленными.       Гао Ту, в свою очередь, отвечал на прагматичную заботу своим языком. Он не говорил о чувствах, но знал график Шэня лучше него самого и без напоминаний отменял или переносил встречи, если видел, что тот устал. Хотя теперь у них у каждого появилось по своему личному помощнику. Он готовил простые блюда, которые приносил в офис в термосе, когда знал, что А-Лан просидит над отчётами допоздна. Однажды, задержавшись, Шэнь Вэньлан обнаружил на своём столе не только папку с документами, но и домашний ужин, аккуратно разложенный, и записку с настоятельной «просьбой» перекусить перед следующей встречей с поставщиком. Без подписи. Но знакомым почерком.       Их «свидания» всё ещё походили на деловые встречи: прогулка с обсуждением эффективности городского освещения, посещение выставки современных технологий, ужин в ресторане, где они полчаса говорили о логистике поставок с подрядчиком, а когда остались наедине внезапно замолкли, и в тишине не знали, о чём говорить.       Они учились. Учились читать друг друга не по отчётам, а по взглядам. Учились касаться не случайно, а намеренно. Шаою заметил прогресс где-то через пару недель: брат, поправляя ветерком сбившуюся прядь волос Гао Ту, не отстранился резко, а наоборот задержал руку, а Гао Ту, смахивая невидимую пылинку с лацкана его пиджака, придвинулся корпусом ближе. Медленная, осторожная и настоящая романтика. Без пафоса, без громких слов. Романтика двух людей, которые наконец-то сняли панцири и обнаружили, что под ними самые близкие, самые понятные друг другу партнёры на свете. И окончательный статус их отношений обозначился благодаря рабочей поездке.

***

      Идея принадлежала Вэньлану, как, впрочем, и почти все идеи в их… партнёрстве. «Совместная ревизия самого северного удалённого от сети Икс отелей спа-комплекса «Лунный причал» в рамках программы оптимизации» — значилось в официальном запросе. Идеальное прикрытие, чтобы провести несколько дней вместе, не на глазах у всего офиса Апекс S-Групп.       — Деловая поездка и свидание в одном флаконе, — сухо заметил Вэньлан. — С раздельным проживанием, но совместным времяпрепровождением.       Гао Ту кивнул. Деловое свидание загрузит мозги работой. Не придётся думать и переживать из-за новых эмоций: сердце проснувшейся омеги рядом с истинным альфой начинало биться чаще, и тело ярче реагировало на приближение А-Лана.

***

      «Лунный причал» в Цюйфу провинции Шаньдун встретил их пронизывающим ветром с моря, и это в середине июля! Дальше они попали в полный хаос на ресепшене. Свободным оказался только один номер: люкс для молодожёнов.       — Один номер? — голос Вэньлана, обычно ровный, как сталь, приобрёл опасную окраску. Он — председатель правления материнской компании, чёрт возьми! Его лицо должно висеть на портретах в каждом холле!       — Очень сожалеем, мистер… э-э-э… — Не узнавшая лиц высшего руководства миловидная с приклеенной улыбкой администратор-бета листала экран. — У нас сейчас большое заселение паломников в Храм Конфуция и к Могиле Конфуция. Могу предложить оставшийся номер вам и вашему мужу. Лучший люкс «на медовый месяц»! С джакузи и красивым видом на море. Для вас и вашего мужа он, конечно же, будет по специальной цене.       Гао Ту почувствовал, как жар ударил ему в лицо. «Муж». Он рискнул взглянуть на Вэньлана и увидел, как у того вопросительно дёрнулась левая бровь. Но, прагматик до мозга костей, Вэньлан всё же взял себя в руки и лишь тяжело вздохнул.       — Хорошо. Ключи, — проговорил он пробирающим до мурашек баритоном и протянул руку.       И понеслось. Для Гао Ту наступил персональный ад: весь персонал, от горничной до бармена, теперь считал их счастливой парой, только что скрепившей свой союз. Каждое «для вас, сэр, и вашего супруга» заставляло Гао Ту вздрагивать как от удара током. Всё время заселения, обеда и первого осмотра территории Гао Ту проходил с красными пылающими щеками. А Вэньлан закипал: кофе в ресторане подали холодным, приём заказов вёлся по устаревшей системе, которую Шаою отменил ещё в прошлом году, один из лифтов постоянно глючил и пропускал второй этаж, а дворники вместо своих прямым обязанностей громко обсуждали фигуры отдыхающих девушек! Полное нарушение регламента!       Но через пару часов тихого раздражающего ада для Вэньлана ситуация резко изменилась. Кто-то из руководства отеля спустился вниз, заметил парочку, гуляющую в парке, и, наконец, сложил два плюс два. По отелю прокатилась волна: «Это же Шэнь Вэньлан! И Гао Ту! Председатель и член правления конгломерата Апекс S-групп!»       Мгновенный эффект: персонал преобразился. Улыбки стали на тридцать процентов шире и обращены исключительно к Вэньлану — грозному альфе, в чьих руках оказывается судьба отеля. И на десять процентов теплее обращение к Гао Ту, тихому омеге, который, как всем теперь известно, владел серьёзной долей в той самой материнской компании, спонсирующей реструктуризацию отеля. Шэнь и Гао оказались не просто «молодожёнами», они фактически являлись Владельцами. Статус витал в воздухе плотнее, чем запах хлорки от вычищенного до блеска бассейна.       Теперь проблема для Гао Ту сместилась. К всеобщему вниманию добавилась ревность: омег вокруг, особенно сотрудников, желавших попасть на радар высшего руководства, казалось непропорционально много. Молодые, улыбчивые, пахнущие цветами и морским бризом. И все они, по мнению Гао Ту, смотрели на Шэнь Вэньлана так, будто он последний эклер на витрине.       И А-Ту закипел: он понял, что ревностью скоро испепелит его изнутри, и выпустил тонкую, почти неощутимую для бет, но чёткую для других омег волну своих феромонов. Не тревоги, как прежде, а холодного, отстранённого превосходства и защиты. Сообщение от омеги S-класса читалось чётко: «Альфа — занят. Объект интереса — под высочайшей защитой партнёра. Не приближаться». И феромоны сработали. Более слабые омеги инстинктивно отступали, чувствуя в нём не конкурента, а непреодолимый барьер. И Гао Ту немного расслабился, погрузившись в аудит и отдых с головой.       Но Вэньлан продолжал «закипать», и теперь по другой причине. Его прагматичную душу коробила не просто некомпетентность, а вопиющая расточительность и симуляция бурной деятельности, развернувшаяся после их «узнавания». И ещё одна деталь стала бесить его всё сильнее: взгляды. Не омег на него, к такому он уже привык. Взгляды других альф на его Гао Ту. На его скромного, умного, пахнущего теперь не просто «омегой», а «омегой высшего эшелона» партнёра. Эти взгляды оценивали, заинтересованно скользили по фигуре Гао Ту, и Вэньлан ловил себя на диком, первобытном желании тут же отдубасить их всех таблицей с KPI.       Апогеем стала вечерняя аниматорша, омега по имени Лили. Она как солнечный зайчик: неугомонная, липкая и нацеленная на «отдыхающие парочки». И видимо совершенно не вникала в местные сплетни и осталась не осведомлена о том Кто перед ней.       — О, какой у вас сильный альфа! — пропищала она, подлетая к их столику в ресторане. — Муженёк, не скучайте же тут в одиночку, пока ваш благоверный вышел! Давайте, с нами в конкурс! Мы тут устраиваем…       Вэньлан в этот момент действительно отошёл в холл, чтобы ответить на входящий звонок. Гао Ту, скривившись, пытался отмахнуться, но Лили настойчиво трезвонила и уже тянула руку, чтобы вытянуть Гао Ту в центр танцпола, заговорщицки подмигивая.       И тут в Гао Ту что-то щёлкнуло. Деловой этикет пошёл побоку.       Он отодвинул стул, встал. Высокий, в меру накаченный, с прямой осанкой и твердым взглядом. Его голос, обычно тихий, прозвучал чётко и холодно, перекрывая весёлую музыку:       — Уважаемая Лили. Я ценю ваше рвение. Но мой муж и я приехали не для групповых развлечений. Мы предпочитаем компанию друг друга. И сейчас, — он бросил взгляд на возвращающегося Вэньлана, в чьих глазах загорелся неподдельный интерес, — он вернулся. Ваши услуги не требуются. Будьте так добры, отстаньте от нас.       Лили замерла с открытым ртом: вся её солнечность мгновенно испарилась. Она пробормотала извинение и ретировалась к другой парочке. А Гао Ту сделал шаг в сторону партнёра и уловил ещё один заинтересованный взгляд.       Молодой, нагловатый альфа-постоялец у барной стойки с нескрываемым интересом разглядывал Гао Ту, явно впечатлённый только что увиденной сценой. Не просто оценивающий взгляд: альфа пришёл в ресторан подобрать себе добычу на вечер, и Гао Ту показался ему максимально интересным экземпляром. Омега, который только что уверенно поставил на место другую назойливую омегу, да ещё и с такой холодной элегантностью. Альфа прицельным охотничьим взглядом человека, привыкшего брать то, что понравилось, просто раздевал Гао Ту.       Он в несколько шагов преодолел расстояние до столика Вэньлана и Ту, проигнорировав сам факт присутствия альфы-партнёра, будто тот пустое место или просто ещё одни конкурент, чьи права можно оспорить.       — Извините за вторжение, — обратился альфа напрямую к Гао Ту, голос нарочито заниженный. — Но я не мог не заметить, как вы блестяще справились с этой… ситуацией. Такая выдержка.       Он нагло наклонился и втянул носом воздух в районе шее Гао Ту.       — S класс. Встречается нечасто. Позвольте предложить вам комплимент от бара. Лучший виски в заведении, чтобы снять напряжение. — Мужчина махнул двумя пальцами бармену и сделал многообещающую паузу, его глаза скользнули по линии плеч Гао Ту с откровенным одобрением.       — И, если предпочтёте мою компанию, скучать точно не придётся, — он бросил быстрый, снисходительный взгляд на хмурого Вэньлана, словно предлагая Гао Ту «освободиться» от столь мрачного сопровождения.       Гао Ту почувствовал, как по спине пробежала волна леденящего раздражения, но прежде чем он успел открыть рот для нового ледяного отказа, воздух вокруг них загустел. Тёплый морской воздух ресторана вдруг пронзило лезвие пряного, липкого ириса, тягучего и терпкого ладана. Запах оказался настолько плотным и подавляющим, что у бармена, успевшего подбежать с двумя бокалами виски, на мгновение перехватило дыхание, а у наглого альфы дернулось веко, и его уверенная улыбка сползла с лица, сменившись инстинктивным оцепенением. Он неосознанно потёр шею в районе железы.       Предупреждение от истинного партнёра. Первое и последнее.       Такой демонстрации оказалось достаточно для альфы, но не для самого Вэньлана. Он стремительно подошёл, взял ошеломлённого Гао Ту за руку и повёл его не в номер, а в самый центр огромного танцпола, под хрустальную люстру, на глазах у всего персонала, менеджеров и гостей. Он видел, как побледнел управляющий отелем, как замер тот нагловатый альфа.       — Вэньлан, что ты… — скованно прошептал Гао Ту, не привыкший к всеобщему вниманию. Но Шэнь Вэньлан уже одной рукой крепко обнял его за талию, прижал к себе, а другой рукой приподнял лицо А-Ту за подбородок. Его взгляд на секунду метнулся в сторону альфы у столика, и в нём читалось чистое, яростное предупреждение.       А потом он поцеловал Гао Ту властно, глубоко, без тени сомнения, заявляя права перед всем миром. Поцелуй стирал все «деловые свидания», все протоколы, все акции. Настолько открытый собственнический жест и невербальный приказ всем наблюдающим: «Смотреть можно. Трогать — нет. Он — мой», что у Гао Ту сбилось дыхание, а сердце ухнуло куда-то в пятки.       Когда А-Лан наконец отпустил истерзанные губы, в замершем от изумления ресторане стояла гробовая тишина, даже в колонках выпал момент смены треков. Гао Ту, тяжело дыша, смотрел на него широко раскрытыми глазами.       Вэньлан, всё ещё не отпуская его талию, обвёл помещение ледяным взглядом генерального директора, а затем перевёл его на бледного управляющего.       — Совещание по результатам аудита, — произнёс он чётко, голосом, не терпящим возражений, — переносится на завтра в девять утра. Сегодня у меня и моего супруга важные переговоры.       И, не обращая внимания на шёпот вспыхнувший за их спинами, он повёл своего омегу к лифту. Деловая часть поездки официально завершилась. Начиналась личная. И Вэньлан намеревался провести её с максимальной эффективностью и без посторонних взглядов.

***

      Дверь люкса закрылась, отсекая шёпот коридора и любопытные взгляды. Внезапная тишина оглушила. Гао Ту всё ещё тяжело дышал, его губы горели, а в ушах звенело. Он смотрел на Вэньлана, ожидая возвращения к привычной деловой реальности, но альфа не отпустил его талию.       Однако и никаких резких движений, к которым уже приготовился Гао ТУ, не последовало. А-Лан просто замер, дыша в такт с Гао Ту. Затем аккуратно без напора прижался щекой к макушке партнёра.       — А-Лан… — заговорил Гао Ту.       — Подожди, — прошептал Вэньлан без приказа, только с усталостью и смирением. — Просто… помолчи минутку.       Он наконец отпустил А-Ту, отошёл в глубь гостиной, снял пиджак, бросил его на стул. Казалось, с него слетела вся показная аура грозного руководителя. Вэньлан подошёл к мини-бару, налил два стакана воды и протянул один Гао Ту.       — Ты был великолепен там, — сказал он просто, глядя на воду в стакане. — Холоден и точен. Как скальпель.       — А ты… там… поцелуй… неужели так необходимо показывать наши отношения? На глазах у всех? — Гао Ту выпил воду, чувствуя, как дрожь в коленях понемногу отступает.       — Да, — ответил Вэньлан без тени сомнения. Он поднял на партнёра глаза. — Посмотри на меня, Гао Ту. Я — альфа. Взрывной, требовательный и, как все думают, нетерпеливый. Я знаю, что ты боишься не меня, а… того, что бывает между альфами и омегами. Потери контроля, животной жажды, насилия…       Он сделал шаг вперёд, но не для того, чтобы схватить, а осторожно прикоснулся пальцами к его щеке.       — Я не собираюсь тебя пугать. И я не собираюсь требовать того, к чему ты не готов. Эта поездка… она нужна в первую очередь, чтобы увидеть тебя не замкнутым скромным омегой. И чтобы ты увидел меня не за столом переговоров.       Вэньлан аккуратно перевел руку на талию А-Ту и прижал его к себе.       — Я никогда не сделаю ничего, что ты не позволишь. — Он нежно прижался к опухшим губам. В этот раз поцелуй превратился в нежнейшие прикосновения, просящие прощения за грубость на танцполе.       Ночью они ограничились ласками и поцелуями. Медленными, исследующими, лишёнными спешки. Вэньлан вёл себя с ошеломляющей бережностью, как будто боялся расколоть хрупкий хрусталь доверия, которое Гао Ту наконец позволил себе. Они говорили. Не о бизнесе и отеле, не о смешной панике менеджеров. А, лёжа в огромной кровати, болтали о пустяках, о школьных шутках и общих знакомых. И смех Гао Ту звучал для Вэньлана дороже любой деловой победы.       Вэньлан целовал его плечи, шею, проходил дорожкой поцелуем по позвоночнику, вдыхая его очистившийся спокойный и теперь абсолютно открытый аромат, и впервые в жизни, не стремился заявить права силой. Ему оказалось достаточно знать, что запах шалфея и горького шоколада теперь только его. Что он может доверять этому омеге так, как не доверял никому в своей жизни.

***

      На следующий день в девять часов и пять минут, после безупречно проведённого и короткого, как приговор, совещания, они вышли из конференц-зала. У центрального входа их ждал автомобиль, но вокруг, на почтительном расстоянии, выстроился почти весь персонал управления во главе с бледным как полотно директором.       Вэньлан шёл стремительной походкой, его лицо привычно превратилось в каменную маску недовольства. Он уже составлял мысленно план кадровых перестановок. Аура альфы-хозяина, разгневанного на нерадивых слуг, била волной, заставляя даже бет потупить взгляды.       А рядом, всего на полшага сзади, шёл Гао Ту. Спокойный, собранный, с лёгкой, едва заметной улыбкой в уголках губ. Его собственная, тихая аура омеги S-класса не подавлялась, а существовала параллельно. Он нёс планшет, время от времени что-то тихо говорил Вэньлану на ухо, и тот, кивая, отдавал очередной тихий, но чёткий ответ.       — Смотри-ка, — шептала горничная экономке, — господин Гао Ту… он же даже не моргнул, когда председатель так рявкнул на того менеджера по закупкам.       — А вы заметили, — отвечала та, — как господин Шэнь наклонился к нему, когда тот заговорил? Как будто только его одного и слышит среди всего этого шума на совещании. Их взгляды, наполненные благоговением и восторгом, провожали Гао Ту. Вопрос застыл на лицах всего персонала: «Как он это делает? Как он справляется с таким альфой? Как он умудряется не просто выживать рядом с этой стихией, но и… управлять одним лишь взглядом?»       Они не видели ночных разговоров и бережных прикосновений. Они видели только результат: альфу, чей гнев мог стать оружием массового поражения, и омегу, у которого в руках находилась та самая красная кнопка.       Машина тронулась. Гао Ту, глядя в боковое зеркало на удаляющуюся группу склонившихся фигур, наконец позволил себе лёгкий, почти неуловимый вздох облегчения.       — Ну что, — сказал Вэньлан, глядя на него с тем новым, спокойным пониманием в глазах, которое появилось только вчера. — Следующую «деловую поездку» запланируем через месяц на горячие источники? Там, кстати, тоже есть проблемный актив в виде горнолыжного курорта.       Гао Ту встретился с ним взглядом и улыбнулся уже без тени стеснения.       — Я проверю график. Но предупреждаю, — он сделал паузу, и в его глазах блеснула искорка, которая уже попала в разряд обожаемым у Вэньлана, — если там снова окажется свободным только один номер «на медовый месяц», я требую надбавку к своей зарплате. За эмоциональный ущерб!       Вэньлан рассмеялся: низко, глухо, искренне. Машина плавно вырулила на шоссе и направилась к дому.

***

      Лимузин скользнул в подземный паркинг элитной высотки, где располагались квартиры Шэнь Вэньлана и Гао Ту. Забрав небольшие спортивные сумки из багажника пара попрощалась с водителем и направилась в холл. Лифт, обшитый полированным орехом, бесшумно понёс их наверх.       — Добро пожаловать домой, — произнёс Вэньлан, когда двери лифта открылись прямо в просторный холл между четырьмя квартирами, и не дожидаясь ответа потянул Гао Ту к себе в пентхаус, разблокировав дверь отпечатком пальца.       Гао Ту на секунду застыл на пороге, осматриваясь. Пока Вэньлан снимал пальто, взгляд омеги упал на панель управления умным домом. На ней среди прочих опций светилась строчка: «Квартира 8802 — режим «не беспокоить» . Пентхаус под номером 8802 принадлежал Гао Ту. Он вспомнил день, когда получил ключи. Вскоре после завершения официального слияния и передачи Гао Ту тех самых десяти процентов акций Апекс S-Групп. Тогда Вэньлан с невозмутимым видом протянул ему конверт с ключами и документами.       — Логистическая необходимость, — сухо пояснил он. — Ты теперь не просто сотрудник. Ты бенефициар. Твоя безопасность и время — актив компании. Жить в сорока минутах езды в час пик — расточительство.       Гао Ту тогда принял подарок как часть холодного корпоративного расчёта.       — Эту квартиру… — вдруг проговорил он вслух, прогоняя воспоминания, глядя на панель. — Ты купил её для меня, когда я стал акционером. Ещё до того, как мы… начали встречаться. Он обернулся к Вэньлану. Тот стоял у трюмо и снимал запонки. Рассмотреть выражение лица не получилось: Вэньлан опустил голову.       — Да, — ответил он просто, затем поднял глаза, и в них читалась неуверенность. — Ты становился частью Апекс S-Групп на самом высоком уровне. Немыслимо, чтобы ты оставался где-то там, на периферии пригорода, когда мы все втроём живём в этом небоскрёбе. Он сделал шаг ближе, и его голос потерял деловую окраску окончательно.       — Квартиры Шэн Шаою и Хуа Юна рядом с нашими: 8803 и 8804. Та же планировка, только зеркально. Логистическая необходимость. Так удобнее, при удалённой работе мы можем совещаться в любом из четырёх пентхаусов. — Вэньлан улыбнулся. — Хотя Хуа Юн даже не появляется в своём, надеюсь и ты тоже скоро забудешь дорогу в квартиру 8802. Это откровение поразило Гао Ту. За холодной формулировкой «логистическая необходимость» скрывалось нечто большее.       — Получается, — тихо сказал Гао Ту, — ты всё это время… надеялся?       — Не всё время, — поправил Вэньлан. Он подошёл вплотную, и его пальцы осторожно коснулись тыльной стороны ладони Гао Ту. — Надежда появилась после анализа. Надежда, что истинный примет. Инвестиция в недвижимость казалась самым безопасным способом эту надежду выразить.       Он наклонился, и губы едва коснулись виска Гао Ту, вдыхая знакомый, успокаивающий аромат шалфея и шоколада.       — И знаешь, что? — прошептал Вэньлан. — Это лучшая из всех моих инвестиций. Затем он выпрямился, взял Гао Ту за руку и мягко, но уверенно повёл его из прихожей вглубь пентхауса. Тяжёлая, бесшумная дверь позади них медленно и окончательно закрылась, с мягким щелчком врезаясь в косяк.

***

      А в квартире напротив Шэн Шаою кормил Хуа Юна виноградинкой, очищая её от кожуры, заворожённо глядя, как тот медленно жуёт, и думая только о том, как бьётся сейчас второе сердечко где-то там, под ладонью на ещё плоском животе мужа.       Виноград стал культом, религией и основной статьёй расходов в доме Шэн Шаою. Хуа Юн поглощал его тоннами. Зелёный, чёрный, без косточек, кишмиш, дамские пальчики, винные сорта — всё шло в ход. Холодильник напоминал виноградную лавку, а Шэн Шаою лично проверял поставки на предмет идеальной сладости, кислости, вязкости и размера ягод. У Юна только эта единственная причуда проявилась. И Шаою поощрял её безоговорочно, радуясь, что хоть что-то не вызывает у мужа приступов тошноты.       Токсикоз не давал покоя вот уже пять недель, с того одновременно и злополучного, и счастливого утра, когда они узнали о беременности. Шаою перестал использовать какой-либо парфюм: на все его любимые одеколоны Юн бледнел, кривился, зажимал рот рукой и выбегал из комнаты. Все баночки в срочном порядке перекочевали в кабинет, а Шаою старался лишний раз даже около коллег не находится.       А двадцатого июля на двенадцатой неделе случилось чудо. Утренняя тошнота отступила, словно её и не было. Эмоциональные качели выровнялись. Хуа Юн почувствовал прилив энергии и… чего-то нового. Острого, жгучего, хищного. Потребность в защите и пассивности, владевшая им первые месяцы беременности, куда-то испарилась. Вместо неё проснулся знакомый, но теперь усиленный в десятки раз инстинкт обладания. Он смотрел на Шэн Шаою и хотел не просто быть с ним. Он хотел взять своё: принадлежащее по праву сильного. Сорвать с пьедестала идеального, трепетного супруга и вновь увидеть в нём того властного, жадного альфу, который когда-то покорил его.       Но Шаою, напуганный первыми сложными неделями, всё ещё обращался с ним как с хрустальной вазой. Их интимная жизнь свелась к невероятно нежным, медленным, до дрожи осторожным ласкам, где главной целью являлось обеспечить комфорт Хуа Юну. Это конечно прекрасно… и невыносимо скучно для внезапно пробудившегося энигмы.       Хуа Юн ничего не сказал мужу об изменениях, а то тот бы сразу потащил его к врачам. Юн затаился и целую неделю играл в уставшего, чуть отстранённого, сосредоточенного на своих «беременных» делах омежку. Он ловил на себе растерянный, немного обиженный взгляд Шаою, который не понимал, что происходит, и лишь удвоил свои усилия по созданию идеального покоя для беременного мужа. А тем временем Хуа Юн готовился.       И вот вечером в пятницу двадцать пятого июля Шаою вернулся с работы гораздо позже обычного. День выдался сложным, совещания следовали одно за другим, а в воздухе витал целый коктейль чужих феромонов: усталых, раздражённых, деловых. Шаою открыл дверь, надеясь увидеть своего избалованного, капризного и бесконечно любимого беременного мужа, которого он так привык находить на диване в окружении подушек с чашкой чая и требованием массажа ног. Вместо этого господина Шэна встретил полумрак, мерцание сотен свечей и томный, сладкий аромат, в котором смешались дорогие духи, воск и… виноград. В пустой тихой гостиной не наблюдалось никаких следов творческого хаоса Хуа Юна. На душе у Шаою ёкнуло странное беспокойство. Он уже хотел позвать, но заметил на столе в кухне тарелку, накрытую крышкой, и рядом стикер с аккуратным почерком Хуа Юна: «Еда на столе, а я в спальне — отдыхаю».       Сердце сжалось от нежности. Даже устав, Хуа Юн всегда заботился о нём. Шаою быстро проглотил ужин, мыслями находясь уже в спальне. Он представил, как найдет мужа сонного и мягкого, которого хотелось спрятать от всего мира.       Убрав тарелки в раковину, он направился в комнату и замер на пороге. Хуа Юн действительно находился там: стоял в центре спальни. Не в привычной домашней одежде, а в розовом шёлковом халате, под которым угадывались лишь соблазнительные ещё пока стройные контуры тела. Растрёпанные волосы и хищная, предвкушающая улыбка кричали громче любых слов: Шаою ждёт сюрприз.       — Добрый вечер, господин Шэн, — пропел низким бархатным голосом Юн.       — Юн, я думал ты спишь? — Шаою сбросил пиджак на пуфик.       — Я не сплю, — Хуа Юн медленно подошёл к нему, взяв с низкого столика веточку идеального чёрного винограда, — а наш малыш перешёл во второй триместр. В следствии чего таксикоз пропал, а либидо повысилось… — он провёл виноградиной по своим губам, не отрывая взгляда от Шаою, — …я не хрустальная ваза, а энигма.       Как только их взгляды встретились, Хуа Юн сделал ещё шаг навстречу. Шаою уже успел стянуть запонки и галстук и расстегнул жилет, как вспомнил. Запахи. Чужие, навязчивые, деловые ароматы, въевшиеся в кожу и одежду после целого дня в толпе. Он не мог принести чужие феромоны в их спальню, не мог позволить даже тени постороннего вторгнуться в такой важный момент. «Беременным можно всё, а партнёрам нужно заботиться о самочувствии с удвоенной силой», — пронеслось в голове.       — Подожди, — Шаою остановил приближающегося к нему мужа мягким, но решительным жестом ладони, видя, как тот замер, а в его глазах промелькнуло недоумение и тут же зарождающаяся обида. — Секундочку.       Не объясняясь, Шаою быстро прошёл в ванную, включил душ и буквально смыл с себя весь этот долгий день: усталость, стресс и, самое главное, навязчивый шлейф чужих феромонов. Он должен пахнуть только своим для своего мужа.       Обернувшись полотенцем вокруг бёдер, он вышел в спальню, ожидая увидеть там все ту же обворожительную картину. Но комната оказалась пустой. Шаою нахмурился натянул домашние брюки, вышел в гостиную и застыл на пороге, застигнутый премилой и бесконечно трогательной картиной.       Его любимый муж, грозный и могущественный Хуа Юн, сидел не на диване, а на его широком подлокотнике, отвернувшись к окну. Настолько неудобная и неестественная поза, особенно для человека в его положении, выдавала все эмоции энигмы с потрохами: плечи напряжены и слегка подрагивали. Но самое главное — профиль Юна. Нижняя губа, та самая, чувственная и капризная, обиженно выдвинута вперёд, как у ребёнка, которому отказали в конфете. Он дулся. Дулся так искусно, что у Шаою тут же растаяло сердце.       — «Ну конечно», — с нежностью подумал Шаою, подходя ближе. — «Беременным можно всё. И обижаться на невнимание в первую очередь».       Он обнял сзади хрупкие плечи и прижался губами к шее, к тому месту, где пульсировал смешанный аромат феромонов Юна и их домашнего уюта.       — Прости, — прошептал он. — Я просто не мог прикоснуться к тебе, пока пах офисом.       — Ты меня оттолкнул, — прозвучало глухое, полное драмы обвинение.       Шаою не стал спорить. Он просто продолжал целовать его шею, мочку уха, уголок той самой надутой губы, чувствуя, как напряжение медленно уходит из плеч под его ладонями. Хуа Юн наконец обернулся, его взгляд из обиженного перетёк в томный и требовательный. После пары глубоких, сладких поцелуев он окончательно оттаял: в глазах снова вспыхнули знакомые искорки.       — Ладно, — сдался Хуа Юн, но в его тоне звучала не капитуляция, а вызов. Он взял Шаою за руку и повёл не в их главную спальню. — Пойдём.       Он повёл мужа во вторую спальню, ту самую комнату, которая раньше служила «клеткой» для Юна. А теперь становилась чем-то новым, важным для них обоих.       Вся комната оказавсь уставлена безопасными светильниками. А кровать застелена тёмно-бродовым шёлковым постельным бельём. Хуа Юн подготовился к приходу мужа.       И сейчас он мягко толкнул Шаою на кровать, затем опустился на колени между его ног, взял ещё одну виноградину с тумбочкида-да виноград в этом доме на каждой горизонтальной и не очень поверхности, медленно, игриво провёл ею по линии губ Шаою, затем опустил ниже, по шее, ключицам. Его глаза смеялись, в них горел вызов и недвусмысленное желание. И когда Юн, наконец, с тем же игривым, невероятно возбуждающим видом, взял ягоду в рот, наклоняясь, как будто собираясь повторить тот путь уже губами и языком, Шэн Шаою не выдержал.       Все его тревоги, осторожность, напряжение последних недель взорвались одним стремительным движением. Он рывком притянул Юна к себе, выхватил ту самую виноградину прямо из его полуоткрытого рта зубами, прожевал и проглотил её, и впился в губы мужа страстным, жадным, давно забытым поцелуем. В поцелуе встретились и облегчение, и ответ на вызов, и дикое, первобытное желание, которое Шаою так старательно подавлял.       — Ты… — прошептал он, отрываясь на секунду, его дыхание сбилось, а глаза горели тем самым огнём, по которому скучал Хуа Юн. — Ты маленький чудовище. Ты специально?       — А ты соскучился по-настоящему? — задыхаясь, улыбнулся ему в ответ Хуа Юн, его пальцы уже развязывали пояс халата. — Покажи.       И Шэн Шаою показал. Больше никакой осторожности. Только страсть, жар, и властное, ответное обладание. Розовый шёлк стал свидетелем того, как два доминанта, наконец-то сбросившие оковы страха и чрезмерной заботы, вновь сошлись в яростном, сладком противостоянии, где виноград лишь прелюдия к гораздо более изысканному пиршеству. Второй триместр, как выяснилось, открывал не только новые медицинские перспективы, но и возрождал былой, неукротимый пыл. И оба супруга этому безмерно обрадовались. Поцелуй стал началом стремительного, яростного танца, в котором вся накопившаяся нежность последних недель переплавилась в жгучую, нетерпеливую страсть.       Шэн Шаою, отвечая на вызов, потянулся к одежде мужа, но его пальцы, дрожащие от возбуждения, казались слишком медленными. Хуа Юн, хищно улыбаясь, отстранил его руки от своего халата.       — Нет-нет, муж, — прошептал он властным и соблазнительным голосом. — Ты слишком торопишься. Всему своё время.       Тогда Шаою потянулся к резинке своих брюк, пытаясь избавиться от последней преграды и перейти уже к самому интересному. Но Хуа Юн легко, решительно шлёпнул его по запястью. Не больно, но достаточно, чтобы заявить: сегодня правила диктует он.       — Непокорный, — выдохнул Шаою с улыбкой без протеста. В глазах читался азарт. Согласие. Он давно, очень давно хотел отдать контроль, довериться полностью, ощутить на себе всю мощь и власть своего энигмы.       Уловив жаждущий взгляд, Хуа Юн улыбнулся ещё шире. Его пальцы нашли пояс своего розового халата. Ловким, отработанным движением он вытянул его из шлёвок и, прежде чем Шаою успел что-то понять, обвил шёлковой полосой запястья мужа, затянув тугой, но не болезненный узел. Второй конец он перекинул через панельку в спинке кровати и затянул, мягко приподняв руки Шаою над головой.       Шэн Шаою потянул запястья на себя, проверил связку и улыбнулся: он может легко развязать шёлковый узел одним махом. Юн оставил ему путь к отступлению. Но Шаою позволит ему всё: он расслабился, откинул голову на шёлковую подушку, а его взгляд, полный доверия и вызова, прикипел к Хуа Юну. Господин Шэн принял правила. Юн замер на мгновение, любуясь картиной: его могущественный альфа, лежащий в покорной позе, связанный его собственным поясом, с тёмным, голодным взглядом. Это зрелище сильнее любого афродизиака.       Юн наклонился и стянул остатки одежды с мужа, позволяя Шаою увидеть, что под распахнутым халатом на энигме нет ничего. Затем опустился между его ног и взял Шаою в рот без лишних прелюдий, глубоко, влажно, с таким точным знанием каждого чувствительного места, что у того перехватило дыхание. Язык Хуа Юна работал безжалостно и в то же время искусно, волны наслаждения накатывали одна за другой, вырывая у Шаою сдавленные стоны.       Шэн Шаою выгнулся, его мышцы напряглись, пальцы сжались в кулаки в шёлковых путах. Он оказался на грани, каждое прикосновение губ и языка уносило его всё дальше. И именно в этот момент, на самом пике, когда Шаою уже практически срывался, Хуа Юн замедлился, выпустил возбуждение Шаою, оставив трепещущим и пульсирующим, и потянулся к прикроватной тумбочке, где стояло заранее приготовление масло с лёгким ароматом сандала. Его влажные, смазанные пальцы вернулись к Шаою. Левой рукой он продолжал ласкать, поддерживая высокое напряжение, а правой… правой он готовил мужа для себя.       Подушечка большого пальца, смазанная тёплым маслом, надавила на тугое мышечное кольцо. Напряжение, лёгкий шок, а затем медленное, неумолимое давление. Хуа Юн вошёл в него пальцем всего на одну фалангу, замер, позволяя телу Шаою приспособиться. Его взгляд не отрывался от лица мужа, считывая каждую эмоцию.       Шэн Шаою зажмурился. Новые, непривычные ощущения немного напрягали и безумно возбуждали из-за осознания кто их делал.       — Господину Шэну, нравится? — тихо спросил Хуа Юн, начиная медленные, пульсирующие движения.       — Да… — выдохнул Шаою, открывая глаза полные принятие и тёмного, ответного желания. — Продолжай.       И Юн продолжил: добавил ещё немного масла, углубился, осторожно растягивая, подготавливая, никогда не забывая о другой руке, которая доводила Шаою до безумия. Эта сложная, изощрённая пытка наслаждением, где Юн готовил мужа к тому, чтобы принять его полностью, отдаться ему в новой, перевёрнутой роли, где энигма брал, а альфа с благодарностью отдавался.       Когда Хуа Юн почувствовал, что тело Шаою достаточно открыто, податливо и жаждет большего, он медленно, с бесконечной нежностью, скрывающей стальную решимость, вынул пальцы, замер на миг и посмотрел на Шэн Шаою: на его растрёпанные волосы, на полуоткрытый рот, на глаза, в которых плескалась буря из доверия, предвкушения и тёмного, ответного голода. Шёлковый пояс на запястьях блестел в свете свечей.       Тут на подкорке в голове Юна пронеслись сухие слова курирующего его врача: «Энигма даже беременный всё ещё способен к оплодотворению партнёра любого пола без сцепки и независимо от гона и течки». Сейчас не время для таких рисков, поэтому рука потянулась к прикроватной тумбочке, где среди прочего лежала маленькая, незаметная коробочка. Он быстрым уверенным движением разорвал упаковку и растянул защиту по всей длине своего возбуждения.       Затем Юн вернул всё внимание Шаою. Его плавные, неспешные, абсолютно контролируемые движения на остриё возбуждения медленно, неотвратимо надавили. Аккуратно, сантиметр за сантиметром, давая телу альфы приспособиться к вторжению, к растяжению, к самому факту того, что его заполняют. Энигма замер, полностью погрузившись, чувствуя, как внутренние мышцы Шаою судорожно сжимаются вокруг него, а затем начинают расслабляться, принимая его.       Для Шэн Шаою мир сузился до одной точки с ошеломляющим ощущением: непривычным, властным, невероятно интимным. Он чувствовал каждую пульсацию внутри себя, каждое микродвижение Хуа Юна. И это оказалось… невообразимо хорошо.       Хуа Юн двигался медленно, глубоко, с таким точным расчётом, чтобы каждый толчок задевал ту самую чувствительную точку внутри, о существовании которой Шаою знал, но не ощущал никогда на себе. Волны наслаждения, отличного от всего, что он знал, растекались из самого центра, заставляя стонать и бессильно дёргать связанными запястьями. А потом пришли феромоны.       Тёмный, пряный, неуловимый аромат призрачной орхидеи. Он возбуждал, обволакивал Шаою, проникал в лёгкие, в кровь, в сам мозг, сбивая все защитные барьеры, растворяя последние остатки контроля. Эти феромоны не требовали подчинения, а обещали наслаждение, дразнили, доводили до безумия, заставляли тело Шаою отвечать с такой силой, что ему казалось, будто он вот-вот рассыплется на молекулы.       — О, да… — вырвалось у него хриплым, разбитым голосом. Он сейчас не могущественный босс Апекс S-Групп, а связанный довольный и доведённый до пределов выносливости властью своего партнёра муж. — Пожалуйста, Юн, ещё…       Хуа Юн услышал мольбу, и в его глазах вспыхнул триумф. Он ускорился: движения стали более резкими, требовательными, но не теряли точности. Каждый толчок ударял прямо по нервным центрам Шаою, а феромоны энигмы густели в воздухе, превращаясь в почти осязаемый туман возбуждения.       Шэн Шаою закинул голову назад, его тело выгнулось в тугую дугу. Он скулил, низко, по-звериному, не в силах сдержать эти звуки. Он просил. Просил больше, быстрее, сильнее. Он находился полностью во власти энигмы, и это самое освобождающее и возбуждающее ощущение в его жизни.       — Я люблю тебя, — наклонившись к уху, прошептал Хуа Юн, чувствуя, как Шаою приближается к краю, — Полюбил… когда ты спас меня из ада семьи Хуа. Правда, вырвавшаяся наружу в самый уязвимый и открытый момент. Правда о том дне в стране П, о безысходности, о слезах, и о высокомерном, прекрасном альфе, который тогда не прошёл мимо и бросил спасательный круг в его личный ад.       Слова стали для Шэн Шаою последним, сокрушительным ударом. Они смешались с феромонами, с каждым глубоким толчком и проникли глубже любого прикосновения. Это стало последней каплей. Признание в любви, рождённой в отчаянии, и выстраданной, смешалось с физическим экстазом и властной нежностью. Шэн Шаою с протяжным стоном рухнул в пучину оргазма. Тело выгнулось, внутренние мышцы судорожно сжались вокруг Хуа Юна, вырывая у того низкий, торжествующий финальный стон.       Они рухнули на шёлковые простыни и попытались восстановить дыхание. Шёлковый пояс всё ещё держал запястья Шаою, и Хуа Юн потянулся к узлу чтобы освободить мужа, вернуть ему контроль и завершить раунд. Но руки отстранились.       — Оставь, — прошептал Шэн Шаою, не открывая глаз, его хриплый голос стал властным. — Пока… оставь.       — Извращенец, — хихикнул Юн.       — От такого же слышу, — Шаою кивнул на виноград. Он не хотел, чтобы смесь уязвимости, доверия и полной принадлежности заканчивалась так быстро. Хуа Юн понял, кивнул, обвивая его руками и прижимая к себе. Они лежали сплетённые, слушая, как бьются их сердца, постепенно замедляясь, приходя в унисон.       Через некоторое время Шэн Шаою открыл глаза и посмотрел на потолок, окрашенный в оранжевые блики десятка светильников.       — Правда? — спросил он тихо. — Что полюбил тогда… в парке?       Хуа Юн усмехнулся, его губы коснулись плеча Шаою.       — Да, — ответил Юн просто. — Но это была не вся правда. Ты видел жертву. Сломленного омегу, затуманенного подавителями. Это не было игрой с моей стороны. Это моя реальность: вся моя жизнь до тебя.       Он сделал паузу, и в его голосе впервые зазвучала та самая усталость, которую он так долго скрывал.       — Я вырос, зная себя как омегу. Слабым, уязвимым, собственностью семьи Хуа. Меня окружали старшие братья-альфы, для которых я лишь разменная монета в их играх за влияние. Подавители были моим щитом и тюрьмой одновременно. Способом сделать меня незаметным, управляемым, не представляющим угрозы. Я не притворялся. Я и был той «сломленной куклой». До встречи с тобой.       Шэн Шаою слушал, не отрывая от него взгляда. В его памяти всплывал образ из парка: пустой взгляд, почти отсутствующий запах… не притворство, а настоящая боль и подавление. Он легко освободился от пояса и прижал мужа к себе, защищая.       — Но в той встрече есть доля и моего выбора, — продолжил Хуа Юн, его голос окреп. — Когда отец заговорил о союзе с Шэнами, о том, что нужно отдать «лучшего омегу»… все в семье смотрели мимо меня. Мои братья-альфы уже видели, как подсовывают шестого или десятого брата, которых у них получилось сломать, и управляют состоянием сами. А тут — я. Единственный, кто оказался «свободным». Они давили все полгода. Пытались сломать, я подыграл и показал ту сломленность, которую они ждали с моего пятилетия. Ведь я помнил одиннадцатилетнего мальчика, который в этом же парке когда-то столкнулся с тремя моими братьями, которые решили «проучить» младшего. Ты не испугался их, не убежал. Ты просто встал между нами. Не полез драться, но посмотрел на них с таким холодным, взрослым презрением, что стал тогда символом силы. И когда появился шанс быть рядом с тем, кто вырос из того мальчика… я ухватился за него. Даже если это означало навсегда остаться в роли тихого, подавленного омеги в тени великого Шэн Шаою.       Он открыл глаза, и в них теперь горел не холодный расчет, а горькая, выстраданная решимость. А Шэн Шаою лежал, переваривая услышанное. Деталь с братьями щелкнула в памяти. Три надменных подростка и маленький, испуганный мальчик… Он и правда просто не мог пройти мимо.       В комнате повисла тишина, наполненная гулом этой горькой и прекрасной правды.       — А потом мы узнали правду, — прошептал Шэн Шаою, его пальцы сжали запястья Хуа Юна. — Что ты не омега, а энигма. И вся эта боль, подавители, братья…       — Были моей тюрьмой, — закончил за него Хуа Юн. — И знаешь, что? Я ни о чём не жалею. Потому что эта тюрьма привела меня сюда. К тебе.       Шэн Шаою посмотрел на Юна, и в глазах вспыхнуло не изумление, а глубокая, бездонная нежность, смешанная с болью за все те потерянные годы и с гордостью за того мальчика, который вырос в такого сильного человека прямо рядом с ним.       — Знаешь, — наконец проговорил Шаою, — я всю жизнь искал искренности. Ненавидел фальшь и семейные игры наложниц отца и его бастардов. И я думал, что наш брак… это вершина лживых игрищ. Оказалось, я слепой. Самая глубокая искренность, самая упрямая надежда все эти годы находилась прямо передо мной. В человеке, который через боль, унижение и страх, стать моей силой.       Хуа Юн тихо с облегчением рассмеялся, притянул мужа к себе и поцеловал в уголок губ. И в свете электрических свечей они лежали, сплетённые телами, историей и шёлковым поясом, который теперь связывал не запястья, а две судьбы. Одна — уставшего наследника, искавшего искренности в мире фальши. Другая — того, кто нёс свою искренность как тлеющий уголёк сквозь годы холода и подавления.