Идеальный субстрат

Дверь её комнаты закрылась с глухим щелчком, и Саша позволила себе рассыпаться. Она осторожно, будто боялась разбудить спящего зверя в своей груди, опустилась на край койки. Тишина комнаты, нарушаемая лишь гулом вентиляции, давила на уши после звенящей тишины кабинета доктора Херберта. ‎Мозг, отболевший и освобождённый от острых спазмов, начал работать с холодной, пугающей ясностью. Она думала обо всëм и сразу. Обдумывала каждый шаг, каждое слово. ‎Он проводит на мне испытания. ‎Мысль прорезала сознание с леденящей ясностью. Она не пациентка. Она – механизм на испытательном сроке. Живой, дышащий образец для его безумных технологий. ‎Этот "Физико-эмоциональный стабилизатор" не для её защиты. А для чего тогда? Для сбора данных? Её кости, мышцы, органы, сосуды – всего лишь показания в его таблицах? Что она вообще делает, если не укрепляет тело? ‎И эта штука… она привязала еë к нему на поводок. Любая поломка, любой сбой – и инстинкт, сильнее разума, гнал девушку в лабораторию. Только его пальцы знали, как успокоить жужжащего зверька в её груди. Он создал не просто имплант. Он создал идеальную зависимость. Физиологическую необходимость в творце. ‎Горькая волна возмущения подкатила к горлу. ‎— Чëртов немчура... — сдавленным шëпотом вышло у неë сквозь зубы. ‎Она всегда полагалась только на себя. Выживала сама, даже до работы на RED. А теперь её благополучие, её функциональность зависели от капризов безумного учёного в запачканном халате. Это было хуже любой травмы. Это было посягательство на саму её автономность. ‎И ещё один вопрос сверлил мозг: Как он узнал про свидание? ‎Она никому не говорила. Да и когда это могло случиться? Скаут, конечно, мог проболтаться, но в тот момент, в ресторане, они были одни. А Мистер Херберт сказал: "Вы решили протестировать прототип на танцполе?". Слишком точно. Слишком… осведомлённо. Будто он видел. Или слышал. ‎И тогда её мысли наткнулись на самое тёмное, самое пугающее. На тот голос. Чужой, властный шёпот в уголке сознания, который прозвучал так ясно в его кабинете. Голос, который знал, что нужно довериться. Который, казалось, подсказывал, что делать. Голос, звучавший под аккомпанемент жужжания в груди. ‎Это не бред. Это часть устройства. ‎Ужас, тихий и всепоглощающий, начал разливаться по жилам. Он вживил ей не только кусок металла. Он вживил кусок чего-то ещë. Того, что могло контролировать еë. Механизм был не просто в кости и мышцах. Он как-то доходил до еë головы. ‎От этой каскадной лавины выводов, каждым из которых можно было подавиться, в груди вспыхнул страх сублимировавший в ярость. Злость – глухая, беспомощная, направленная внутрь – на собственную слабость, на доверчивость, на эту жужжащую железяку. Ярость искала выхода. Её кулак, сжатый до побеления костяшек, со всей силы обрушился на поверхность белой бетонной стены около кровати. Грохот разнёсся по тихой комнате, заставив вздрогнуть даже её саму. Накатившая волна ярости ушла назад, но вернулась болевыми ощущениями и кровоточащими ссадинами на костяшках. ‎Через минуту прозвучал низкий, спокойный, узнаваемый голос: ‎— Хей, всё нормально там? ‎Инженер. Прежде чем она успела ответить, дверь приоткрылась, и в щели показалось его лицо в очках и с каской, с озадаченной складкой между бровей. ‎— Саш? Всë в порядке? – Он зашёл, оглядывая комнату, его взгляд остановился на её сжатом кулаке с красными от крови пятнами и бледном, искажённом внутренней бурей лице. ‎В тот же миг её захлестнуло дикое, всепоглощающее желание выговориться. "Дэл, тут что-то не чисто. Этот фриц вживил мне в грудь какую-то штуку, она жужжит, она болит, и я слышу голос в голове". Дэл был одним из немногих, кто хорошо с ней общался. Он бы понял. Он бы помог. ‎Но прежде чем первое слово сорвалось с губ, изнутри, из самой глубины, где пряталось чужое присутствие, прозвучало предупреждение. Не слово – ледяной импульс, чёткий и неоспоримый, как удар тока: "МОЛЧИ. ЭТО НЕ ЕГО ДЕЛО". ‎И тут же, словно в подтверждение приказа, левая грудная мышца, та самая, что обвивала имплант, сжалась в тугой спазм. Это не было похоже на боль при вылетевшем контаке механизма. Это было похоже судорогу мышцы, после долгого плавания. Она ахнула, инстинктивно согнувшись, схватившись за грудь. Еë голову пронзила мысль «Опять?!», а после – остояние полного непонимания, ведь доктор Херберт обещал, что впредь всë будет нормально. ‎— Эй! – Дел сделал шаг вперёд, его спокойствие сменилось мгновенной тревогой. — Что с тобой? ‎Его руки потянулись к ней. Взяв еë за плечи, Инженер обеспокоенно стал искать еë взгляда, но она отшатнулась, будто от огня. Голос в голове громко шептал, предостерегая. Боль была рычагом управления. ‎— Н-ничего, – прошептала она, с трудом расправляя плечи, стараясь дышать ровно. — Старые… старые травмы. С Манхэттена. Заживают… иногда дают о себе знать. ‎— Травмы? – Дэл не отводил проницательного взгляда. — Какие травмы? Ты же не жаловалась на них уже пару дней. Это что-то с шеей? Давай-ка я хрустну разок, как умею... ‎— Не надо! – её ответ прозвучал резче, чем она планировала. Она видела, как он слегка отстранился. Взяла себя в руки, заставила голос звучать ровнее: — Я сам себе медик, так что разберусь. Да к тому же я… я наблюдаюсь у доктора. У мистера Херберта. Он в курсе. Он всё контролирует. Не о чем беспокоиться. ‎— У Людвига? – повторил Дэл, и в его голосе зазвучала нотка чего-то твёрдого, настороженного. — Что-то он слишком часто стал всплывать в наших разговорах, не думаешь? Саш, я понимаю, что ты с ним в лаборатории двадцать четыре на семь, но даже при этом условии ты видишься с ним слишком часто. Ты как сейчас? Это всë от тех обследований, что ты упоминала? Ты всë таки на них ходила? Выглядишь после них ты, по правде говоря… нездорово. ‎Он попытался снова. Мягко, но настойчиво: "Расскажи. Что за обследования? Что он тебе колет, что вводит?". ‎Но она отнекивалась. Уходила от ответов. Говорила об общих анализах, о профилактике. Каждое её слово было ложью, и она видела, как в глазах Дела сначала теплилась забота, затем проступало разочарование, а потом – холодная, аналитическая отстранённость. Он видел стену. И он не был тем, кто ломится в запертые двери без приглашения. ‎— Ладно, – наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала усталая покорность. — Если ты так говоришь. Но если что… моя дверь всегда открыта. И я в быстром доступе. И мои инструменты тоже. Для всего. ‎Он ушёл, закрыв за собой дверь. И снова наступила тишина, теперь отягощённая ещё и горечью отчуждения. Она сама оттолкнула человека, который мог помочь. По приказу голоса в голове. По велению боли в груди. ‎Саша медленно улеглась на кровать, уставившись в потолок. Боль утихла, оставив после себя фантомное давление. Жужжание вернулось – ровное, монотонное, успокаивающее, как колыбельная для робота. ‎И голос вернулся. Тот самый. Но теперь он не приказывал. Не предупреждал. Он… говорил. Спокойно. Почти задушевно. Говорил на отвлечённые темы: о частоте пульса, об оптимальном напряжении в мышцах, о химическом составе крови. Сухие, безличные данные. Будто читал вслух техническое руководство к её же собственному телу, приучая к своему присутствию. ‎Она лежала и слушала. Лежала неподвижно, слушая этот внутренний монолог. И понимала, что граница между ней и устройством, между её мыслями и  голосом, становится всё тоньше.