Идеальный субстрат

Утро началось с гула. ‎Не с сирены и не с голосов в коридоре, а с низкого, ровного жужжания, исходящего изнутри её собственной грудной клетки. Физико-эмоциональный стабилизатор. Он работал, как часы. Как часть её. Саша открыла глаза, и первым делом её рука потянулась к ключице, к месту, где под кожей скрывался тусклый металл и свёрнутые провода. ‎Она встала с кровати на автомате, движения её были точными, экономичными. Подошла к крошечной раковине в углу комнаты, плеснула в лицо ледяной воды. В зеркале на неё смотрела бледная женщина с тёмными кругами под глазами и собранными в тугой, безупречный узел волосами. Лицо медика команды RED. Лицо… его коллеги. ‎ ‎И тогда, глядя на это отражение, она вспомнила. ‎Вспомнила не звук, а его отсутствие. Глушилка Дэла. Ту оглушительную, щемящую тишину в собственной голове. Тишину, в которой не было фонового гула, ничьего голоса, оценивающего её каждый вздох. Тишину, в которой она была просто Сашей. Испуганной, сломленной, но – своей. ‎Её пальцы, уже привычно потянувшиеся, чтобы поправить выбившуюся прядь волос так, как это делал он (лёгким движением от виска к затылку), замерли в воздухе. Сердце стукнуло раз, другой, и имплант под кожей ответил едва уловимым изменением ритма жужжания, будто спросил: "В чём дело?". ‎Она резко опустила руку. Потом, уже сознательно, медленно, собрала волосы по-другому – так, как делала это всегда, годами, ещё до "Манн Ко", до войны машин, до него. Чуть небрежнее, чуть свободнее. Это было маленькое, никому не видимое восстание. Первый осознанный акт саботажа против внедрённой программы. ‎— Игра, – прошептала она своему отражению. — Теперь надо играть. Ты – идеальный механизм. Стабильный. Послушный. Синхронизированный. Помни об этом. ‎ ‎Лаборатория встретила её стерильным холодом и запахом озона. Она погрузилась в работу, как в броню: карты, отчёты о потерям, инвентаризация медикаментов. Цифры и факты были безопасны. В них не было места для "когнитивного диссонанса" – термина, который он так любил. ‎Он появился беззвучно, как всегда. ‎— Fräulein, доброе утро. — Людвиг стоял в дверях, поправляя очки. В его руке был планшет, а взгляд был пристальнее обычного. — Перед процедурой проверки – вопрос. В последние сутки вы отмечали нехарактерные сбои в работе импланта? Кратковременные потери фонового сигнала, искажения восприятия? ‎Вопрос прозвучал не как любопытство, а как диагност, ищущий конкретный симптом. Саша почувствовала, как по спине пробежал холодок. Глушилка. Он что-то заметил? ‎— Нет, доктор Херберт, – ответила она, голос ровный, профессионально-плоский. Никаких эмоциональных вибраций. — Система стабильна. Субъективных аномалий не зафиксировано. ‎— Хм. – Он вошёл в лабораторию, положив планшет на стол. — Это любопытно. Графики с дистанционного мониторинга показывают микроразрывы в сигнале вчера вечером. Крайне короткие, на грани погрешности. Возможно, сказывается нестабильность одного из компонентов в партии, полученной от нашего… коллеги с BLU. – Он произнёс это с лёгким презрительным искривлением губ. — Его "улучшенные" провода всегда были источником ненужного шума. Ох, ну почему же они в то же самое время, так хороши... Но мы должны быть уверены. Перейдём к очной проверке соматической интеграции. Пожалуйста, на кушетку. И сними верхнюю часть униформы. ‎ ‎Приказ был отдан спокойно, как само собой разумеющееся. И "Внешняя Саша" подчинилась ему с той же безличной эффективностью. Движения были механическими: расстегнуть халат, снять блузку, лечь на холодную клеёнку. Холод заставил кожу покрыться мурашками. ‎Это просто медицинская процедура, твердила она себе. Осмотр. Ничего более. ‎Но внутри, в той части, что помнила тишину, "Внутренняя Саша" сжималась в комок от стыда и унижения. Это было насилие, облечённое в форму протокола. ‎Его пальцы коснулись кожи возле импланта. Прикосновения были холодными, точными, без намёка на что-либо, кроме научного интереса. Он надавливал, проверяя отёчность, температуру, реакцию тканей. ‎— Заживление первичное завершено, – констатировал он. — Рубцовая ткань формируется в пределах нормы. Болевая чувствительность? ‎— Минимальна, – отчеканила она в потолок. ‎И тогда его палец скользнул в сторону, от импланта, к верхней части её плеча. Туда, где на бледной коже белел старый, почти невидимый шрам – память от давнего осколка, ещё с той, человеческой войны. ‎Палец замер на нём. И это прикосновение было уже другим. ‎Оно не исследовало. Оно… вспоминало. Или проверяло память. ‎— Интересно, – тихо произнёс Людвиг, и в его голосе впервые за весь осмотр прозвучала капля чего-то личного. — Реакция тканей на травму разной этиологии. Совершенно разные паттерны. Твоë тело… прекрасный архив, Fräulein. ‎Он поводил подушечкой пальца по шраму – медленно, почти ласково. ‎Диссонанс разорвал её изнутри. "Внешняя Саша" лежала недвижно, её дыхание оставалось ровным, лицо – каменным. Но "Внутренняя Саша" металась в панике. Это был не осмотр. Это было нарушение границы, прощупывание её прошлого, её боли, её личного, под видом науки. Отвращение подкатило комом к горлу. Она почувствовала, как всё её существо хочет дёрнуться, отпрянуть, сбить эту холодную, цепкую руку. ‎Нельзя. ‎Она впилась взглядом в трещину на потолке, сосредоточившись на ней до боли в глазах. "Трещина. Два сантиметра. Расходится к краю. Штукатурка. Пыль". ‎Мозг лихорадочно цеплялся за нейтральные детали, строя барьер между собой и происходящим. ‎Людвиг, наконец, убрал палец. Он повернулся к мониторам, где мерцали графики, считанные с датчиков, прикреплённых к её телу. ‎— Идеальная синхронизация, – пробормотал он с оттенком торжества в голосе. — Вегетативные показатели стабильны. Никаких признаков стрессовой реакции на тактильный стимул. Феноменально. ‎Он записывал что-то в планшет, его спина была к ней. Саша позволила себе сделать тихий, глубокий выдох. Она выдержала. ‎ ‎Но он не закончил. ‎Обернувшись, он подошёл так близко, что его белый халат коснулся края кушетки. Его взгляд упал чуть ниже – на то место, где тонкая ткань лямки бюстгальтера не скрывала ещё несколько едва заметных, уже заживающих отметин на коже у плеча. Следы "эмоционально-физической интеграции". Его укусы. ‎— Побочный эффект фазы глубокой интеграции, – произнёс он тем же лёгким, почти задушевным тоном, который был в тысячу раз страшнее крика. — Нужно проверить регенерацию нервных окончаний. ‎И его рука снова потянулась к ней. ‎На этот раз прикосновение было откровенным. Пальцы легли прямо на следы, обхватывая трапециевидные мышцы плеча. Он не просто касался. Он ощупывал, с лёгким нажимом, проверяя, как кожа краснеет под его пальцами, как реагируют капилляры. Его дыхание было ровным, лицо – сосредоточенным лицом учёного. Но в этой сосредоточенности была абсолютная, леденящая собственность. ‎Внутри Саши всё кричало. "Внутренняя Саша" рвалась наружу, чтобы ударить, оттолкнуть, закричать. Её тело напряглось до дрожи, которую она отчаянно пыталась подавить. Она чувствовала каждый миллиметр его кожи на своей, каждое движение его пальцев, и это было невыносимо. Она не должна была сглотнуть. Не должна была изменить ритм дыхания. Не должна была выдать ни единым мускулом тот ужас и омерзение, что клокотали внутри. ‎Она заставила себя расслабить плечи. Заставила взгляд оставаться пустым, устремлённым в ту же трещину на потолке. Она стала скульптурой из плоти и кости, идеально пассивным объектом. ‎— Чувствительность? – спросил он, его пальцы всё ещё лежали на её коже. ‎— Тактильное восприятие в норме, – выдавила она. Голос не дрогнул. Это было чудом. ‎Он изучал её лицо несколько томительно долгих секунд, затем медленно убрал руку. ‎— Отлично. Регенерация идёт с опережением графика. Fräulein, ты – выдающийся образец. ‎Он отошёл, давая ей пространство, чтобы одеться. Его спина снова была к ней, но она чувствовала его внимание каждой клеткой. ‎— Сегодняшние данные хороши, но требуют верификации в условиях полного покоя, – сказал он, не оборачиваясь, пока она дрожащими руками застёгивала халат. — Электромагнитный фон базы в послерабочее время слишком нестабилен, особенно с этими сомнительными компонентами. Необходимо встретиться с вами в полночь, когда активность минимальна. Мы проведём углублённый осмотр и калибровку. Но это не сегодня, держи в голове – я назначу встречу. ‎Это не было просьбой. Это был приказ, завёрнутый в вуаль научной необходимости – и теперь с удобным предлогом "нестабильных компонентов от BLU". ‎Саша кивнула, хотя он этого не видел. ‎— Хорошо, доктор Херберт. ‎Она вышла из лаборатории, её шаги были такими же ровными и чёткими, как утром. Она прошла по коридору, зашла в свою комнату, закрыла дверь. ‎И только тогда, в полной, давящей тишине, она прислонилась спиной к холодной стали двери, съехала по ней на пол, обхватила колени руками и, наконец, позволила телу затрястись той мелкой, неконтролируемой дрожью, которую она так яростно подавляла. ‎ ‎Полночь. Углублённый осмотр. Каждое слово звучало как приговор. Она выдержала сегодняшний раунд. Но следующая встреча, в тишине ночи, без свидетелей, грозила стать не проверкой, а чем-то гораздо более страшным. Осуствие чëтких рамок ещë сильнее напрягало. ‎Имплант в её груди жужжал, как торжествующий зверёк, напоминая, кто здесь настоящий хозяин её плоти. И её собственное "Я", едва пробудившееся, снова замирало в ожидании. Диссонанс между тем, кем она была, и тем, кем её заставляли быть, превращался в ледяную тяжесть на сердце, которая была страшнее любого жужжания.