sugar-coated

Дело вот в чем: это не должно значить ровным счетом ничего, эта чертова картина перед его глазами. Просто еще одно обычное зрелище в паддоке. Это просто Оскар, его напарник уже почти три года. Его гоночный комбинезон, как обычно, спущен до пояса, он стоит, скрестив руки на груди, с серьезным выражением лица и внимательно слушает всё, что говорит его инженер Том. Он кивает на данные, задает пару вопросов, указывает на графики. Ландо видит всё это с другого конца гаража. Абсолютно нормальная сцена. То, что происходит почти каждые вторые выходные в жизни Ландо. Что же изменилось? Ну, у Оскара во рту чертов леденец. Красный леденец, если быть точнее. Маленькая белая палочка торчит из его губ, подпрыгивая, когда он мычит или говорит. Каждый раз, когда он вынимает его, просто чтобы его было лучше слышно, за ним тянется эта дурацкая, отвлекающая, граничащая с порнографией ниточка слюны. Она ловит свет, растягивается — и Ландо хочется кричать. Ему хочется умолять его остановиться, потому что как он, черт возьми, должен сейчас соображать? Как он должен концентрироваться? Боже мой. Он не может разобрать ни единого слова из того, что говорит Уилл. Если он выедет на софтах, когда должен быть на медиуме, это будет вина Оскара. Целиком и полностью. И вообще, почему, черт возьми, Арттури ничего не говорит? Или, ну не знаю, гребаный нутрициолог? Это же чистый сахар! Почему он всё еще сосет эту штуку? Почему никто больше не сходит с ума так, как Ландо? Это уик-энд в Монако, им нужно быть осторожными во всем, так почему Оскар вдруг решил, что он теперь парень с леденцом? Это даже не вписывается в его, типа, общий стиль. Ландо моргает, когда перед его лицом щелкают пальцами. — Эй! Земля вызывает Ландо. Оу. Он всё еще говорит. Да. Стратегия шин для Монако. — Мы говорили о шинах для квалификации. Ты же предпочитаешь софт, верно? Ландо кивает, слушая лишь в пол-уха, но правда в том, что он не осознал ни единого слова с тех пор, как Оскар снова обхватил губами эту чертову штуку. Он выглядит несправедливо хорошо. Ландо приходится физически заставлять себя отвести взгляд, пока Уилл не заметил. Пока, не дай бог, Оскар не заметил. Это был бы очень, очень неловкий разговор. Но тут, Оскар мычит в ответ на слова Тома, кивая и вынимая леденец изо рта, чтобы ответить нормально, и Ландо готов поклясться, что видит, как его язык лениво и безмятежно касается сладости. У Ландо едва не подкашиваются колени. Что, блять, вообще происходит? Снова щелчок пальцев у самого уха. — Ландо. — Его голос звучит уже чуть более… ну, чуть менее любезно. — Ты меня вообще слушаешь? Ландо моргает, возвращаясь в реальность, и кивает. Да, слушает. Вроде того. Он пытается. Всё же он пробует заговорить, хотя голос звучит немного хрипло. — М-м, да. — Ландо прокашливается. — Ага, софт. Для, эм, квалификации. Для третьего сегмента. Уилл удовлетворенно кивает, уже возвращаясь к данным, которые Ландо определенно стоило бы слушать, но Оскар подносит гребаный леденец обратно к губам. Его губы смыкаются вокруг него, рука держит белую палочку, и он машинально прокручивает её. Будто это самая обычная вещь в мире. О боже мой. Ландо может не пережить этот чертов уик-энд.

***

Первая практика прошла нормально, правда. Ландо вполне доволен третьим результатом, учитывая обстоятельства. Он отстает от Шарля где-то на 0,320 секунды — с этим можно работать в следующей сессии. Уилл уже что-то объясняет, проводя дебрифинг: где были возможности, что Ландо сделал правильно, а где ошибся. На этот раз Ландо честно старается слушать, изучая графики и настройки, задает правильные вопросы. Он собран. Он профессионал. Он определенно не думает об Оскаре Пиастри. Но тут... Но тут мимо проходит Оскар. На этот раз между губ у него нет леденца, но он держит новый в руках, рассеянно крутя сладость между указательным, большим и средним пальцами. Ландо замечает это и просто знает: как только Оскар развернет обертку, ему конец. И... да. Он больше не слушает Уилла, по крайней мере, не по-настоящему. Он кивает в нужные моменты, надеясь, что этого достаточно, чтобы казаться вовлеченным, будто он всё усваивает. Но его внимание теперь намертво приковано к Оскару, который перешел на свою сторону гаража и начал разбор полетов с Томом. Оскар закончил пятым и уже полностью сосредоточен. Ландо тоже должен быть сосредоточен. Очень, очень должен. Однако он просто не может перестать пялиться на младшего пилота. Его глаза следят за тем, как тот разворачивает обертку — на этот раз леденец оранжевый. Ландо старается не морщиться от цвета, слишком уж символичного на его вкус. И когда Оскар кладет его в рот, оставляя свисать в уголке губ, потому что обе его руки заняты жестикуляцией и указанием на данные, Ландо чувствует, как лицо заливает румянец. Под черным огнеупорным бельем разливается жар — нежелательный, который невозможно игнорировать. Он честно пытается отвести взгляд, но не может, физически не может, поэтому просто продолжает кивать и мычать, уставившись в другой конец гаража, пока пульс гремит в ушах. Чего он не ожидает, так это того, что Оскар перехватит его взгляд. Оскар мгновенно сужает глаза и вопросительно приподнимает бровь. Ландо пытается сделать вид, что всё в порядке, но не может разорвать зрительный контакт. По крайней мере, до тех пор, пока Оскар не вынимает конфету изо рта с характерным звуком чпок, и тогда Ландо шумно выдыхает весь воздух, который задерживал, его плечи расслабляются сами собой. Если Оскар это и замечает, он ничего не говорит, но слегка склоняет голову набок, и его губы беззвучно складываются в идеально четкое: Что?. Ландо без понятия, что ему, блять, ответить. Слава богу, Уилл возвращает его к реальности. — ...И еще, — говорит он как ни в чем не бывало, будто Ландо слушал его всё это время (ну, в каком-то смысле так и было). — Помни, что нужно быть осторожным в шпильке Фэрмонт, ладно? Нам не нужны проблемы. Верно. Ландо кивает в ответ, потому что — да, он не горит желанием запороть шестой поворот. Экран пестрит данными, яркими и давящими, но когда Ландо снова бросает быстрый взгляд назад, просто чтобы проверить, смотрит ли еще Оскар, его напарник уже повернулся обратно к Тому. Он спокоен как никогда, будто ничего и не произошло. Ландо убеждает себя, что он ни капли не разочарован.

***

Окей, ладно. Возможно, Ландо слишком уж зациклился на всей этой истории с леденцом. Возможно, именно это стало причиной его рассеянности во время последней сессии. Во второй практике он даже не пробился в тройку лидеров, что изрядно раздражало — он застрял позади Хэмилтона и финишировал четвертым. Не ужасно, конечно, но и ничего хорошего. А если Ландо планирует обойти Оскара в чемпионате, ему нужно выигрывать эту гонку. Оскар. Это имя набатом стучит в голове, постоянно напоминая о том, как тот выглядел сегодня: белый гоночный комбинезон, спущенный до пояса; черное огнеупорное белье, облегающее фигуру; волосы в полном беспорядке после того, как он стянул подшлемник. Белая палочка между пальцев. Глянцевый круглый леденец, скользящий во рту и обратно, пока он сосал и облизывал его. Внезапно в моторхоуме становится слишком жарко, слишком тесно. Пространство между ними кажется одновременно и крошечным, и бесконечным. Это странно — чувствовать такое по отношению к напарнику. Когда Оскар как бы между прочим просит подбросить его до дома, крутя в пальцах очередной леденец и объясняя, что они живут неподалеку и команде незачем возиться с водителем, Ландо не может вымолвить ни слова. Он просто бросает взгляд на конфету и кивает. Пульс бешено колотится, пока они направляются к его машине.

***

— Ты сегодня какой-то странный. Это первое, что слетает с губ Оскара, стоит им сесть в Porsche Carrera Ландо, и последнему приходится подавлять желание закатить глаза. — Ничего не странный, — бормочет он, хотя звучит это ни капельки не убедительно. Когда он решается бросить взгляд вбок, Оскар уже вскинул обе брови, а в уголке его рта заиграла едва заметная ухмылка. — Что? — протестует Ландо, слишком сильно сжимая руль. — Это правда! Оскар всё еще выглядит скептично — и, честно говоря, справедливо. Ландо и сам понимает, какими странными стали дела в гараже сегодня, даже притом, что он изо всех сил старался делать вид, будто всё идет своим чередом. Но Оскар его знает. После стольких месяцев, проведенных в одном пространстве, общих графиков и безумного количества перелетов, умение считывать друг друга стало неизбежным. Это бесит. И в то же время… нет. Слава богу, что он за рулем. По крайней мере, это дает ему повод не отрывать глаз от дороги и не ловить на себе любопытный взгляд Оскара. — Это из-за того, что не смог выдать нормальный круг? — Очевидно, нет, но Ландо лишь неопределенно мычит в ответ. — Ну, первая практика у тебя была весьма недурной. Пока Оскар продолжает говорить, его слова постепенно тонут в звуке шуршащей обертки. Прежде чем Ландо успевает себя остановить, у него вырывается стон. Боковым зрением он замечает, как Оскар хмурится. — Что? Окей. Он может это замять, если подберет правильные слова. Ландо рискует бросить взгляд на напарника, на новый леденец, крутящийся между его пальцами. На этот раз — желтый. — Не кажется ли тебе, что сахара многовато, приятель? — Ему хочется съежиться в ту же секунду, как слова вылетают изо рта. Ужасный выбор аргумента. Но Ландо надеется, что еще может всё исправить. — Думаю, Арттури не особо обрадуется, увидев у тебя столько конфет. Когда он снова отворачивается к дороге, Оскар просто жмет плечами. — Вообще-то, в них нет сахара. — Его голос звучит немного приглушенно, и Ландо догадывается, что сладость уже зажата между губ. Он клянется себе, что не посмотрит. Ни единого разочка. Самой возможности позорного стояка в собственной машине достаточно, чтобы держать глаза приклеенными к дороге. — И это Арттури мне их показал. Помогает, когда я нервничаю, — небрежно добавляет Оскар. — Ну или когда, знаешь, просто хочется леденцов. Они приближаются к дому Оскара, и Ландо старается не думать о том, насколько хорошо он знает дорогу туда наизусть. — Я бы предложил тебе один, но это мой последний, — говорит Оскар, а затем добавляет почти слишком непринужденно: — Можешь подняться и взять себе, если хочешь. Посмотришь, м-м, понравятся ли они тебе. Оу. К ещё большему отчаянию Ландо, Оскар на этом не заканчивает. Как раз в тот момент, когда Ландо начинает параллельно парковаться, этот знакомый акцент снова ударяет по ушам. — Или, — голос Оскара больше не приглушен. Леденец, вероятно, уже не во рту. — Можешь попробовать этот. Ландо рискует взглянуть, разрываясь между необходимостью следить за парковкой и желанием смотреть на Оскара, и выбирает второе. И вот он видит это: блестящую твердую конфету, покрытую слюной Оскара, прямо перед собой. Тысяча эмоций обрушивается на него разом, и он искренне не знает, не упадет ли сейчас в обморок прямо в машине. Сердце пускается вскачь, а член жалко дергается в шортах — Ландо приходится вспоминать самые ужасные вещи в мире, просто чтобы не сойти с ума. Типа того, как Зак Браун засасывает Тото Вольффа или какое-то подобное дерьмо. Удивительно, но это не особо помогает. Проклятая конфета всё еще там. Маленькая рука Оскара всё еще протягивает её ему, пальцы изящные, ногти чуть длинноваты — они всегда чуть длиннее в гоночные уик-энды. Ландо замечает крошечные родинки на тыльной стороне ладони, ярко-желтый цвет леденца, отблеск слюны, поймавший тусклый свет парковки. Этого слишком много, чтобы переварить. Мозг просто… отключается. И Ландо молится — богу ли, вселенной или кому угодно, кто может слышать, — чтобы никто и никогда не увидел того, что он собирается сделать. Он отключает всякую заднюю мысль, разворачивает корпус, насколько позволяет ремень безопасности, и наклоняется вперед. Пути назад нет с того момента, как его губы смыкаются вокруг конфеты. Всё затихает, становится почти пугающе тихо, если не считать едва слышного, непристойного влажного звука того, как Ландо сосет леденец, и — ох — судорожного вздоха Оскара. Этот звук бьет током прямиком в и без того наливающийся член. Это вряд ли пойдет на пользу, ну, там, трудовой этике или чему-то в этом духе. Тем не менее, он инстинктивно вскидывает взгляд и едва не стонет, обнаружив, что большие карие глаза Оскара уже смотрят на него, а рука всё еще сжимает палочку, будто застыв в воздухе. Вкус? Да, вкусный — определенно не такой сладкий, как он представлял. Искусственный ананас, слабый, но ощутимый. Но больше всего он на вкус как Оскар, и это… черт возьми. Это, пожалуй, самое горячее, что когда-либо с ним случалось, и Ландо приходится бороться с каждым мускулом своего тела, чтобы не… не сорваться прямо здесь. Вместо этого он прикусывает белую палочку, вытягивая её из хватки Оскара и позволяя ей прижаться к щеке, освобождая рот ровно настолько, чтобы говорить четче. — Вкусно, — шепчет он, и его голос звучит глубже и грубее, чем ожидалось. — Но я бы не отказался попробовать красный. Оскар отвечает не сразу. На секунду в груди Ландо вспыхивает паника. Может, он перегнул палку. Может, это была шутка, может, Оскар просто дерзил, а теперь он тут сосет леденец своего напарника, как озабоченный идиот. Матерь божья, а вдруг он просто стебался? Но нет. Он знает Оскара. И что бы он ни видел в этих темных глазах — возбуждение или что-то совсем другое, — это не отторжение. Но это… что-то, совершенно точно. — Вообще-то мой любимый — м-м, оранжевый, — произносит Оскар наконец. Его голос тоже охрип, и это не должно быть так возбуждающе, но это так, черт возьми, это именно так. Ландо ухмыляется в ответ, не разжимая зубов на палочке. — Кто бы сомневался.

***

Путь до квартиры Оскара проходит в тишине, но это не неловкое молчание. И все же каждый шаг отдается тяжестью в груди Ландо, будто вот-вот что-то произойдет. Наверное, это побочный эффект того, что они напарники, думает Ландо. Слишком много времени вместе, слишком большая близость — до такой степени, что сама тишина начинает казаться интимной. Он позволяет себе наслаждаться этим, даже теряется в этом моменте затишья между ними, стараясь впитать всё до последней капли. Потому что, если честно? Он понятия не имеет, что будет, когда они окажутся внутри. Ландо хочет его, это очевидно — его член, всё еще пребывающий в состоянии весьма уверенного полу-стояка, неудобно давит на шорты, что является довольно четким индикатором. Но под кожей зудит что-то еще. Тяга. Потребность. Он продолжает сосать желтый леденец, лениво проводя языком по поверхности, и в голове крутятся мысли, которых ему, вероятно, не стоило бы допускать прямо сейчас — другие сценарии, другие текстуры, другие звуки. Кое-что его, кое-что нет. Так, ладно. Наверное, Ландо не стоит об этом думать. Если он продолжит в том же духе, его «проблема» станет полномасштабной катастрофой, а они, черт возьми, прямо сейчас в лифте. Поэтому он заставляет себя переключиться на что-то другое. Например, на Оскара. Тот уже не в комбинезоне, понятно, но всё еще в мерче McLaren: черная футболка с оранжевым логотипом, которая так правильно натягивается на его груди. Ландо же, напротив, в белой рубашке, которая внезапно стала казаться слишком тесной — будто каждое касание ткани к коже напоминает о том, насколько остро он сейчас себя осознает. Как только дверь открывается со щелчком, Ландо перекатывает леденец на другую сторону рта и заходит вслед за Оскаром. Ухмылка тянет уголки его губ, когда он вынимает сладость изо рта — губы блестят от влаги, — и протягивает её Оскару, будто предлагает кусочек закуски. — Оск. На, — говорит он, стараясь звучать как можно будничнее. — Я, вообще-то, не против ананаса. Вызов брошен. На долю секунды Ландо замирает, ожидая отказа — что Оскар рассмеется, или поморщится, или скажет, как это гадко после того, как конфета столько времени была у Ландо во рту. Леденец стал меньше, он мокрый и блестящий. Но Оскар просто жмет плечами. Делает шаг ближе. А затем наклоняется, приоткрывает губы и забирает леденец обратно в свой рот так, будто это самая естественная вещь в мире. Ландо требуется вся его воля, чтобы не застонать от этого зрелища, но Оскар ничего не говорит — просто поворачивается и скидывает кроссовки у двери, как ни в чем не бывало. Будто он только что не забрал конфету прямо из чужого рта. Ландо следует его примеру, сжимая губы, чтобы не улыбаться слишком широко и не выглядеть чересчур воодушевленным. Кстати, дверь закрывает именно он, и внезапно замечает каждый крошечный клик замка. — Эй, Ландо, — говорит Оскар. — Разувайся. Ландо слушается, даже слишком быстро. Когда он снова поднимает взгляд, Оскар уже бросил ключи на кухонную стойку и прислонился к ней, словно это обычный вечер. Это ощущается как... Неважно, как это ощущается. У Ландо просто нет подходящих слов. Внезапно он остро осознает любую возможную неловкость между ними. Как добраться из точки А в точку Б? Когда он водит кого-то к себе домой, он никогда об этом особо не задумывается. Всё просто… случается. Они натыкаются на мебель, надеются оказаться в спальне — в лучшем случае. Но Оскар — это не безликий перепихон на одну ночь, о котором забываешь на утро. Боже. Неужели они правда собираются это сделать? Нельзя ведь, так? Третья практика, завтра квалификация, чемпионат — они оба думают о чемпионате. Определенно. — Ландо. — Голос Оскара снова прорезает тишину, заставляя замолкнуть все мысли о гонках. Ландо оборачивается и видит, как его напарник роется в ящике, доставая красный леденец из пластикового пакета. Оу. — Эм… ты ведь просил красный, да? Ландо молча кивает, понимая, что простоял в дверях как идиот добрых две минуты. Он наконец пересекает комнату, останавливаясь так близко, что, если бы он наклонился вперед, они бы соприкоснулись. Он опирается на стойку, положив руки позади себя и чувствуя, как край давит на поясницу. Оскар поворачивается к нему и делает еще шаг. Теперь он стоит почти между ног Ландо, не отрывая взгляда, пока разворачивает конфету. Ту самую красную, которую просил Ландо. — А ты, ну… вообще знаешь, какой у него вкус? — спрашивает Оскар чуть дразнящим тоном, с легкой ухмылкой. — Или ты из тех парней, которым просто нравится один цвет леденцов? Чертовски приятно чувствовать себя так уютно рядом с Оскаром. Ландо пытается игнорировать то, как сердце начинает стучать чуть быстрее, чем раньше. — Ну, догадки у меня есть. Наверное, на вкус он как «красный», а? — Его голос звучит низко, почти с придыханием, потому что он чувствует, что не может дышать. Совсем. Тем не менее, он ухмыляется в ответ, его тело уже почти непроизвольно реагирует на Оскара. — Но да, вторая часть твоего утверждения тоже, пожалуй, отчасти верна. Они смотрят друг на друга, безмолвно улыбаясь, из-за чего Оскар медлит с ответом, но на этот раз Ландо не чувствует неуверенности. Он буквально видит, как в голове у Оскара крутятся шестеренки, замечает, как тот слегка склоняет голову, а его темные глаза прикованы к губам Ландо, которые внезапно стали слишком сухими. Язык Ландо непроизвольно мелькает, смачивая губы. Он плотно сжимает их, стараясь не издать ни звука, когда Оскар издает тихий, почти неуловимый вздох. Тишина между ними сгущается, нарушаемая лишь тихим шорохом обертки, которую Оскар разрывает, не сводя глаз с Ландо. На этот раз Ландо действует быстрее: он перехватывает конфету прежде, чем Оскар успевает её протянуть. Он перекатывает её между пальцами медленными, нарочитыми движениями — нелепо, насколько даже этот жест кажется вызывающим. Он кожей чувствует на себе взгляд Оскара, который следит за каждым движением, вопросительно приподняв бровь. Приступ смелости бьет его, как разряд тока, и жар приливает к щекам. — Открой рот, Оск. — Это не звучит как приказ, но и не совсем предложение, просто мягкая, тихая просьба в надежде, что Оскар сделает так, как ему сказано. И он делает. Его губы приоткрываются ровно настолько, чтобы показались передние зубы — те самые, на которые Ландо пялился уже слишком много раз. Он слышит выдох Оскара — едва уловимый звук, но его достаточно, чтобы голова пошла кругом. Оскар такой послушный, такой умница, — Ландо едва не произносит это вслух. Почти. Он сдерживается, но желание никуда не девается. Вместо этого он сосредотачивается на задаче: подносит красный леденец к приоткрытым губам Оскара, медленно ведя им по нижней губе. Конфета поблескивает, цепляясь за влагу, скользя легче, чем раньше. Взор Ландо прикован к этому движению, он наблюдает за мокрым следом, который оставляет сладость, а его дыхание становится всё чаще и чаще. Боже. Это не к добру. Они наверняка нарушают сейчас штук сто правил — командные протоколы уж точно, кодексы поведения — и мысль об этом должна бы его остановить. Но тут Оскар приоткрывает рот еще чуть шире, наклоняя голову, будто приглашая, и в мозгу Ландо что-то окончательно закорачивает. Член дергается, неудобно упираясь в боксеры. Черт, он такой горячий. Ландо понимает, что готов на всё, лишь бы удержать его в таком состоянии: ждущим, доверяющим, податливым. И он подчиняется этому бессловесному разрешению. Он проталкивает леденец за губы Оскара, позволяя ему тяжело лечь на язык, прежде чем начать медленно, очень медленно водить им, обволакивая всё искусственным вкусом. Ландо тяжело сглатывает, во рту скапливается слюна, он видит, как дергается кадык Оскара, когда тот делает то же самое. Он водит конфетой из стороны в сторону — движения намеренные, дразнящие, проверяющие, как далеко он может зайти и насколько это нравится Оскару. Подтверждение приходит секунду спустя: язык Оскара высовывается еще на самую малость, смачивая нижнюю губу, и это становится последней каплей. Ландо стонет — мягко и дрожаще, в тихой комнате звук кажется постыдно громким. Слава богу, что он опирается на эту дурацкую стойку, иначе колени бы точно подогнулись. Мысли уносятся к другим сценариям, куда более грязным: он представляет, как вещь в его руке сменяется чем-то совсем другим, и внезапно его запястье начинает двигаться иначе. Он проталкивает конфету чуть глубже. Движения всё еще медленные, размеренные, но в них появляется вес, ритм. Оскар не останавливает его. Он просто застыл, принимая это, с расширенными зрачками и неровным дыханием. Ландо заводит осознание того, что на Оскара это действует так же сильно. И он продолжает: эти движения туда-сюда, толкая леденец глубже, но не настолько, чтобы Оскар поперхнулся. Однако из-за этих движений тыльная сторона его пальцев задевает влажные губы напарника, и это выглядит настолько непристойно, что Ландо уверен — он уже пачкает белье предэякулятом, слишком возбужденный, чтобы соображать здраво. Оскар ахает, и — о боже — Ландо точно пачкает боксеры, да. Ему приходится буквально бороться с желанием сжать себя через ткань, чтобы хоть немного унять это давление. Ландо вытягивает конфету изо рта Оскара, в ответ на что раздается тихий, почти капризный звук. И прежде чем он успевает опомниться, Ландо подается ближе, наклоняет голову и слизывает остатки сладости с нижней губы Оскара. Святое дерьмо. Его напарник на это по-настоящему стонет — низко, почти беспомощно. Обе его руки ложатся на бедра Ландо, будто ему нужно за что-то держаться, иначе он упадет. Это вызывает у Ландо улыбку. Ландо не останавливается. Свободной рукой он перехватывает Оскара за затылок, там, где волосы чуть длиннее, крепко удерживая его на месте. Не то чтобы это было нужно — нет, Оскар ведет себя просто идеально, замерев и не шевелясь, но зарываться пальцами в его светлые мягкие волосы так приятно, что Ландо не убирает руку, окончательно сокращая дистанцию между их губами. Боже, ну наконец-то. В ту секунду, когда они оба наклоняют головы в разные стороны, предчувствуя момент, когда поцелуй станет глубже, Ландо вздыхает прямо в губы напарника. Это дает Оскару возможность проскользнуть внутрь своим сладким языком, и это ощущается настолько правильно, что Ландо готов поклясться: он мог бы провести вечность, целуя его. Руки Оскара сильнее сжимаются на его бедрах, склеивая их тела воедино. Ландо не выдерживает и подается тазом вперед, просто чтобы доказать, насколько сильно он тоже этого хочет. В ответ Оскар стонет прямо в поцелуй, а его правая рука скользит вверх по спине Ландо, будто даже того мизерного расстояния, что осталось между ними, ему слишком много. Кажется, Оскар бормочет какие-то невнятные слова в его губы, и Ландо с неохотой отстраняется ровно настолько, чтобы расслышать его. — Ну? И какой это вкус? Ландо смеется, потому что, боже, это потрясающе, это уютно, это так в стиле Оскара. Оскар не выглядит задетым его смехом, он смотрит на него с такой нежностью, что сердце Ландо на миг замирает. Азарт, возбуждение и предвкушение неизвестного смешиваются воедино, пока Ландо не начинает чувствовать себя на вершине мира. Забудьте о Монако. Забудьте о Гран-при. Пытаться угадать вкус леденца прямо с языка Оскара — это лучшее, что случилось за весь уик-энд. Он прищуривает свои глаза, решая поддержать игру. — Клубника, очевидно, ты, балда. — Он едва не добавляет свое коронное «duh», но сдерживается. Он ожидает, что Оскар закатит глаза. Вместо этого младший пилот тоже смеется, откидывая голову назад — он всегда так делает, когда Ландо говорит что-то несерьезное. В такие моменты Ландо чувствует себя самым смешным парнем на планете только потому, что может заставить Оскара так смеяться. — Господи Иисусе, — говорит он, и Ландо хмурится. Простите? — Нет, это не клубника. Нет? Ландо готов был поклясться. Всё красное и сладкое обычно имеет вкус клубники. Он жмет плечами, возвращая леденец к губам Оскара, и тот мгновенно обхватывает его. Он такой послушный. То, как Оскар посасывает конфету, буквально гипнотизирует Ландо, мешая сосредоточиться на чем-либо еще. Тем не менее, он позволяет своим рукам блуждать, очерчивая талию и бедра напарника, стараясь запомнить каждую линию его тела. Его взгляд прикован к губам Оскара, а разум предательски подкидывает всё новые грязные сценарии — вещи, которые они не могут сделать прямо сейчас. Не перед гонкой. Не тогда, когда они не могут рисковать тем, что завтра у них будут болеть мышцы. Ландо моргает раз. Два. Он берется за палочку и вынимает её изо рта Оскара, больше не улыбаясь. — Когда я выиграю в воскресенье, — обещает он низким, серьезным голосом, в котором сквозит тяжелое возбуждение, — мы вернемся сюда и сделаем всё, о чем я мечтал. И я выясню вкус этой красной штуки. Оскар кивает, его зрачки расширены на весь глаз. — Тебе придется купить новую пачку леденцов, — добавляет Ландо.

***

Ландо выигрывает Гран-при Монако. Это триумф. От него пахнет дорогим шампанским, в ушах всё еще звенит, но весь этот шум снаружи кажется приглушенным, далеким. Его поздравляют — на английском, на французском — но он почти ничего не воспринимает. Всё, чего он хочет — это вернуться в моторхоум, стащить с себя промокший комбинезон и прилипшее к коже огнеупорное белье, принять душ, а затем отвезти Оскара домой. Люди, конечно, спрашивают: почему он не остается, почему не собирается на вечеринку? Но Ландо только улыбается — ведь он такой заботливый напарник, не правда ли? В конце концов, они оба на подиуме. Они измотаны. Они заслужили отдых. Идеальное оправдание. О вечеринке он подумает позже. Прямо сейчас всё, о чем Ландо может думать — это как, черт возьми, выяснить, каков на вкус тот красный леденец. Они едут в тишине, тревога и предвкушение туго закручиваются между ними, заставляя обоих ерзать в креслах. Единственный звук — слабый, влажный чпок от леденца, который Оскар сейчас сосет. Ландо не заметил, какой цвет тот выбрал на этот раз, но если бы пришлось угадывать, он бы поставил на оранжевый. Всегда оранжевый.

***

Руки обхватывают его прежде, чем Ландо успевает даже поставить машину на сигнализацию. Оскар всё еще держит леденец двумя пальцами, но каким-то образом умудряется со всем этим справиться: его правая рука обхватывает челюсть Ландо, поворачивая её вбок и крепко удерживая на месте, пока его сладкий язык проталкивается за губы Ландо. Ландо отвечает мгновенно — так, будто всё его тело ждало этого момента весь уик-энд. И даже когда часть сознания фиксирует окружающую обстановку — они, черт возьми, всё еще на парковке, ради всего святого! — он вцепляется в футболку Оскара, словно пытаясь обрести опору. Где-то на заднем плане он улавливает слабый запах шампанского, смешивающийся с парфюмом Оскара, и от этого сочетания голова идет кругом. Поцелуй прерывается слишком быстро и слишком внезапно, оставляя Ландо в оцепенении, пытающимся поймать уходящий вкус и тепло. Однако Оскар уже отстраняется с тем же ошеломленным выражением лица, которое, должно быть, сейчас и у самого Ландо. — Господи Иисусе. Черт, — бормочет Оскар, на секунду избегая зрительного контакта. Ландо наблюдает за тем, как он проводит тыльной стороной ладони по влажным от слюны губам. — Ага, — Ландо ухмыляется, задыхаясь, а затем тихо смеется, потянув Оскара за руку. — А теперь пошли, балда, и отдай свой леденец. Я хочу попробовать и оранжевый тоже.

***

Когда они входят в квартиру, Ландо ждет неловкости — той самой, что обычно наступает после совершения чего-то столь безрассудного на людях, — но её нет. Напротив, всё кажется странно простым и, рискнем сказать… домашним. Они двигаются друг вокруг друга так, будто делали это сотни раз: скидывают обувь, бросают куртки где-то по пути. Обещание, данное Ландо два дня назад, висит между ними, как оголенный провод под напряжением — гудящий, безмолвный вызов, который ни один из них не хочет нарушать. Оскар первым снова сокращает дистанцию, останавливаясь прямо перед ним — достаточно близко, чтобы Ландо почувствовал исходящий от него жар, но пока не касаясь. Оранжевого леденца тоже больше нет, белая палочка куда-то выброшена, остался лишь едва уловимый цитрусовый запах в дыхании Оскара. — Ты был серьезен, — его голос тихий, но ровный, будто он проверяет Ландо. — Ты не шутил тогда. Ландо медленно и нарочито ухмыляется, цепляет пальцем ворот футболки Оскара и притягивает его чуть ближе. — М-м. Смертельно серьезен. Тело напарника ощущается восхитительно податливым под его руками, и Ландо прячет лицо в теплой ложбинке на шее Оскара, проходясь губами и зубами по созвездию веснушек. Короткие тихие вздохи щекочут его уши, и это заставляет его улыбнуться — самодовольно, удовлетворенно, почти пьянея от того факта, что он вызывает у Оскара такую реакцию столь малым усилием. — И ты выиграл гонку, — голос Оскара теперь грубее, в нем слышится легкая нотка, похожая на раздражение. Прежде всего, они — соперники. Ландо кивает, прижимаясь к его коже. — Именно так, да, — его рот находит веснушку на левой стороне шеи Оскара, он прикусывает её, мягко посасывая. Он не уверен, хочет ли оставить метку или нет, — но, боже, вообще-то хочет. — И я купил новую пачку леденцов вчера. После, эм, квалификации. Это вызывает у Ландо приглушенный смех прямо в плоть между его губами. Его руки скользят вниз к узкой талии Оскара, притягивая его вплотную, пока между ними не остается ни миллиметра пространства. — Я позаботился о том... — голос Оскара обрывается тихим ахом, когда Ландо подается бедрами вперед, и их напряженные члены соприкасаются через одежду. — Иисусе. — Следующие слова вырываются ломано, с дрожью. — Я позаботился о том, чтобы на этот раз там была целая куча красных. То, как Оскар удерживает на себе его внимание, — это не должно быть так возбуждающе, боже, совсем не должно, — но Ландо чувствует, как жар разливается под кожей, заполняя всё тело. Внезапно его дергают за кудри, заставляя вскинуть голову, и у него перехватывает дыхание. Он криво ухмыляется, наклоняясь, словно собираясь украсть поцелуй, но хватка Оскара не позволяет ему этого сделать. — Да? — дразнит в ответ Ландо, переводя взгляд с этих розовых губ на темные, расширенные зрачки, смотрящие на него в упор. — Тогда иди и принеси их, — говорит он, понижая голос до шепота, его ухмылка становится медленной и дерзкой. — А когда вернешься, — тон падает еще ниже, становясь настолько интимным, что дыхание Оскара сбивается. — Ты встанешь на колени. Договорились? Оскар не отвечает «договорились» — он вообще ничего не говорит — просто высвобождается и отступает назад. Ландо прислоняется к стене, чтобы та удержала его вес, пока он пытается отдышаться. Когда Оскар поворачивается, чтобы уйти, глаза Ландо беспомощно и жадно следуют за ним, впитывая фигуру, которую он знает слишком хорошо: широкие плечи, сужающиеся к этой узкой талии, безразмерная футболка, которая плохо скрывает то, как шорты облегают его идеальный зад. И да, эти дурацкие брюки цвета хаки должны исчезнуть. Ландо даже слегка морщит нос при виде них. Оскар возвращается так быстро, что Ландо задается вопросом: неужели тот бежал к стойке за этими чертовыми сладостями? Они всё еще в коридоре — даже не прошли вглубь квартиры, — но это всё равно идеально. Он наблюдает, как напарник перекатывает красный леденец между пальцами, и Ландо с глухим стуком откидывает голову на стену, выпуская смех, который больше похож на выдох. Его грудь тяжело вздымается, наполовину от возбуждения, наполовину от чистой абсурдности ситуации. Ландо лениво сжимает себя через ткань брюк, ровно настолько, чтобы немного унять давление. — Ну? — говорит Ландо, ухмыляясь, когда Оскар эхом повторяет это слово. Британец дергает подбородком в сторону пола, протягивая руку за конфетой. Оскар отдает её ему. — По-моему, я сказал, что когда ты вернешься, ты должен быть на коленях, нет? Глухой стук Оскара, опускающегося на колени, заставляет всё тело Ландо содрогнуться. Зрелище перед ним будто сошло со страниц его самых грязных снов. Ох. Мягкие волосы Оскара выглядят слишком притягательно, поэтому Ландо запускает в них пальцы, слегка потягивая и слыша ответный тихий вздох. Но его глаза — боже, эти темные глаза смотрят на него снизу вверх, полные ожидания и желания. Ландо замечает, как Оскар тоже сжимает себя рукой через ткань, отчаянно нуждаясь в разрядке. От этого Ландо хочется окончательно его сломать. Вынужденно оторвать руки от его тела — то еще испытание, но необходимое. Ландо обеими руками разворачивает сладость — звук обертки кажется оглушительным в комнате, наполненной неровным дыханием, — и подносит леденец к губам, вздыхая, когда тот касается языка. Ландо перекатывает его за щеку, чтобы говорить четче: — Сними футболку, пожалуйста. Он наблюдает, как Оскар колеблется лишь секунду, прежде чем стянуть её через голову, хлопок на миг цепляется за волосы, а затем падает на пол. Его грудь — усыпанная новыми веснушками, которые так и просятся, чтобы Ландо составил их карту своими губами, — разрумянилась. Ландо приходится подавить стон от того, как чертовски хорошо тот выглядит. Обнаженный, ждущий, смотрящий снизу вверх так, будто готов выполнить любое его желание. У Ландо рот наполняется слюной. Ландо следует его примеру, сбрасывая свою рубашку и вздрагивая, когда прохладный воздух касается кожи, и соски мгновенно твердеют. Когда он опускает взгляд, в глазах Оскара не остается и следа мягкости — только чистый голод. Ландо не борется с желанием коснуться его: он обхватывает его щеку ладонью, проводя большим пальцем по коже. — Ты такой умница, — шепчет он низким, слегка приглушенным голосом, но зрачки Оскара всё равно расширяются. С некоторым усилием Ландо стягивает и брюки, отпихивая их ногой в сторону и оставаясь в одних боксерах, через ткань которых отчетливо проступает контур его члена. Когда Оскар подается вперед, чтобы прижаться к нему губами, у Ландо срабатывают рефлексы. Его рука перехватывает затылок напарника, пальцы зарываются в мягкие волосы, удерживая его на месте. Второй рукой он с влажным звуком вынимает леденец изо рта и опускает его на уровень паха. Хватка на белой палочке усиливается. — Сюда. Оскар подчиняется, но вместо того, чтобы обхватить губами член Ландо через ткань, он слегка наклоняет голову и высовывает язык. Эта картина настолько эротична, что Ландо не может сдержать вздоха. Он подносит конфету к губам Оскара, позволяя ей лечь на язык, как и в прошлый раз. Он завороженно наблюдает за тем, как она блестит в тусклом свете коридора, прежде чем Оскар смыкает губы и начинает сосать. Он превращает это в гребаное шоу. Его щеки втягиваются, слюна скапливается и издает влажный звук каждый раз, когда Ландо двигает эту дурацкую конфету туда-сюда. Это выглядит так грязно, что он ругается себе под нос, а бедра непроизвольно дергаются вперед. Ресницы Оскара на мгновение подрагивают и смыкаются. Когда Ландо наконец вытягивает сладость обратно, между ней и ртом Оскара тянется новая непристойная ниточка слюны, а член под тонкой тканью боксеров неистово пульсирует. Ландо уже течет, он болезненно напряжен, но всё равно убирает руку с волос Оскара, чтобы обхватить его челюсть и провести большим пальцем по уголку его мокрого рта. Он собирает немного слюны, прежде чем протолкнуть палец за губы Оскара. — Твою же мать, приятель, — выдыхает Ландо, ухмыляясь вопреки себе и прижимая палец плашмя к языку Оскара. — Кажется, ты меня убьешь. Леденец возвращается в рот Ландо — и это, пожалуй, к лучшему, потому что в ту секунду, когда его палец покидает рот австралийца, Оскар вцепляется зубами в бугорок на его боксерах. Какой бы звук Ландо ни собирался издать, он тонет в сладости леденца, его голова снова глухо ударяется о стену позади. Горячий язык очерчивает ствол через ткань, от основания до самого кончика и вниз к яичкам, оставляя мокрый след. Слава богу, что стена его держит, иначе колени бы уже подкосились. Ландо больше не может терпеть. Обеими руками он рывком стягивает боксеры, вздрагивая, когда его член, покрасневший и обильно смазанный предэякулятом, высвобождается. Оскар тоже вздрагивает, всем телом, прямо перед тем, как Ландо хватает его за волосы и непроизвольно тянет на себя. Прежде чем маленькая ладонь обхватывает его член, Оскар плюет себе в руку, звук кажется непристойным в тишине квартиры. Затем он сжимает кулак на стволе Ландо, и — святое дерьмо. Ладони Оскара меньше, чем у него, конечно, но от этого член Ландо кажется еще больше и толще, и от одного этого зрелища голова идет кругом. Первое движение — пробное, медленное, дразнящее, и Ландо стонет, дергая бедрами вперед в отчаянной попытке почувствовать больше. Но, боже, когда Оскар наклоняется и целует головку, размазывая предэякулят по своим и без того блестящим губам, прежде чем заглотить его, Ландо едва не теряет сознание. — Оскар… — он пытается сказать что-то еще, но слова превращаются в ломаный звук, когда эти губы плотно смыкаются вокруг него и сильно втягивают. Его язык движется намеренно, очерчивая уздечку, обводя щель, пока рот Ландо не застывает открытым, а забытый леденец со стуком не падает где-то на пол. Он клянется себе, что подберет его позже. Затем Оскар заглатывает глубже, его рот работает, растягиваясь вокруг него, и пальцы Ландо сжимаются в его волосах, удерживая его там на миг дольше, чем нужно, пока кончик не упирается в заднюю стенку горла. Оскар давится, а затем стонет. Этот звук сводит Ландо с ума, заставляя его рычать — низко и грязно, этот звук вырывается прямо из груди. Голова Оскара начинает двигаться, движения руки становятся быстрее, и Ландо бросает взгляд вниз сквозь полуприкрытые веки только для того, чтобы увидеть, что Оскар смотрит прямо на него — с расширеними зрачками, пока его свободная рука ныряет в собственные шорты, работая в том же ритме. Блять. Эта картина — пожалуй, самое горячее, что Ландо видел в жизни. — О боже, Оск... Оскар, — тяжело дышит Ландо, оттягивая голову Оскара назад ровно настолько, чтобы дать ему вдохнуть, прежде чем снова направить его вперед, задавая темп своей хваткой. — Вот так. Ты такой умница. Его напарник стонет в ответ, звук вибрирует вокруг члена Ландо и почти доводит его до края. Его рука сжимается, двигаясь быстрее, и внезапно всё становится слишком жарким, слишком тесным, дыхание Ландо становится рваным, а пальцы на ногах поджимаются. Нет. Он не может — он не будет — кончать вот так. Он хочет трахнуть Оскара где-нибудь в этой квартире и не торопиться. Ландо снова хватает его за волосы, отрывая от себя с влажным чпоком, за которым следует тихий, неохотный скулеж. — Я знаю, — шепчет он, накрывая ладонь Оскара своей, всё еще продолжая дрочить. Это выглядит почти вызывающе — то, как легко он обхватывает руку Оскара, и как же это чертовски хорошо. — Но ты получишь еще один, и я буду трахать тебя с леденцом во рту. Понимаешь, Оскар? Его напарник кивает, не сводя глаз, глядя на него так, словно пытается осознать слова и приказ одновременно. От этого взгляда член Ландо начинает ныть. Он тянет его вверх за волосы, вызывая тихий шипящий вздох, от которого Ландо ухмыляется, и ведет той же рукой вниз по теплой коже спины Оскара, прижимая его вплотную к своей груди. — Иди возьми его. И сними эти шорты, — говорит он низким, но твердым голосом. Немного властно, конечно, но он с удовлетворением отмечает, что Оскару это нравится. — В спальню? Ландо наблюдает, как Оскар сглатывает, едва не поперхнувшись собственной слюной, и быстро кивает. — Да... Боже, да. Эм. Вторая дверь налево, я... Да. Его голос сорван, охрип после минета, и Ландо приходится подавить стон при этом звуке. Он наклоняется, чтобы украсть поцелуй, мягкий и быстрый — ровно столько, чтобы почувствовать его вкус, — прежде чем окончательно отпустить. Оскар поворачивается к коридору, на ходу стягивая шорты и отпихивая их ногой. Ландо не может сдержать прерывистого смеха при виде этой картины: широкие плечи, веснушчатая спина, этот идеальный зад, который теперь почти полностью открыт взору. Ландо наблюдает, как тот замирает на секунду, чтобы перевести дух, хватает еще один красный леденец со стойки и замирает на мгновение. У Ландо член пульсирует от одного вида того, как Оскар горит желанием. Обоим нужно немного времени, чтобы прийти в себя. Понятное дело. Старший пилот McLaren заходит в спальню Оскара, пытаясь — и безуспешно — игнорировать то, насколько всё снова кажется домашним. Он садится на край кровати, упираясь руками по обе стороны от тела, и подмечает детали: белые простыни, цифровые часы на тумбочке, мигающие неверным временем, брошенное на пол худи, копия трофея на полке. Всё здесь настолько в стиле Оскара, что ему хочется встать, коснуться всего и запомнить навсегда. Но на это нет времени, потому что Оскар возвращается, его грудь тяжело вздымается, а леденец уже развернут. Ландо улыбается. — Сядешь ко мне на колени? — Снова, не совсем приказ и не совсем предложение — просто просьба, которой, он знает, Оскар подчинится. И он подчиняется, потому что он чертовски хороший мальчик: он садится верхом на бедра Ландо, опускаясь всем весом, и эта тяжесть кажется заземляющей, идеальной. Ландо обхватывает его зад обеими руками, притягивая вплотную, так что его задница трется прямо о член Ландо. Оба стонут. Это восхитительное, грязное чувство, когда Оскар начинает двигать бедрами, и трение ткани ласкает член Ландо именно так, как надо. Мысли путаются, рисуя одну картинку горячее другой: Оскар скачет на нем сверху, его бедра напрягаются при каждом толчке, Ландо прижимает его и вбивается в него снизу, или переворачивает его, чтобы смотреть, как Оскар принимает его сзади. Эти мысли вызывают у него стон, и он шлепает Оскара по заднице — звук получается резким в тихой комнате. Стон Оскара тонет в леденце. Возбуждение управляет словами и действиями Ландо. — Ты и твой гребаный леденец, — бормочет Ландо, беспомощно трется о него. — В пятницу он свел меня с ума. — Он прижимается губами к челюсти Оскара, нежно покусывая её. — Я мечтал о том, как нагну тебя в гараже с этой штукой во рту. — На этот раз он кусает его за шею, грубее. — Думаю, инженеры были бы не слишком рады, а? Это заставляет Оскара задыхаться от смеха, он запускает пальцы в кудри Ландо, пока его бедра продолжают двигаться. — Нет, полагаю, не были бы. Ландо обхватывает талию Оскара руками, притягивая его немыслимо близко, а затем переворачивает их так, что младший пилот оказывается под ним. Он упирается локтем в кровать, а другую руку кладет на грудь Оскара, дразня большим пальцем затвердевший сосок, пока тот не вскрикивает. Эта рука скользит всё ниже и ниже, очерчивая напряженные линии живота Оскара, заставляя его вздрагивать от каждого прикосновения кончиков пальцев Ландо. Когда он наконец обхватывает его эрекцию, Оскар вскрикивает громче, его бедра беспомощно дергаются вверх навстречу ласке. Ландо надавливает сильнее, основанием ладони растирая его член короткими, размеренными движениями, и то, как Оскар реагирует — выгибая тело, приоткрывая губы, — заставляет Ландо забыть, как дышать. Он выглядит сокрушительно в этот момент, безумно красиво. Волосы падают на глаза, грудь раскраснелась, рот влажный и полуоткрытый. У Ландо всё щемит внутри, горло перехватывает от слов, которые он не может произнести вслух: о том, какой он великолепный, о том, что Ландо не может соображать, когда смотрит на него. Вместо этого британец наклоняется и крадет быстрый, нежный поцелуй в уголок его рта — слишком мягкий для того, как его рука сейчас работает над Оскаром. Оскар скулит ему в губы — звук надломленный, нуждающийся, приглушенный леденцом, и он отдается Ландо прямо в пах. Боже. Это то, что ему было нужно. Подтверждение. Его рука продолжает ласкать Оскара через промокшие боксеры, большой палец намеренно давит на мокрое пятно, а губы шепчут прерывистые, отчаянные слова: — Я так сильно хочу тебя трахнуть. От этих слов Оскар содрогается, издавая еще один жалобный звук, пойманный конфетой, и Ландо ухмыляется. — Лубрикант, презервативы? — Господи Иисусе. — На секунду Ландо задается вопросом, сможет ли Оскар вообще выдавить из себя слова, но он такой умница, всегда такой умница, он шепчет в ответ вдребезги сорванным голосом: — Первый ящик. Оторваться от него кажется наказанием, но Ландо всё равно делает это, перемещаясь в сторону и опираясь на руку, чтобы дотянуться. Он копается в ящике: куча смятых бумаг, какой-то рисунок (похоже, от фаната), полупустая пачка жвачки. Всё здесь кричит об Оскаре, отчего в груди Ландо щемит от чего-то слишком нежного для этого момента. Но он подавляет это чувство, хватает всё необходимое и поворачивается обратно с лубрикантом и презервативами в руках. Оскар всё еще ждет, зрачки расширены, он в полном беспорядке. Его грудь часто вздымается и опадает, веснушки расцветают красным по всей коже, леденец во рту — как идеальная маленькая игрушка. Ландо тяжело сглатывает, член дергается, и он снова нависает над ним. — Ты такой хороший. Хороший мальчик, — тихо говорит он, ставя бутылочку в пределах досягаемости, и от одних этих слов бедра Оскара отрываются от кровати. С некоторым усилием Ландо устраивается между бедер Оскара, садясь на пятки. Обеими руками он цепляет пояс этих испорченных боксеров и стягивает их вниз, ткань липко тянется по коже. И тут — блять. Член Оскара высвобождается, ударяя его по животу, и Ландо чуть не стонет при виде этого. Длинный, чуть изящнее его собственного, ярко-красный, кончик влажный и блестящий. Предэякулят уже размазан по животу — непристойно, так и просит, чтобы его слизали. У Ландо рот наполняется слюной, тело ноет от желания наклониться и попробовать. Он такой… красивый. Это безумие, насколько Оскар красив. Ландо отчаянно хочет взять его в рот. Но нет. Не сейчас. Он зашел слишком далеко. Он не собирается просто сделать Оскару минет и разойтись — он будет трахать его до тех пор, пока они оба не перестанут соображать, пока не останется ничего, кроме Ландо и того, как он его заполняет. Его рука обхватывает ствол Оскара, делая медленное движение вверх-вниз, просто чтобы услышать этот приглушенный, сокрушенный всхлип из-за конфеты. Его ладонь, должно быть, немного суховата. — Ты такой красивый, — бормочет Ландо, прикованный взглядом к тому, что происходит под его пальцами. — Отвали, — Оскар выгибается, отчаянно, его бедра дрожат по обе стороны от бедер Ландо, а леденец подпрыгивает с каждым звуком, который он пытается и не может подавить. Грубый ответ вызывает у Ландо прерывистый смешок. — Окей. Дерзкий какой. И Ландо действительно замолкает, сменяя голос влажным звуком лубриканта, выдавливаемого на пальцы. Сначала он холодный, поэтому он растирает его между ними, чтобы согреть, а другую ладонь кладет на колено Оскара, заставляя его раскрыться. Внезапно исчезает всякий смех, всё игривое — остается только звук их рваного дыхания и слабый скрип матраса. Ландо глубоко вдыхает, придвигаясь ближе, упираясь в колени Оскара, пока его скользкие пальцы находят это тугое кольцо мышц. Боже, он красив везде. Его мозг почти закорачивает, когда наконец доходит: они правда делают это, здесь, в дурацкой незаправленной постели Оскара — напарники, соперники и кто бы они там ни были еще. Больше, чем это, возможно. Господи Иисусе. Оскар нетерпеливо подается бедрами вперед, и это вырывает Ландо из его раздумий. Он медленно проталкивает палец внутрь, наблюдая, как лицо Оскара искажается, и описывает большим пальцем успокаивающие круги на его внутреннем бедре. Когда первый стон вырывается из горла Оскара, приглушенный леденцом, Ландо готов поклясться, что едва не кончил без рук. Движения становятся ритмичными, туда-сюда, пока Оскар не начинает дрожать. Ландо не нужно спрашивать — он чувствует, что понимает его лучше, чем кто-либо другой, и проталкивает второй палец. Медленные, осознанные движения, тесные стенки сжимаются вокруг него. Он заворожен: его пальцы, разводящие его, одна рука Оскара, вцепившаяся в простыни, другая, закинутая на глаза, будто он может скрыть красные пятна на лице и груди. Ландо улыбается, нежно давая ему дышать в тишине. Затем он сгибает пальцы, двигая кистью чуть быстрее, и Оскар превращается в полный беспорядок — вздыхает, всхлипывает, тело извивается под ним. Леденец уже почти ничего не заглушает, слюна стекает по уголку его рта. Он выглядит разгромленным. Восхитительным. Ландо хочет съесть его целиком. — Господи, Оск… — Ландо стонет в ответ, надавливая на точку, которая вызывает мгновенную реакцию: Оскар выгибается на кровати сдавленным звуком, и член Ландо при виде этого сильно дергается. Он делает это снова и снова, ловя то, как Оскар извивается на его пальцах. — Ты такой чертовски горячий. — И он не кривит душой. Третий палец проскальзывает внутрь, растягивая его шире, и звуки, которые издает Оскар, просто безумны. Его кольцо отчаянно сжимается вокруг пальцев. Мокро, горячо, трепетно. У Ландо кружится голова, когда он смотрит, как его пальцы исчезают внутри него, чувствуя каждую дрожь, каждое сжатие. Затем маленькая рука обхватывает его запястье, останавливая. На секунду Ландо пронзает паника — о боже, я сделал ему больно? Но нет. Мягкий взгляд Оскара и его раскрасневшееся лицо говорят об обратном. Он вовсе не выглядит так, будто ему больно. Скорее, он выглядит разрушенным. Голодным. — Ландо, пожалуйста… Боже, хватит, — хрипит Оскар, наконец вынимая леденец изо рта и крутя палочку между пальцами. Его голос грубый и сочится желанием, леденец — маленький и блестящий в свете ламп. — Пожалуйста, просто… сейчас, пожалуйста, — бормочет он, сжимая запястье Ландо сильнее, чем раньше. Старший пилот кивает, хотя Оскар на самом деле на него не смотрит. Всё сводится к этому, полагает Ландо. С неохотой он вынимает пальцы из Оскара, вызывая жалобный всхлип. Поток мыслей проносится в нем мгновенно — взгляд на конфету, сильное, но податливое тело Оскара под ним. Картинки в голове заставляют его голову идти кругом, и он говорит прежде, чем успевает себя остановить: — Сядь на меня сверху. — Это звучит практически как мольба. Жалко. Глаза Оскара расширяются, он фокусируется на нем, его рот слегка приоткрыт. Желание. Похоть. — Пожалуйста, Оскар, сядь на меня. Засунь этот гребаный леденец в рот и возьми меня сверху. Он наблюдает, как Оскар сухо сглатывает, его грудь тяжело вздымается, затем он вздыхает и кивает. — Да, я могу… ты меня убьешь… я сяду. Ландо хочет сказать что-то умное, но передумывает. Итак, они меняются позициями. Теперь Ландо ложится на спину, зубами разрывая упаковку презерватива, прежде чем раскатать латекс по члену. Движение точное, почти клиническое, но даже это легкое прикосновение заставляет его зашипеть. В то же время Оскар приподнимается, его тело заметно дрожит от усилий. И всё же он прерывисто хихикает, на мгновение опустив голову, будто всё еще пытается осознать, что это происходит наяву. Всё происходит одновременно слишком быстро и мучительно медленно. Пока Ландо выдавливает еще немного лубриканта на член, придерживая себя у основания, Оскар встает на колени и оседлывает его, возвращение его веса кажется странно успокаивающим. И боже, он выглядит красиво — так, так красиво. Раскрасневшийся, потный — этого достаточно, чтобы выбить весь воздух из легких Ландо. Они оба начинают говорить одновременно, но слова затихают, когда Оскар приподнимается, зависая над Ландо. Когда Ландо смотрит вверх, леденец снова между его губ, палочка торчит в сторону, и Оскар сосет его — звуки влажные и непристойные в тихой комнате, от них всё становится еще грязнее. Их взгляды встречаются, зрачки Оскара расширены, почти черные от желания, и на секунду кажется, что время замерло. Затем, медленно, осторожно, Оскар опускается ровно настолько, чтобы головка члена Ландо зацепилась, прижалась и скользнула по его входу. Выдох, который вырывается у обоих — резкий и неровный. Давление уже невыносимо. Вошла только головка, но у Ландо уже идет кругом голова, низкий стон срывается с губ, смешиваясь со стоном Оскара, который издает тихое «ах». Внутри невозможно тесно, туман секса окутывает мозг, заставляя его тяжело дышать от чистой жажды. Его руки взлетают к бедрам Оскара — не для того, чтобы надавить, а чтобы найти опору. — Святое дерьмо, Иисусе, — голос Ландо охрип, почти сорвался, и этот невнятный лепет заставляет Оскара хихикнуть, не вынимая леденца. Звук приглушенный, но до безумия горячий. С глубоким вздохом он опускается ниже, и это растяжение вырывает из его горла сдавленный стон. Его тело дрожит, но он не останавливается, его бедра трясутся, пока он насаживается на него сантиметр за сантиметром, пока Ландо не начинает казаться, что он сгорает заживо. Это зрелище — воплотившийся влажный сон: смотреть, как его член исчезает внутри младшего пилота. Когда Оскар наконец доходит до основания, полностью садясь к нему на колени, они оба замирают, пытаясь отдышаться. Затем Оскар слегка сдвигается, едва заметно качнув бедрами, и у Ландо всё плывет перед глазами — он в ужасе от того, что может кончить позорно быстро. — Ландо, Ландо… — голос Оскара рвется, распадается на части. Ландо вцепляется в его талию так сильно, что готов поклясться: к утру там расцветут синяки. Вдох, выдох. Оскар делает это снова, раз, другой, прежде чем немного приподняться и снова опуститься. Снова, и снова, и снова, каждый раз чуть глубже. О боже. Слова вырываются прежде, чем Ландо успевает их остановить: — Ты принимаешь меня… Господи, блять… так хорошо. Оскар в ответ скулит, его голова падает вперед, пока он трется туда-сюда, пытаясь поймать ритм. Угол еще не идеален, по крайней мере для него, но этого уже слишком много: жар, аромат одеколона и секса, густо разлитый в воздухе, вид Оскара в таком состоянии. Затем его бедра напрягаются, подталкивая его выше — почти заставляя Ландо выскользнуть, — прежде чем снова сползти вниз, и его кольцо сжимается вокруг Ландо, когда он принимает его глубже. Каждое движение — медленная пытка. И тут Ландо чувствует это: резкое сокращение тела Оскара вокруг него, испуганный вдох, прорвавшийся сквозь конфету. Леденец дергается, палочка замирает под нелепым углом, едва не выскальзывая из губ. — О-о, — тяжело дышит Ландо, снова направляя бедра Оскара вниз, намеренно втираясь в ту самую точку. Он упирается ступнями в кровать, и тело напарника в его руках кажется теперь таким податливым, таким открытым. Ладони Оскара прижимаются к его груди, длинные ногти впиваются в мышцы, вырывая у Ландо шипение — острая грань боли, смешанная с удовольствием. Звук, который издает Оскар, — сокрушенный, первобытный, его бедра дрожат, губы обмякают вокруг конфеты, а по уголку рта блестит слюна. Ландо не дает ему передышки: его толчки остаются неглубокими, точными, бьющими в одно и то же место снова и снова. Его взгляд прикован к беспомощному подрагиванию леденца между зубами Оскара. Резкий шлепок кожи о кожу только подстегивает его, пот катится по вискам, горло горит, а тело содрогается от усилий. — Ландо, боже, Иисусе, это… это так… — Слова вылетают грязными, ломаными. Ландо пульсирует, ноет от желания, глядя на раскрасневшееся лицо Оскара, на слюну, стекающую по подбородку. Твердый леденец превратился в самую непристойную вещь, которую он когда-либо видел. Взглянув вниз, он видит свой живот, измазанный предэякулятом, красный, заброшенный член Оскара, который подпрыгивает при каждом толчке. Ландо знает: стоит ему коснуться его, и Оскар кончит. Не раздумывая, он тянется вверх и выхватывает леденец из губ Оскара. Тот почти растаял, но Ландо всё равно отправляет его в рот, разок сосет, а затем вонзает зубы, с хрустом разбивая конфету на крошечные осколки. Он небрежно отбрасывает белую палочку и выпрямляется, прижимаясь к нему всем телом, член Оскара оказывается зажат между их животами. Звук, который издает Оскар, — жалкий, громкий скулеж. Прежде чем слова успевают оформиться, рука Ландо обхватывает влажный затылок Оскара, притягивая его к себе. Их рты замирают в миллиметре друг от друга, деля одно дыхание, пока вторая рука Ландо работает над его задницей — мнет, давит, шлепает. Это так непристойно, так грязно, Ландо вздыхает в пространство между ними, когда Оскар впивается короткими, отчаянными пальцами в его плечи и шею, ища опору. Но они не целуются. Они просто дышат друг в друга, задыхаясь, пока Ландо толкается бедрами вверх снова и снова, наблюдая, как Оскар рассыпается на части. Его дыхание учащается, пальцы на ногах поджимаются, мышцы натянуты как струна. — Оскар… — предупреждает Ландо, отчаянно желая, чтобы тот кончил первым. Он убирает руку с его ягодиц, чтобы обхватить кулаком член Оскара. Тот вскрикивает, почти рыдает — угол неудобный, но этого достаточно. Один, два рывка — и всё его тело выгибается дугой, содрогаясь и постанывая от чистейшего удовольствия. Он кончает. Ландо стонет, чувствуя горячие брызги на животе, его пальцы в смазке продолжают ласкать его сквозь оргазм, пока Оскар дрожит у него на коленях. Но он еще не закончил. Мысленно поблагодарив Оскара за такую большую кровать, Ландо подается вперед, заставляя его снова лечь — мягкого и податливого, скулящего от гиперчувствительности. Когда Ландо выходит из него, Оскар издает жалобный звук. Ландо садится на пятки, пьяный от вожделения, мечтая увидеть его, тоже помеченным собой. — Можно… Оск, можно я кончу на тебя? Пожалуйста. Глаза Оскара расширяются, и он охотно кивает, разводя ноги чуть шире. Старший пилот почти всхлипывает от облегчения, стягивая презерватив и отбрасывая его в сторону вместе с забытой палочкой от леденца. Он берет себя в руку. Сжимает чувствительную головку, двигаясь так, как ему нравится — плотно, концентрируясь на кончике. Ему многого не нужно: вид разгромленного Оскара, стимуляция и обещание увидеть его в своей сперме — его тело натягивается, и он стонет. Ландо кончает на обмякший член Оскара, на его живот, даже задевая грудь. Каждая вспышка жарче, быстрее, отчаяннее предыдущей. Он продолжает двигать рукой, выдаивая себя до последней капли. И хотя Ландо кажется, что он сейчас потеряет сознание — в бреду, в полном изнеможении, — он всё равно подносит дрожащую руку к животу Оскара, зачерпывает немного собственной спермы и подносит к его губам. Ландо тянет его за нижнюю губу, и — о, он такой умница, Оскар такой умница — он мгновенно приоткрывает рот, позволяя просунуть внутрь средний палец. Оскар втягивает щеки, слизывая всё дочисто, постанывая от вкуса. Ландо подавляет ухмылку сквозь стон, едва не спрашивая, не вкуснее ли это, чем оранжевый леденец.

***

— Ну и? Какой всё-таки на вкус этот красный леденец? Старший пилот наблюдает за Оскаром, который лежит рядом с ним, переплетя свои ноги с его, брови Оскара забавно сдвинуты — Ландо обожает это выражение лица. Ему до безумия хочется поцеловать эту маленькую складку на переносице. — Э-э. Ты вообще о чем, приятель? На этот раз хмурится уже Ландо. Подождите-ка. Разве весь смысл возвращения в эту квартиру не заключался в том, чтобы выяснить вкус красного леденца? Он поворачивается на бок, так что они оказываются лицом к лицу, и тычет Оскара в бок. Младший пилот издает короткий смешок, мягкий и прерывистый. — Это ты о чем? Ты же сам сказал, что это не клубника! Кривая ухмылка расплывается по опухшим, блестящим от влаги губам Оскара. Когда он подается вперед для быстрого, целомудренного поцелуя, Ландо немного тает, его тело расслабляется от такого нежного, почти невинного прикосновения. Он тянется за добавкой, и Оскар отвечает ему с легкой улыбкой. — Ну, да… вообще-то каждый красный леденец имеет вкус клубники, Ландо. Это, типа, правило номер один.