Отражение

Дин Винчестер знал о своём ангеле с детства — не то чтобы видел, скорее чувствовал всем существом, каждой клеткой тела, каждым вздохом в темноте пустой комнаты. Необъяснимое тепло за спиной, когда становилось страшно, тихий голос на самой грани сна, когда не получалось уснуть, ощущение чьего-то незримого присутствия рядом, когда весь остальной мир казался бесконечно пустым и холодным. Мама говорила ему: «Ангелы присматривают за тобой, Дин», — и он верил каждому её слову, потому что мамы не врут, потому что её голос был самым надёжным звуком во вселенной. Потом мама умерла в огне, который забрал вместе с ней половину его детства, и Дин перестал верить во всё, что знал раньше, — во всё, кроме одного. То присутствие за плечом, тот молчаливый страж в тенях его снов — он никуда не делся, словно единственное доказательство того, что мама не ошибалась. А потом начались сны. Ему было шестнадцать, когда он впервые увидел его по-настоящему — не смутную тень, не ощущение, а человека. Парень в бежевом плаще стоял посреди бесконечного пшеничного поля, которое Дин никогда не видел наяву, но почему-то узнал, как узнают дом после долгой дороги. Незнакомец не двигался, не говорил — просто смотрел на Дина глазами цвета неба после грозы, того особенного оттенка синего, который бывает только в первые минуты, когда тучи расходятся и мир начинает дышать заново. Смотрел так, будто был не частью этого зыбкого сна, а чем-то неизмеримо более настоящим, чем сам Дин, — и от этого взгляда по спине пробежал холодок, не страха даже, а узнавания чего-то древнего и неизбежного. Дин проснулся с бешено колотящимся сердцем и долго лежал в темноте, глядя в потолок, пытаясь понять, почему ему так отчаянно хочется вернуться обратно. В семнадцать он целовал самую очаровательную девушку на заднем сиденье Импалы, чувствуя её духи и мягкость её губ, но думал при этом совсем не о ней и уж точно не о её глазах — думал о другом взгляде, от которого перехватывало дыхание. В двадцать три он встречался с Кэсси, прекрасной и настоящей, и был почти счастлив с ней наяву, но каждую ночь просыпался от снов, где привычный бежевый плащ падал на пол его спальни, пока он сжимал в своих объятиях чужие плечи — мужские плечи, и это должно было пугать его гораздо сильнее, чем пугало на самом деле. С тех пор он видел его почти каждую ночь. Иногда близко — так близко, что казалось, протяни руку, и коснёшься, — иногда далеко, силуэтом на горизонте бесконечных снов. Иногда они разговаривали, и Дин не помнил после пробуждения ни слова из этих бесед, как ни пытался ухватить ускользающие обрывки. Но голос — голос он помнил всегда. Низкий, мягкий, обволакивающий, как бархат, как тёмный мёд, как что-то, для чего не существует правильных слов. Он никогда не рассказывал об этом никому. Даже Сэму — особенно Сэму, который смотрел бы на него с этим своим выражением щенячьей тревоги и наверняка полез бы гуглить симптомы шизофрении. Это было только его. Единственное, что было только его.

***

Сейчас Дину тридцать два года, за окном новогодняя ночь, а полбутылки виски уже переместились в его кровь, делая мир мягче и размытее по краям. Он сидел на полу у едва украшенной ёлки — настоящей, пахнущей хвоей и детством, которую он зачем-то купил в этом году, хотя украшать её было не для кого, — смотрел на мерцание гирлянды, на блики света в стеклянных шарах и думал о том, как странно и нелепо складывается жизнь. Сэм в Нью-Йорке, счастливый, с Джесс, строит нормальную жизнь нормального человека. Отец непонятно где — как обычно, как всегда, как все эти бесконечные годы молчания. А он тут, один в пустой квартире, разговаривает сам с собой под бой курантов на телевизоре с выключенным звуком. Или не с собой — он давно перестал понимать разницу. — Знаешь что, — Дин поднял стакан, салютуя пустой комнате, мерцающим огонькам, своему одиночеству, — с новым годом тебя. Где бы ты ни был. Если ты вообще существуешь. Если ты не просто... красивая выдумка моего одинокого мозга, который так отчаянно хочет, чтобы хоть кто-то был рядом. Тишина в ответ — та же тишина, что и всегда, та же пустота, в которую он говорил шестнадцать лет. — Ага, — Дин горько усмехнулся, чувствуя знакомую тяжесть в груди. — Так и думал. Он допил виски одним глотком, поморщился от горечи, потянулся за бутылкой, чтобы налить ещё, — и замер, потому что боковым зрением уловил что-то неправильное, что-то невозможное в отражении ёлочного шара. Дин моргнул, уверенный, что виски наконец добрался до его мозга. В ёлочном шаре, прямо за его собственным искажённым отражением, стоял человек. Бежевый плащ. Тёмные растрёпанные волосы. Глаза — те самые глаза, цвета неба после грозы, цвета его самых сокровенных снов. Стакан выскользнул из онемевших пальцев и покатился по ковру, оставляя влажный янтарный след. — Какого... — Дин резко обернулся, сердце заходилось в груди, как пойманная птица, — но за спиной была только пустая комната, только ёлка, только мерцание гирлянды. Он снова уставился в шар — парень был там, никуда не делся, смотрел на него с выражением человека, которого поймали на месте преступления, застали врасплох посреди чего-то тайного и запретного. Отражение моргнуло — медленно, по-человечески, и от этого простого жеста у Дина пересохло во рту. — Ты меня видишь? — голос был тот же. Тот самый голос, который Дин слышал шестнадцать лет во снах, только сейчас он звучал наяву, здесь, в его маленькой квартире, посреди новогодней ночи. — Вижу, — Дин сел ровнее, не отрывая взгляда от шара, боясь моргнуть, боясь, что наваждение рассеется. Сердце колотилось так громко, что наверняка было слышно на другом конце города. — Привет. — Привет, — ответило отражение, и в этом простом слове было столько удивления, столько нечеловеческой растерянности, что Дин почти рассмеялся от абсурдности происходящего — почти, но не совсем, потому что смеяться было страшно, вдруг спугнёшь. — Ты что, не ожидал? — Я... нет. Ты не должен был. Это нарушение протокола. — Какого ещё протокола? — Ангельского. И тут Дин всё-таки рассмеялся — пьяно, легко, с облегчением, которое затопило его с головой, как тёплая волна, потому что шестнадцать лет, шестнадцать чёртовых лет он думал, что сходит с ума, а оказалось что нет. — Значит, ты настоящий. Я не псих? — Ты не псих. — И ты правда мой ангел? — Правда. — И ты — парень. Пауза, короткая, но заметная. — Это сосуд, — голос стал чуть тише, осторожнее. — Единственная моя форма, которая не может навредить тебе. Ты видишь меня таким, каким я выбрал быть. Дин посмотрел на отражение внимательнее, жадно впитывая каждую деталь — острые скулы, губы, изгиб которых он помнил из тысячи снов, эти невозможные, нечеловечески синие глаза, от которых что-то сжималось в груди. — Неплохой выбор, — сказал он, и голос прозвучал хрипло, откровеннее, чем он хотел. Кас — а это был Кас, Дин каким-то образом знал его имя, знал всегда, как знают собственное сердцебиение, — отвёл взгляд, и это простое, почти человеческое движение заставило Дина задохнуться. — Ты пьяный. — Есть немного. Но это не меняет того, что ты симпатичный. — Дин. — Что? Я шестнадцать лет видел тебя во снах. Дай мне время. Следующий час был самым странным в его жизни — а жизнь Дина Винчестера включала немало странностей. Он перемещался по квартире, не в силах усидеть на месте, и Кас следовал за ним — через зеркало в ванной, через тёмный экран уже выключенного телевизора, через хромированную поверхность чёртова тостера на кухонной стойке. Везде, где была отражающая поверхность, были эти глаза, этот плащ, это присутствие, которое Дин чувствовал всю жизнь, а теперь наконец мог видеть. — Это жутковато, — сказал Дин, наливая себе воды, потому что виски внезапно показался лишним — он и так был пьян, только уже не от алкоголя. — В хорошем смысле. — В хорошем смысле жутковато? — в голосе Каса звучало искреннее непонимание, и это было до странного очаровательно. — Ну да, знаешь, как в фильмах ужасов, только вместо страшного призрака — ты. — Я не призрак. — Знаю. Ты гораздо симпатичнее. Кас снова отвёл взгляд, и Дин начинал понемногу привыкать к странностям этой ночи, начинал понимать, что ангелы, оказывается, умеют смущаться, и это открытие грело где-то под рёбрами. — Эй, — он подошёл к зеркалу в коридоре, встал прямо напротив, глядя Касу в глаза, — могу я спросить кое-что? — Конечно. — Во снах... — Дин запнулся, подбирая слова, потому что как спросить о том, что снилось тебе шестнадцать лет, что стало частью тебя самого, что ты берёг как самый драгоценный секрет? — Мы разговаривали. Много, кажется. Я не помню о чём, как ни пытался вспомнить после пробуждения, но помню, что было... хорошо. Правильно. Это было по-настоящему? Кас помолчал, и в этой паузе было что-то тяжёлое, что-то похожее на признание. — Да. Я приходил к тебе каждую ночь, когда ты позволял мне, когда твой разум был достаточно открыт. Это тоже было нарушением — серьёзным нарушением. Но я не мог удержаться. — Почему? Синие глаза наконец встретились с его взглядом — прямо, без уклонения, без той осторожности, с которой Кас смотрел на него до этого. — Потому что ты — единственный человек за две тысячи лет, с которым мне хотелось говорить. Дин сглотнул, чувствуя, как что-то сжимается в груди, как перехватывает дыхание от простоты и невозможности этих слов. — Это... довольно серьёзное заявление. — Я знаю. — Две тысячи лет, — повторил Дин, пытаясь осмыслить масштаб, уместить эту вечность в своей голове рядом со своими тридцатью двумя годами, которые вдруг показались песчинкой на берегу бесконечного океана. — Да. — И из всех людей, из всех миллиардов душ, которые ты видел за это время — я? — Да, — сказал Кас, и в его голосе не было ни тени сомнения, только тихая уверенность того, кто давно принял эту истину как неизбежность. Дин медленно поднял руку и прижал ладонь к холодному стеклу зеркала, туда, где по ту сторону стоял Кас. И Кас сделал то же самое — их ладони совпали идеально, разделённые лишь тонкой преградой между мирами, между сном и явью, между возможным и невозможным. — Я скучал по тебе, — сказал Дин тихо, почти шёпотом, потому что эти слова слишком долго жили внутри него, слишком долго ждали, чтобы быть произнесёнными вслух. — Каждое утро, когда просыпался и тянулся рукой к пустой половине кровати. Каждый раз, когда не мог вспомнить, о чём мы говорили, о чём смеялись, что ты мне рассказывал. Это было как... как терять что-то важное снова и снова, каждый день, шестнадцать лет подряд. — Я знаю, — голос Каса дрогнул, и это была первая трещина в его спокойствии. — Я чувствовал всё, что ты чувствовал. Твою тоску по утрам. Твоё одиночество. Твоё желание вспомнить. — И ничего не мог сделать? — Только приходить снова. Каждую ночь, пока ты спал, пока граница между нашими мирами истончалась настолько, чтобы я мог быть рядом. Это всё, что мне было позволено. Стекло под ладонью Дина стало тёплым — не от его прикосновения, а изнутри, словно что-то по ту сторону отзывалось на его близость, словно сама граница между ними начинала таять. — Кас. — Да? Дин облизнул пересохшие губы, чувствуя, как колотится сердце, как дрожат пальцы на стекле. — Можешь выйти оттуда? — Я не знаю, — признался Кас, в его голосе прозвучала настоящая неуверенность, почти страх. — Никогда не пробовал. Не думал, что это возможно. — Так попробуй. — Если я выйду... — Кас замялся, подбирая слова, — меня могут наказать. Забрать. Отправить туда, откуда не возвращаются. Честно говоря, я не знаю, что будет, и увижу ли тебя снова, это пугает меня больше всего. — Плевать, — выдохнул Дин. — Дин... — в голосе Каса была мольба, предупреждение, отчаяние — всё сразу. — Мне плевать, — повторил Дин твёрже, яростнее, вкладывая в эти слова всё, что накопилось. — Я ждал тебя шестнадцать лет. Во снах, которые забывал к полудню. В чувстве тепла за спиной, когда больше не на что было надеяться. В голосе, который слышал, когда становилось совсем плохо, когда казалось, что мир рушится. Я хочу, чтобы ты был здесь — по-настоящему, не отражением, не голосом в голове, не сном, который утекает сквозь пальцы. Хоть раз. Хоть на минуту. Стекло под его ладонью задрожало, пошло мелкой рябью, как поверхность воды от брошенного камня. — Ты уверен? — голос Каса был тихим, почти неслышным, и в нём было столько надежды, столько страха надеяться. — Ты уверен, что хочешь этого? Потому что если я выйду, я не знаю, смогу ли вернуться обратно. — Да, — сказал Дин, и никогда в жизни он не был так уверен ни в чём. Зеркало пошло рябью сильнее, его поверхность стала текучей, подвижной, перестала быть твёрдым стеклом и превратилась во что-то среднее между водой и светом. Пальцы Каса прошли сквозь эту границу — медленно, осторожно, как пробуют воду, не зная, холодная ли она, — и Дин не задумываясь схватил его руку. Тёплую. Настоящую. Живую. — Давай, — сказал он, сжимая эту руку так крепко, словно от этого зависела вся его жизнь, — и может быть, так оно и было. — Я держу тебя. Я не отпущу. Кас шагнул вперёд — одним движением, без колебаний, с той слепой верой, с которой падают в пропасть, зная, что тебя поймают. И вывалился из зеркала прямо в руки Дина.