Рождённая реальность

Комната для допросов в Первомайском отделе полиции была маленькой, удушающей и пахла старыми сигаретами, дешёвым кофе и отчаянием. Даша сидела на жёстком металлическом стуле, который холодом проникал сквозь тонкую ткань её штанов. Её запястья сковывали тяжёлые, неудобные наручники, которые натирали кожу при каждом невольном движении. Против неё, за пустым столом с царапинами, сидел утомлённый участковый средних лет. Его лицо не выражало ни злобы, ни сочувствия - только профессиональную усталость. Ослепительная лампа под потолком била ей прямо в глаза, заставляя щуриться и прятаться взглядом. Каждое эхо шагов в коридоре за спиной заставляло её вздрагивать. - Дар’я Богачова, - начал участковый, уставясь на бумаги перед собой. - Ви визнаєте свою провину у співучасті у вбивстві людини на вулиці Одеській та підпалі трьох приватних будинків? Его голос прозвучал громко и официально в этой каморке. Дарья съёжилась, будто от удара. - Цим… цим займався Джефф, - выдохнула она, её голос был тихим и сбивчивым. - Я не знаю, що сталося… Ми просто пішли гуляти. Він сказав, що буде шоу… - У неї що, розумова відсталість чи що?! - не сдержался, сорвавшись на повышенный тон, второй сотрудник, который стоял у стены, скрестив руки. Его раздражённый возглас гулко отозвался в голой комнате. Участковый бросил на коллегу короткий, но острый взгляд. - Вийди звідси, Ігор. Займися бумагами, - тихо, но не терпяще возражений сказал он. Тот, недовольно хмыкнув, вышел, громко хлопнув дверью. Участковый снова повернулся к Даше, стараясь смягчить тон. - Дар’я, ти ж розумієш, що цього… Джеффа, ніхто не бачив. Він не з’явився сюди. Ти можеш дати мені його прізвище, ім’я, по батькові? Адресу, де він живе? Хоч щось. Дарья беспомощно заморгала, чувствуя, как слёзы снова подступают. - А я… я не знаю його ПІБ, - прошептала она, опуская голову. - Я не питала. Участковый тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула, потирая переносицу. - Скільки тобі, власне, років? - спросил он, глядя на неё поверх бумаг. - Мені двадцять один рік, - автоматически ответила Даша, повторяя то, что всегда говорила мама для врачей или чиновников. И тут же, вспомнив самое главное, в её голосе вновь зазвучала паническая мольба: - Будь ласка, відпустіть мене до мами додому! Я обіцяю, більше не буду! Сотрудники, участвовавшие в наблюдении через стекло или находившиеся в комнате, переглянулись. Эта просьба, произнесённая взрослой по паспорту девушкой с интонацией напуганного ребёнка, окончательно подтвердила их подозрения. - Дар’я, - снова заговорил участковый, теперь уже более осторожно. - Чи є у тебе якісь підтверджені медичні діагнози? Папірці від лікарів? Щось таке? Она смотрела на него пустым, потерянным взглядом. - Я не знаю… - была её единственная, искренняя правда. Она никогда не видела этих бумаг. Мама просто давала ей таблетки. Участковый медленно кивнул, принимая решение. Оно было рутинным и безличным. - Гаразд. Тоді, на жаль, ми змушені на невизначений час розмістити тебе в ізолятор. Поки твої батьки або опікуни не прийдуть сюди і не дадуть пояснень, ми не маємо права тебе відпустити. Це процедура. Слова "ізолятор", "невизначений час" пронзили её, как лезвия. - Ні! - вскрикнула она, и её голос сорвался на истерический визг. Она попыталась вскочить, но наручники и тяжёлая рука дежурного на плече удержали её. - Моя мати! Мама Олена… або нова, Вишнюля… вони можуть скоро прийти, я обіцяю! Тільки не треба мене нікуди закривати! Будь ласка! Я буду хорошо себя вести! Но её мольбы уже не имели значения. Процедура была запущена. Под конвоем двух молчаливых сотрудниц её увели из кабинета, провели по длинному, тускло освещённому коридору, где пахло хлоркой и сыростью, и остановились перед тяжелой металлической дверью с маленьким глазком. Один из ключей на связке громко звякнул, щелчок замка прозвучал оглушительно. Дверь открылась, впустив её в крошечное, почти голое пространство с каменными стенами, нарами, покрытыми тонким матрасом, и туалетом без крышки. Всё её существо сжалось от ужаса перед этой каменной коробкой. - Всё, заходи, - безразлично бросила одна из сотрудниц. Дверь захлопнулась за её спиной с таким гулким, окончательным звуком, будто за ней опустили каменную плиту. Ключ повернулся в замке ещё раз. Даша осталась одна в давящей, звенящей тишине. Она медленно сползла по холодной стене на бетонный пол, не в силах подняться на нары. Сначала слёз не было - только леденящая пустота и шок. Потом пришло осознание. Она в ловушке. Мамы нет. Джефф исчез. Мир за этой дверью, каким бы страшным он ни был, теперь недоступен. И тогда из её груди вырвался первый тихий, сдавленный всхлип. Она прижалась лбом к коленям, обхватив их руками, и тихие, безнадёжные рыдания начали сотрясать её тело. Слёзы текли по грязным щекам и падали на серый бетон, оставляя тёмные, быстро исчезающие пятна. Она плакала о маме, о доме, о страшном Джеффе, о своей непонятной вине и о том, что этот холодный, каменный ящик, казалось, и есть теперь её единственная реальность. Время в камере потеряло смысл, растянувшись в бесконечную, болезненную ночь, нарушаемую лишь далёкими шагами дежурного и её собственным, безутешным плачем. Глубокий вечер над Первомайском был не просто тёмным, а густым, вязким, будто само небо превратилось в чёрный асфальт. На пустынной, освещённой лишь одним мигающим фонарём улице, одна за другой, из разных теней стали появляться фигуры. Сначала возник Джефф, его высокая, прямая фигура выплыла из мрака, как мачта призрачного корабля. Затем, с противоположной стороны, подпрыгивающей, угловатой походкой приблизился Тики-Тоби, его оранжевые очки были тусклыми в ночи. Из переулка вышла Вишнюля - её образ был размытым, будто сотканным из цветного дыма и странных, детских воспоминаний. И, наконец, словно под гипнозом, шатаясь, подошла сущность Катя Глушко. Её лицо было пустым, без мысли, а глаза смотрели в никуда, будто все эмоции были стёрты тем ужасом, что она видела. Они не приветствовали друг друга, не обменивались взглядами. Они, как запрограммированные марионетки, медленно и синхронно двинулись к центру пустынной дороги, где их тени слились в одну беспорядочную кляксу. Там они остановились, образовав тесный круг. И наступила тишина - абсолютная, давящая, в которой не было слышно даже ветра. Затем пространство внутри круга начало меняться. Воздух затрепетал, заколебался, как над раскалённым асфальтом. Не было ни вспышки, ни звука. Просто фигуры начали терять чёткие очертания. Края их тел, одежды, лиц будто поплыли, растворились, превратившись в нечто тёмное, полупрозрачное и нестабильное. Это была не просто слизь, а субстанция, нарушающая законы физики - она вбирала в себя их формы, не смешивая, а поглощая. Через несколько секунд на месте четырёх фигур сформировалась единая, колоссальная масса. Её контуры пульсировали, менялись, но постепенно вырисовалось нечто чудовищно антропоморфное: торс, из которого росли мощные, неестественно длинные конечности, и нечто, отдалённо напоминающее голову, лишённую черт. Это был Организм - живое воплощение цифрового кошмара, вывернувшегося в реальность. С его поверхности, как пот, сочилась и капала на асфальт та же тёмная, мерцающая субстанция, оставляя за собой обжигающие, дымящиеся следы. Организм пришёл в движение. Его поступь была не шагом, а сейсмическим ударом. Он не обходил припаркованные машины - он наступал на них, и металл сминался с звуком рвущейся фольги, стёкла взрывались в мелкую пыль. Он приблизился к первому дому. Его рука (или то, что её имитировало) не ударила, а коснулась стены. И под этим прикосновением кирпич и штукатурка не рассыпались, а словно размякли и поплыли, превращаясь в бесформенную груду, как песочный замок под волной. Разрушение было не яростным, а холодным, системным, словно реальность сама отказывалась от своей целостности в его присутствии. Цель его была очевидна - отделение полиции. Двигаясь по прямому вектору, Организм оставлял за собой коридор тотального разрушения. Он не реагировал на редкие крики, на зажигающийся в окнах свет. Он был воплощённой неотвратимостью. Добравшись до здания отдела, Организм остановился. На секунду воцарилась зловещая пауза. Затем одна из его конечностей медленно, с невероятной, накапливающейся силой, поднялась высоко в тёмное небо, искривляя пространство вокруг себя. И обрушилась вниз. Удара в привычном понимании не было. Был всепоглощающий гул, низкочастотный рёв, от которого содрогнулась земля. Здание не развалилось на куски - оно будто сложилось, вжалось само в себя, превратившись в облако пыли, бетонной крошки и искорёженной арматуры. Ударная волна, видимая как дрожание воздуха, рванула во все стороны, выбивая стёкла в радиусе нескольких кварталов. В своей камере Даша, дремавшая в истощении, была резко выброшена из забытья. Её тело приподняло и швырнуло на холодные нары. Оглушённая невыразимым грохотом, она инстинктивно вжалась в угол, прижав колени к груди и зарывшись лицом в руки, в позе абсолютного, животного ужаса. Затем раздался скрежет, и тяжёлая металлическая дверь её камеры, выгнутая изогнутой волной, с рёвом сорвалась с петель и рухнула внутрь, едва не задев её. Пыль хлынула в помещение. Дорога на свободу была открыта, но она лишь сильнее вжалась в стену, не в силах пошевелиться, парализованная страхом перед тем, что ждало снаружи. Облако пыли начало медленно оседать, открывая сюрреалистичную картину: на месте отдела зияла груда обломков. И над этой грудой, как тёмный идол, возвышался Организм. Но с ним тоже происходили изменения. Его нестабильная форма заколебалась, на его поверхности возникла выпуклость. Из неё, как плод из чрева, медленно, с сопротивлением материи, стала выделяться фигура. Это был Джефф. Тёмная субстанция стекала с него крупными каплями, оставляя после себя его обычную, бледную форму. Он отделился и упал на колени на разбитый асфальт, но тут же поднялся, будто невесомый. Не оглядываясь на колосса, его породившего, он сделал несколько шагов в сторону руин. Его взгляд был устремлён прямо на то место, где должна была быть камера. Он шёл сквозь дым и пыль, как ангел-разрушитель, пришедший не спасать, а забирать свою собственность, оставшуюся среди обломков её старой жизни. Пыль ещё висела в воздухе густой, серой пеленой, оседая на ресницы и язык, когда фигура Джеффа возникла в проёме, где раньше была дверь в её камеру. Он стоял, очерченный против кроваво-красного зарева пожаров, начавшихся вдали, недвижимый и невредимый среди хаоса. - Даша, пойдём, - произнёс он. Его голос, монотонный и ровный, прозвучал поразительно чётко в гудящей тишине, наступившей после обрушения. Дарья, всё ещё прижавшаяся к стене, подняла на него широко раскрытые, полные слёз и пыли глаза. - Що… що відбувається, Джеф?! - её голос сорвался на визгливый шёпот. - Що це було?! Он не ответил. Вместо этого он сделал несколько неторопливых шагов вперёд, его ботинки хрустели по битому кирпичу и осколкам стекла. Он подошёл прямо к деформированной, сорванной с петель металлической двери её камеры, которая теперь лежала, вмятой, на пороге. Он даже не взглянул на неё, просто переступил через этот грубый символ сломанной тюрьмы, как через порог. Внутри крошечного каменного мешка всё было покрыто белым налётом строительной пыли. Он остановился перед ней, его тень накрыла её с головой. - Пойдём, - повторил он, и это не было просьбой. Его рука, бледная и уверенная, протянулась к ней. Оцепенение страха начало медленно отступать, уступая место слепому инстинкту повиновения тому единственному, кто в этом аду казался знакомым, хоть и ужасным. Она потянулась и позволила ему взять себя за руку. Его пальцы были холодными, как металл. Он потянул её на себя, и она, спотыкаясь о груды обломков, позволила ему вывести её из-под остатков крыши на открытое пространство. Картина, открывшаяся её глазам, была апокалиптической. Там, где час назад стояло здание отдела, теперь зияла куча искорёженного бетона и арматуры. В нескольких местах из-под завалов пробивался огонь. И тогда до неё донеслись другие звуки - далёкие, но отчётливые: сирены пожарных машин, тревожные гудки "скорой", нестройные крики. Вечер Первомайска был разорван на части. - Чому… чому був такий гуркіт? - залепетала она, цепляясь за его руку, как утопающий за соломинку. - Я злякалася дуже-дуже! Мені здалося, що весь світ впав! Джефф вёл её по неровной, опасной поверхности, обходя самые глубокие завалы. - Мы с друзьями решили помочь тебе, - объяснил он с той же спокойной, бесстрастной логикой. - Ты хотела выйти. Это был самый эффективный способ. Общими усилиями. - Але я ж злякалася! - всхлипнула она, ощущая, как ноги подкашиваются от слабости и шока. - Если бы мы не вмешались, ты осталась бы там навсегда, - парировал он, не оборачиваясь. - В холодной камере. Без мамы. Ты этого хотела? Этот аргумент, как ледяная вода, обрушился на неё. Она молча покачала головой. Потом её взгляд упал на что-то, мелькнувшее среди обломков - клочок синей ткани, неподвижную руку в знакомом рукаве. - А поліцейські… - прошептала она, замирая. - Вони… гаразд? Я за них хвилююсь… Джефф на секунду остановился и повернул голову, следуя за её взглядом. Он смотрел туда, где среди пыли и щебня лежали безжизненные тела в изодранной форме. - Да, - сказал он абсолютно ровным тоном, глядя прямо на эту картину смерти. - Они в порядке. Они просто… отдыхают. Не мешай им. Его слова и полное отсутствие в них какого-либо отзвука реальности парализовали её. Она не могла больше спрашивать. Она могла только идти. - Ти… ти відведеш мене додому, Джефф? - спросила она уже тихо, с последней надеждой на возвращение к какому-то подобию нормальности. - Я хочу додому. На его лице дрогнули мускулы, имитируя улыбку. - Как скажешь! - отозвался он с фальшивой бодростью и снова, уже более уверенно, потянул её за собой, в сторону, противоположную рёву сирен. Они шли по опустошённым улицам. Картина разрушения следовала за ними, пусть и в меньших масштабах: выбитые витрины, перевёрнутые мусорные контейнеры, одна горящая машина. Всюду слышались отдалённые крики, плач, лай собак. Синие огни полицейских и пожарных машин мелькали в соседних переулках, но Джефф вёл её тёмными, пустынными задворками. Он шёл уверенно, будто у него был встроенный GPS, игнорируя всё вокруг. Даша плелась следом, её разум был пуст, онемев от пережитого. Она видела родные улицы, но они выглядели чужими, как декорации после спектакля. Они уже почти дошли до её переулка, уже был виден контур её дома, тёмный и безмолвный, когда Джефф внезапно остановился так резко, что она наткнулась на него. Он обернулся к ней, и в тусклом свете уцелевшего фонаря его лицо казалось вырезанным из камня. - Даша, кажется, я забыл сказать, - начал он с лёгкой, искусственной задумчивостью. - Твой новый дом теперь будет в другом месте. Она уставилась на него, не понимая. - В іншому?.. Чому? Ось же мій будинок… - она показала рукой в темноту. - Потому что в этот старый дом могут прийти нежеланные гости, - объяснил он, как взрослый ребёнку. - Те самые, что хотели запереть тебя в клетку. Они могут прийти и снова забрать тебя. А мы этого не хотим. Правда? Страх, едва притупившийся, снова сжал её сердце. - Ой… - простонала она. - Що ж мені робити? Джефф медленно поднял руку и вытянул указательный палец. Он указал не на дом, а в сторону пустыря за соседними гаражами. Там, в полной темноте, угадывался низкий, покосившийся силуэт - старый кирпичный сарай, заброшенный лет двадцать назад, с проваленной крышей и дверью, висящей на одной петле. - Видишь вон тот сарай? - спросил он, и в его голосе вновь зазвучали нотки того же фальшивого восторга, с которым он предлагал "фаер-шоу". - Это идеальное место. Тихое, укромное. Теперь это твой новый дом. Мы с друзьями будем заботиться о тебе. Приносить еду. Только туда. Даша смотрела на уродливую, тёмную коробку вдалеке. Всё в ней протестовало. Это была не дом, это была нора. Но протест был глухим и бессильным. У неё не было сил сопротивляться. Не было выбора. Мамы не было. Были только он, его холодная рука и этот сарай. Молча, покорно, она кивнула. Он повёл её через пустырь, по мокрой от росы траве и кучам хлама. Они подошли к сараю. Джефф отодвинул скрипящую, ржавую дверь, и оттуда пахнуло запахом плесени, гнилого дерева и земли. Внутри было темно, лишь слабый свет луны пробивался через дыры в крыше, освещая груды непонятного хлама и земляной пол. - Вот твой новый дом, - констатировал Джефф, отпуская её руку. - Устраивайся. Ты в безопасности. Даша медленно, неверящими шагами переступила порог. Её ноги вязли в пыли. Она обернулась, чтобы что-то сказать, спросить, когда он придёт снова, не оставит ли он её здесь одну. Но Джефф уже отступал в тень. Он не сказал "до свидания". Он просто стоял секунду, смотря на неё своим пустым взглядом, а затем развернулся и зашагал прочь. Его фигура быстро растворилась в ночи, слилась с темнотой переулка и исчезла, оставив её одну в холодном, вонючем, абсолютно чуждом пространстве, которое отныне должно было называться "домом". Она стояла посреди сарая, слушая, как вдали затихают его шаги, и понимала, что дно, казавшееся достигнутым в полицейской камере, оказалось ложным. Настоящая бездна зияла здесь, в этой заброшенной тьме, и она была в ней совершенно одна.

***

На следующее утро, когда серый рассвет лишь начал разгонять дым, зависший над Первомайском, с северной трассы пришла необычная для этих мест мощь. Не марные сирены патрульных машин, а низкий, гулкий рокот тяжелой техники. Первые колонны армейских КамАЗов с кузовами, зачехленными брезентом, появились на окраине, словно стальные жуки, выползшие на обочину. За ними двигались БТРы, их гусеницы со скрежетом вгрызались в асфальт, сминая брошенные авто. Воздух, еще вчера наполненный паникой, теперь насыщался запахом дизельного топлива, металла и решимости. У временного командного пункта, развернутого в нескольких километрах от первых разрушений, собралась группа людей. Среди них был капитан Алексей Марченко, его лицо, изборожденное не столько возрастом, сколько напряжением, было обращено к двум гражданским в защитных комбинезонах с логотипом НАНУ. - Що скажете, пане Шевченко? - жёстко обратился капитан к старшему из учёных, который пристально изучал снимки с дрона. На экране планшета маячила огромная, пульсирующая темнота - Организм, занявший теперь позицию в районе бывшего рынка. - Это не просто "материя", капитан, - не отрывая глаз от изображения, промолвил учёный. Голос его был усталым, но собранным. - Це щось... з цілковито іншою щільністю. Спектральний аналіз показує аномалії, які не відповідають жодній відомій органічній або неорганічній сполуці. Воно поглинає світло, тепло... Можливо, й енергію взагалі». Младший лейтенант, стоявший рядом, нервно похлопал по подствольнику. - То как его остановить? Обычные пули? - Не знаємо, - честно признался второй учёный, женщина. - Але пасивне спостереження призвело вже до понад сотні втрат серед цивільного населення та місцевих правоохоронців. Дії потрібні негайні. Капитан Марченко кивнул, его решение было принято ещё вчера, когда пришёл приказ. - Хорошо. Начинаем операцию "Отпор". Первая цель - отвлечь эту... хуету от жилых кварталов, что ещё стоят. Вторая - максимально быстрая эвакуация всех, кто остался. Снайперские пары на позицию! Расчёты СПГ, на линию! - его команды, отданные по рации, мгновенно разлетелись по колоннам. Вскоре, на опустевшей Октябрьской улице, ведущей прямо к рынку, залегли первые бойцы. Организм, будто ощутив присутствие новой, организованной угрозы, медленно развернул свою безликую массу. С его поверхности, словно пот, продолжали капать капли той же чёрной субстанции, разъедавшей асфальт. - Ціль на місці. Дистанція двісті метрів. Дозвіл на відкриття вогню? - донёслось в наушниках капитана. - Разрешение получено. Внимание всем подразделениям: стрелять на поражение. Начинаем, — ответил Марченко, стискивая в руках бинокль. Начался концерт стали. Сухой треск снайперских винтовок, затем глухие выстрелы гранатомётов. Пули и реактивные снаряды впивались в тело Организма. Но не было ни всплесков крови, ни отлетающей плоти. Субстанция поглощала удары, лишь слегка прогибаясь под ними, как густая смола. Иногда пуля, казалось, застревала в ней, а затем медленно выдавливалась наружу и падала на землю, расплавленная и бесформенная. - Йой, батьків... ви дивіться! - выкрикнул один из бойцов по рации. - Воно... воно не пробивається! - Не останавливаться! Вести огонь! - рявкнул командир взвода. - Это наша задача - оттянуть его внимание! Организм действительно среагировал. Но не криком, не бегством. Он начал медленно, неуклонно двигаться на позиции стрелков. Его рука-псевдоподия поднялась и с силой ударила по зданию, где прятался расчёт пулемётчиков. Кирпич разлетелся не на осколки, а в пыль. Трое бойцов, успевших выскочить, откатились за уцелевшую стену. - Підтверджую, звичайні боєприпаси малоефективні! - доложил капитану офицер наблюдения. - Потрібен важчий калібр або... інший підхід. Вчений Шевченко радить спробувати електромагнітний імпульс, але обладнання ще в дорозі. - Пока держим дистанцию и загружаем его огнём, - отрезал Марченко. - Главное сейчас - время для эвакуации. Начали! Тем временем, пока в центре посёлка гремело сражение, другая, не менее критическая фаза операции разворачивалась на его окраинах. Под прикрытием грохота, который теперь работал как гигантский звуковой фон, отвлекающий ужасное существо, к ещё уцелевшим кварталам стягивались силы гражданской обороны и военные. Это была не паническая бегство первых часов, а жёсткая, выверенная машина спасения. Первыми на тихие, казалось бы, вымершие улицы вышли разведгруппы. Трое бойцов в полной экипировке, с примкнутыми, но опущенными стволами, двигались от двора ко двору, сканируя окна биноклями и тепловизорами. За ними, сохраняя дистанцию, подтягивались грузовики "ЗиЛ" с зелёными крестами и армейские "Уралы" с откинутыми брезентовыми тентами. Картина была сюрреалистичной: в мирном, пусть и бедном, частном секторе, где ещё вчера сушилось бельё и лаяли собаки, теперь выстраивалась военная колонна из-за чрезвычайной ситуации. Сержант Виталий Коваль, молодой, но уже с потухшими от усталости и увиденного глазами, подошёл к первому дому. Его рука, обтянутая перчаткой, не постучала, а уверенно постучала в деревянную дверь, украшенную потёртым "Welcome". - Війська України! Евакуація! Усім жителям негайно залишати приміщення! Готуйте документи, ліки, запас води! - его голос, тренированный на плацу, звучал громко и чётко, разрезая гнетущую тишину, нарушаемую лишь отдалёнными взрывами. Внутри послышалась возня, затем дверь приоткрылась на цепочку. На сержанта уставилось испуганное лицо пожилой женщины в стёганом халате. - Що? Куди? Я сама не піду... - Тітко, немає часу на розмови, - твёрдо, но без грубости, сказал Виталий. - У нас наказ: вивезти всіх. Це не обговорюється. За вами залишається право взяти тільки найнеобхідніше. Дві хвилини. Або ми допомагаємо вам зібратися». Сила и безапелляционность военного тона сделали своё дело. Через пять минут женщина, уже в пальто и с авоськой, в которой торчали икона и пачка сухарей, при помощи бойца усаживалась в кузов "Урала". Её глаза были полы слезами, но тело покорно подчинялось приказу. Та же сцена повторялась снова и снова. Солдаты работали слаженно: один стучит и объясняет, второй контролирует периметр, третий помогает нести вещи или поддерживает под руку стариков. Иногда раздавались крики, истерики. В одном доме мужчина, пьяный от страха и самогона, пытался сопротивляться с монтировкой в руках. Его быстро, но без лишней жестокости обезоружили и почти на руках внесли в грузовик. Здесь не было места сантиментам. Каждая минута промедления могла стоить жизней, если Организм повернёт свою мощь сюда. В этой чёткой, бездушной машине спасения было одно слепое пятно. Старый кирпичный сарай на пустыре за гаражным кооперативом даже не попал в списки для проверки. Он не значился в плане застройки, не числился жилым помещением. С воздуха тепловизоры дронов, сканировавшие район, давали слабую, неотчётливую аномалию - возможно, бродячая собака, а возможно, просто сырая земля. У спасателей не было времени проверять каждую руину. Внутри сарая Даша сидела, съёжившись, в самом тёмном углу, куда не доставали лучи утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь дыры в крыше. Она не плакала уже. Слёзы, казалось, высохли где-то внутри, оставив после себя полую, звонкую пустоту. Она слышала всё: грохот канонады, ставший привычным фоном, рёв моторов, голоса солдат, доносившиеся со стороны улицы. Каждый новый звук заставлял её вжиматься в гнилые доски сильнее, задерживать дыхание. Её новый "дом" пах плесенью, крысиным помётом и страхом. В её кармане лежала половинка засохшей вафли, которую она не решалась съесть, потому что не знала, когда будет следующая. Мысли путались, цепляясь за обрывки: улыбка мамы, голос Джеффа, обещание Тики-Тоби о "весёлых друзьях". Но самое яркое, что всплывало перед глазами снова и снова, - это лицо Кати в дверном проёме. Лицо, искажённое таким ужасом, будто она увидела не её, Дашу, а саму смерть. Эта картина жгла сильнее голода и холода. Она боялась выйти. Боялась, что её снова заберут в каменную коробку. Боялась, что эти новые, громкие люди в касках заберут её у Джеффа, а он… он ведь сказал, что будет приносить еду. Он ведь её единственный теперь. Пусть страшный, пусть нечеловечный, но её. Она оставалась недвижимой, став тенью среди теней, немым секретом покидаемого посёлка. Всего в трёхстах метрах от этого сарая, в аккуратном домике с голубыми ставнями на улице Садовой, разыгралась другая, тихая драма. Группа солдат и медик с красным крестом на повязке подошли к калитке. Мария Ивановна, мать Кати, уже ждала их, наблюдая из-за занавески. Увидев их, она не бросилась открывать. Она глубоко вздохнула, обернулась к дочери, которая сидела за кухонным столом, уставившись в пустоту, и твёрдо сказала: - Зачиняйся. Не відчиняй нікому. Сама же она вышла на крыльцо, плотно прикрыв за собой дверь. Когда сержант постучал, она открыла калитку, но не впустила солдат во двор, оставаясь на пороге. - Війська України, пані. Евакуація. Вам з дочкою потрібно негайно збиратися, - сказал сержант, сверяясь с планшетом. Мария Ивановна, женщина с тихим, но несгибаемым характером, за всю жизнь научившаяся бороться за своё, посмотрела ему прямо в глаза. - Ми не їдемо. Солдат с недоумением поднял бровь. - Пані, ви не розумієте ситуацію. Там, у центрі... там щось неможливе. Це смертельно небезпечно. Наказ - повна евакуація населення. - Я розумію, - голос Марии Ивановны был спокоен, как поверхность озера перед бурей. - Але моя донька... вона не в стані. Психічно. Після вчорашнього. Вона не витримає цієї дороги, цієї товпи. Вона може зробити щось з собою. Якщо вже помирати, то краще вдома, в своїй постелі, а не в якомусь таборі серед чужих людей. - Ми маємо медиків, психологів... - начал медик, но Мария Ивановна резко перебила. - Ні! Ви її не знаєте. Я - знаю. Ми залишаємось. Це остаточне рішення. Виконайте свою роботу там, де вас чекають. - В её голосе зазвучала стальная нота, не оставляющая места для споров. Сержант и медик переглянулись. В их глазах читалась досада и раздражение. У них был приказ, был план по минутам, а эта упрямая женщина ломала график. - Пані, я можу викликати командира... Це може кваліфікуватися як перешкоджання... - Викликайте, - холодно парировала Мария Ивановна. - Але поки він йде, ви втрачаєте час, який могли б витратити на тих, хто хоче рятуватися. Её логика была безжалостно прагматичной. Сержант, оценив решимость в её глазах и посмотрев на часы, выругался себе под нос. - Гаразд. Ваша відповідальність. Ви будете залишені на власний ризик. Жодної подальшої допомоги може не бути. Поставте хрестик на вікні, якщо вам знадобиться екстрена медична допомога. Але ніхто не гарантує, що доїде. - Он отчеркнул что-то в планшете. - Успіху вам. Ви божевільна. - Дякую, - сухо ответила Мария Ивановна и, не сказав больше ни слова, закрыла калитку на щеколду. Она стояла за дверью, пока солдаты, покачав головами, не отошли к следующему дому. Только тогда она позволила себе дрогнуть, прислонившись лбом к прохладному дереву. Она солгала. Не полностью, но солгала. Да, Катя была в ужасном состоянии, но главная причина была в другом. В том, что Катя, сквозь слёзы и истерику, умоляла её не уезжать. Умоляла остаться и ждать, потому что "Дашка там одна, мамо, вона там одна, ми не можемо її так кинути". И Мария Ивановна, глядя в глаза дочери, полные не только страха, но и какой-то отчаянной ответственности за ту, другую, сломанную девочку, не смогла отказать. Она выбрала безумие дочери вместо разумного спасения. Вернувшись в дом, она обняла Катю, которая сидела, сжавшись в комок. - Они ушли, - тихо сказала мать. - Мы остаёмся. Катя лишь кивнула, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то кроме пустоты - слабая, болезненная искра надежды и ужасающей решимости. Они вдвоём оставались в опустевшем квартале, став добровольными пленниками и хранителями страшной тайны, которую увозили с собой все остальные.