Рождённая реальность

Атмосфера в зале заседаний Национальной академии наук Украины была густой, как предгрозовой воздух. Не от апрельской жары за окнами Киева, а от напряжения, витавшего под высокими, помпезными потолками сталинского ампира. Сюда, в этот священный для украинской науки зал с тёмным дубовым паркетом и портретами великих академиков прошлого, собрали лучшие умы страны. И не для прорывного открытия, а для ликвидации провала в самой реальности. Зал, рассчитанный на сотню человек, был заполнен до отказа. Скрежет отодвигаемых стульев, приглушённые приветствия, шуршание бесчисленных страниц в плотных папках - всё это сливалось в тревожный гул. В руках у многих были не только бумаги, но и планшеты, на экранах которых мерцали спутниковые снимки, данные с дронов, химические спектрограммы, не поддающиеся логичному анализу. В воздухе витал запах старой бумаги, дорогого кофе из буфета и скрытой паники. Каждый присутствующий понимал: то, что происходит в Первомайске, выходит за рамки их дисциплин, их учебников, их самой смелой фантазии. Они были последним интеллектуальным рубежом перед лицом немыслимого. Ровно в десять утра тяжёлая дверь в торце зала открылась, и внутрь вошёл человек, чей вид заставил присутствующих стихнуть. Это был профессор Левко Горянский, вице-президент НАНУ, физик-ядерщик с мировым именем и, как теперь негласно считалось, главный по "Первомайской проблеме". Его лицо, обычно оживлённое иронией, сейчас было подобно гранитной маске. Он прошёл к центральному трибуну, отложил в сторону папку с грифом "Совершенно секретно" и обвёл зал тяжёлым, оценивающим взглядом. Микрофон с тихим шипом включился. - Пане і пані, шановні колеги, - его голос, низкий и без раскачки, заполнил тишину. - Я поспішаю привітати всіх, хто перебуває в цьому залі, і одразу ж перейти до суті. Сьогодні ми зібралися не для наукової дискусії. Ми зібралися на раду, як лікарі біля ліжка пацієнта, який хворіє на невідому хворобу. Пацієнта під назвою "спокій". Он сделал паузу, дав словам осесть. - У Миколаївській області, у містечку Первомайськ, відбувається надзвичайна ситуація категорії "непередбачена". Десятки житлових будинків мирних громадян були не зруйновані, а… деструктуровані. Знищені невідомою субстанцією, якій оперативна група дала негласну назву "Тревожник". Евакуація населення проведена, не без втрат, завдяки мужності наших військових. Зараз Первомайск - це військова зона з нульовою цивільною присутністю. - Горянский перевёл дух. - Завдання цієї ради: визначити природу "Тревожника". Що це? Як це зупинити? У вас на руках всі доступні на даний момент дані. Прошу, почнемо. У кого є конструктивні коментарі? В зале повисла та самая неловкая, гробовая пауза, которую так хорошо знают все учёные, столкнувшиеся с проблемой, не имеющей прецедента. Взгляды бегали по столам, избегая встречи с пронизывающим взглядом Горянского. Казалось, сам воздух сопротивлялся попыткам его анализа. Наконец, в первом ряду поднялся доктор геологических наук Артем Коваль, мужчина лет пятидесяти с вечно загорелым, обветренным лицом полевика. - У мене є спостереження, - начал он, его голос звучал хрипловато. - За матеріалами знімків та описів з місця, цей "Тревожник" залишає після себе сліди, які… не схожі ні на що. Це не просто розплав або хімічна реакція. Це швидше на… некроз самої речовини. Асфальт, бетон, метал - вони не плавляться, а ніби розсипаються в пил, перетворюються на аморфну, сіру масу. За деякими неперевіреними спостереженнями, вона має властивості, віддалено нагадуючі надконцентровану сірчану кислоту, але з неймовірною швидкістю реакції та без виділення тепла в звичному нам розумінні. Взяти пробу… поки що неможливо. Все, що наближається, зникає. Следом поднялась доктор биофизики, Ирина Волошина. Её тонкие пальцы нервно перебирали край презентации. - Я погоджуюсь з колегою лише частково. Те, що відбувається, не піддається аналізу за допомогою наших поточних моделей фізико-хімічних процесів. Субстанція порушує закони термодинаміки на макро-рівні. Це… - она запнулась, подбирая слово, - це виглядає як містика. Або технологія, настільки перевершуюча нашу, що відрізнити її від магії неможливо. Из глубины зала раздался сухой, раздражённый кашель. Поднялся старейший член собрания, академик Мирослав Бойко, патриарх украинской химии, человек, казалось, лично знавший Менделеева. - У світі немає нічого, що не піддається науковому поясненню, Ірино Дмитрівно, - проворчал он, и его голос, слабый, но полный несгибаемой уверенности, заставил многих выпрямиться. - Не варто нести нісенітницю про "містику". Ми просто ще не знаємо законів, якими керується цей феномен. Це наша провина, а не провина природи. Ирина Волошина лишь молча закатила глаза и перевела взгляд на Горянского, как бы ища поддержки у более трезвого ума. Тот кивнул, призывая к порядку. - Теорії - це добре. Але у нас є практичні спостереження від тих, хто на лінії вогню, - взял слово молодой кибернетик Олег Шевченко. Он щёлкнул пультом, и на экране появилось размытое, скачущее видео с тепловизора БПЛА. На нём огромная, тёмная масса передвигалась, а яркие точки трассирующих пуль просто исчезали в её теле, не вызывая видимой реакции. - За словами військових, "Тревожник" демонструє повне ігнорування кінетичної зброї. Кулі будь-якого калібру не просто застряють - вони ніби поглинаються, розчиняються. Його субстанція не відбиває, а асимілює ударну енергію. Зрозуміти її структуру - ключ. Але як до неї підійти, якщо вона знищує все в радіусі декількох метрів? Навіть дистанційні датчики виходять з ладу. - Отже, що пропонуєте? Чекати нової інформації від головнокомандувача? - спросил кто-то из зала, и в его голосе звучала беспомощность. Горянский тяжело вздохнул, смотря на экран, где застыло изображение Тревожника. - Так, - ответил он просто. - І працювати над гіпотезами. Електромагнітний вплив? Резонансні частоти? Наднизькі температури? Перебираємо все. Поки що… чекаємо. І молимося, щоб у тих, хто там, було більше часу, ніж у нас.

***

В Первомайске времени не было вовсе. Операция "Відсіч" переросла в операцию "Утримання". Или, как между собой называли её солдаты, "М'ясорубка". Весь посёлок был разбит на квадраты, оцепленными колючей проволокой и броней БТР. Но эти ограждения были символическими — для людей. Для Организма, которого теперь официально именовали "Тревожником", они ничего не значили. Командир батальона, майор Євген Дорошенко, наблюдал в перископ БМП за площадью, где замерла чудовищная масса. Его лицо в зеленоватом свете приборов ночного видения было покрыто ссадинами и пылью. - «Сокіл-1», «Сокіл-2», прийом. Готуйте залп по сектору Альфа. Координати ті самі. Мета - не пробити, а відтягнути увагу. Група "Беркут" готується до спроби застосування термобаричного заряду з півночі. В рации послышались сдержанные подтверждения. Голоса были хриплыми от усталости и адреналина. - Зрозумів, "Батя". Але він, здається, вже звик до наших феєрверків. Майже не реагує. Действительно, стандартные атаки почти перестали беспокоить Тревожника. Рота, занявшая позиции в развалинах школы, открыла шквальный огонь из всего, что было. Вспышки разрывов озаряли ночь, но чёрная масса лишь слегка колыхалась, как желе, поглощая осколки и пламя. Казалось, она училась, адаптировалась. Внезапно, без предупреждения, от тела Тревожника отделилось нечто - длинный, жидкий щупалец субстанции. Он не полетел, а протянулся, как тень, с невероятной скоростью, через сотню метров, прямо к позициям у школы. - Щупалець! Північний фланг, укриття! - закричал Дорошенко, но было поздно. Щупалец не ударил по зданию. Он обволок его, как амеба. И через несколько секунд двухэтажное кирпичное строение просто… осело. Не рухнуло с грохотом, а тихо просело в бесформенную кучу тёплого ещё щебня и пыли. Рация наполнилась короткими, отрывистыми криками, которые тут же оборвались. - «Сокіл-2»! Відповідь! - крикнул майор, но в ответ - лишь шипение помех. Наступила минута леденящего ужаса. Потом раздался новый голос, полный холодной ярости: - «Батя», це "Беркут". Ми бачили. Він тепер знає наші позиції. Ми йдемо на підрив. Дайте зелене світло. - "Беркут", ви впевнені? Відстань критична... - Немає вибору, командире. Він рухається на південь, до штабного бункера. Там люди і зв'язок. Дозвіл! Майор Дорошенко сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он посылал людей на смерть. Но иного выхода не было. - Дозвіл наведено, "Беркут". Бог вас... бережи. - Зрозумів. "Беркут" виходить на ціль. С наблюдательного пункта было видно, как несколько фигурок в камуфляже, несущих тяжёлый цилиндрический заряд, начали перебежку по открытой местности. Тревожник, казалось, почуял движение. Его масса дрогнула и начала медленный разворот. Один из солдат споткнулся, и его тут же накрыла тень от ещё одного щупальца, вытянувшегося с непостижимой скоростью. Он даже не успел крикнуть. Двое других добежали до условной отметки, швырнули заряд и побежали назад. Раздался оглушительный взрыв, земля содрогнулась, в эпицентре поднялся грибовидный столб пламени и дыма. На мгновение показалось, что это сработало. Часть массы Тревожника будто испарилась. Но когда дым рассеялся, стало ясно - это была лишь временная деформация. Субстанция пульсировала, стягивалась, и через минуту рана на её теле затянулась, став лишь чуть более тёмным пятном. А двое солдат, бежавших назад, уже не бежали. Они лежали неподвижно, а над ними застыло тонкое, почти невидимое в темноте ответвление субстанции, достигшее их за секунды. - Всі... всі позиції, негайний відхід на рубеж "Дельта"! - скомандовал Дорошенко, и в его голосе впервые прозвучала надломленная нота. - Відступати! Відступати! Но отступать было уже некуда. Организм, разъярённый атакой, пришёл в движение. Его ярость, если это можно было так назвать, была безэмоциональной и всепоглощающей, как сила природной катастрофы. Он не преследовал отдельные цели. Он просто расширялся, двигаясь волнообразными толчками, снося всё на своём пути. Военные не успевали атаковать - они пытались выжить. Огневые точки, засадные группы, командные пункты - всё превращалось в мишень для этих смертоносных щупалец, которые теперь выдвигались по несколько за раз. Броня БМП плавилась и размягчалась, как пластилин, под их прикосновением. Новые приказы из центра, ещё час назад сыпавшиеся непрерывным потоком, резко прекратились. Связь рвалась, заглушаемая каким-то странным, низкочастотным гулом, который начал исходить от самого Тревожника. Он не просто разрушал посёлок. Он менял само пространство вокруг себя, создавая зону, где технологии отказывали, а человеческая тактика становилась бессмысленной. Половина Первомайска уже лежала в руинах, и с каждой минутой руины эти становились всё более странными, неестественными, будто материя забывала, как ей быть твёрдой. А в центре этого ада, неподвластный ни пулям, ни взрывам, медленно, но неотвратимо, двигался к своим последним, ещё не тронутым целям Тревожник, ставший олицетворением конца для всего, что было знакомо и понятно. После последнего, особенно мощного термобарического удара, тело Организма содрогнулось единой, массивной судорогой. В месте, где разрывная волна слегка нарушила однородность его чёрной, пульсирующей массы, поверхность начала странно колыхаться, будто закипая изнутри. Субстанция, напоминающая густой, маслянистый дёготь с радужным отливом, потекла вниз, обнажая нечто, застрявшее в толще чудовища. Это была не часть его тела, а скорее инородное включение, которое он не до конца ассимилировал. Из образовавшейся язвы, медленно, с сопротивлением тягучей массы, начала вытягиваться человеческая фигура. Сначала показалась рука, затем плечо, искажённое неестественным выворотом, будто кости внутри были сломаны и собраны заново по чужому шаблону. Наконец, из тёмного нутра на асфальт, покрытый пеплом и химической слизью, вывалилась Катя Глушко. Вернее, то, что когда-то было Катей. Её лицо было полуразрушено. Та самая субстанция, которая служила Организму кровью и плотью, медленно, но неумолимо разъедала её кожу. На левой щеке зияла рана, сквозь которую проглядывало нечто тёмное и влажное, не кровь, а что-то иное. Кожа вокруг глаз и на лбу покрылась сеткой тонких, черных трещин, из которых сочилась та же едкая "кровь". Веки одного глаза были сплавлены в единый, полуоткрытый багровый шов. Она лежала неподвижно несколько секунд, её грудь судорожно вздымалась, а из горла вырывались булькающие, хриплые звуки. Затем, с неестественным, резким рывком, она вскочила на ноги. Её движения были не плавными, а угловатыми, резкими, будто марионетки, которой дергают за нитки. Она не огляделась, не оценила ужас вокруг. Её взгляд, мутный и невидящий, был устремлен в одну точку - в сторону заброшенных гаражей и пустыря. Словно получив внутреннюю команду, она побежала. Не так, как бежит испуганный человек, спотыкаясь и оглядываясь, а прямо, по прямой траектории, игнорируя груды обломков, перепрыгивая через трещины в асфальте с нечеловеческой легкостью. Её промокшая, разъеденная слизью одежда хлопала по телу, а с концов волос капали густые, тёмные капли. На обочине, прислонившись к перевернутому "УАЗику", истекая кровью из раны в боку, лежал молодой солдат. Он был в полубреду, но движение тёмной фигуры заставило его прийти в себя. Увидев бегущую девушку с изувеченным лицом, его мозг, отказывающийся верить в происходящий ад, выдал единственную логичную в иных условиях мысль: жертва, дитя, нужно спасти. - Дівчинка... блять... - прохрипел он, пытаясь приподняться и протянуть руку. - Сюди... ховайся... Но "дівчинка" не обернулась. Она даже не замедлила бег. Она промчалась мимо, оставив после себя лишь слабый запах озона и гниющей плоти, и скрылась в лабиринте разрушенных улиц, ведущих к окраине. Солдат беззвучно рухнул назад, его последней мыслью было недоумение. С кем же он воевал все эти часы? Её бег был не поиском спасения, а точным следованием по невидимому маршруту. Она не пряталась от редких выстрелов, все ещё гремевших в центре, не реагировала на далёкие крики. Она бежала через дворы, где висело бельё, сорванное взрывной волной, мимо разбитых детских качелей, через огороды с потоптанной картошкой. В её пустых глазах не отражался ужас окружающего разрушения - только холодная, целеустремлённая пустота. Она достигла пустыря. Её взгляд, наконец, сфокусировался на низком, покосившемся силуэте кирпичного сарая с проваленной крышей. Она замедлила шаг. На её лице, несмотря на ужасающие повреждения, медленно, механически, начала растягиваться улыбка. Уголки грозно разъеденных губ поползли вверх, обнажая неестественно ровные зубы. Это был не знак радости, а жуткая гримаса, имитация человеческой эмоции, выполненная с чудовищной неточностью. Она подошла к ржавой, скрипящей двери. Не постучала. Резким движением, от которого дверь едва не сорвалась с последней петли, она распахнула её. - Даша! - её голос прозвучал в полумраке сарая. Он был странным - в нём была узнаваемая интонация Кати, но будто пропущенная через дешёвый синтезатор: слишком звонко, слишком нарочито-радостно для этого места и момента. Она застыла в проёме, её фигура силуэтом вырисовывалась на фоне серого неба. Внутри, в самом дальнем и тёмном углу, за грудами хлама и сгнившими досками, сидела Даша. Она вжалась в кирпичную стену, пытаясь стать частью тени. Её внешний вид был душераздирающим. Лицо, всегда бледное, теперь было землистым и грязным, испачканным слезами, пылью и сажей. Под глазами залегли глубокие, фиолетовые синяки бессонницы и истощения. Губы потрескались. Волосы, некогда пышные, висели грязными, спутанными прядями. На её тонкой шее виднелись царапины, вероятно, от того, что она в панике цеплялась за неровности стен. Вся её поза кричала о животном, парализующем страхе. Увидев Катю, она не бросилась навстречу. Она лишь шире раскрыла и без того огромные, полные ужаса глаза. - Катя... що відбувається?! - её голос сорвался на плач, хриплый и надрывный. - Де моя мама? Чому Джефф сказав, що у мене більше немає рідного дому?! Я не можу знайти її ніде! Він сказав, що вона пішла... назавжди! Слёзы, казалось, были единственным, что осталось у неё в избытке. Они текли по грязным щекам, оставляя светлые дорожки. Сущность, принявшая облик Кати, сделала шаг внутрь. Её движения были плавными, слишком идеальными. Она приблизилась к Даше, не спотыкаясь о хлам, будто точно зная расположение каждого предмета. Она присела на корточки перед дрожащей девушкой. - Все нормально, не хвилюйся, сонечко, - прошептала она, и её голос стал неестественно сладким, сиропным. Она протянула руку и провела холодными, чуть липкими пальцами по заплаканной щеке Даши. Прикосновение было неприятным, как от мокрой, холодной рыбы. Даша вздрогнула, но не отстранилась. В этом жесте, пусть и жутком, было подобие заботы, которого она была лишена уже много часов. - Будь ласка, - всхлипнула она, вцепившись взглядом в лицо "подруги". - Забери мене з цього сараю! Мені страшно тут! Тут пахне смердю і хтось по ночам скребется... Забери мене додому, до мами! Именно в этот момент, подняв взгляд, чтобы в очередной раз начать умолять, Даша увидела. Свет из дыры в крыше упал как раз на затылок существа, сидевшего перед ней. То, что она увидела, заставило кровь застыть в её жилах. Казалось бы, волосы. Но сквозь них, на затылке и шее, зияла обширная, ужасающая рана. Но это была не рана в человеческом понимании. Кожа и плоть будто бы были растворены, разъедены изнутри. На их месте пульсировала, переливаясь тусклыми масляными цветами, та самая субстанция, из которой состоял Организм. Она была живой, медленно двигалась, и местами в её толще были видны обнажённые, тёмные, не то кости, не то хитиновые структуры, совершенно чуждые человеческому телу. Слизь сочилась из этой зияющей язвы, стекая под одежду, и от неё исходил сладковато-гнилостный запах, который Даша уже начинала узнавать - запах самого Тревожника. - Боже мій... - выдохнула Даша, отодвигаясь, наконец, спиной к стене. - Що... що з тобою, Катя? Це... це що на твоїй голові? Сущность наклонила голову, её улыбка не дрогнула. - Що не так зі мною? - она произнесла с наигранным, детским недоумением. - Я ж тут. - У тебе... тебе... на потилиці... - Даша не могла подобрать слов. Её разум, и без того перегруженный кошмаром, пытался скомпоновать несовместимое: лицо подруги и эту ужасающую, инопланетную плоть. Но затем, сквозь туман страха и доверчивости, в её сознании пробилась едва уловимая искра инстинкта. Что-то было не так. Настоящая Катя, даже испуганная, даже в беде, никогда бы не говорила таким гладким, неживым тоном. Не улыбалась бы, когда у неё на затылке зияла такая рана. Даша медленно, очень медленно, перевела взгляд с затылка на лицо существа. И увидела в его глазах. Не отражение своего страха, не сочувствие, не живую боль. Она увидела пустоту. Холодную, бездонную, изучающую пустоту, как у Джеффа. - Ти... - её голос окреп, в нём появились нотки не детской обиды, а первобытного, животного недоверия. - Ти не справжня Катя. Справжня не мала б такого. І не дивилася б так. Мимика на лице сущности дрогнула. Улыбка стала ещё шире, ещё более неестественной. - Даша, що ти кажеш? - её голос сохранял ту же слащавую интонацию. - Поки я ховалася від військових в АТБ, на мене впала банка з фарбою, прямо з високої полиці. Уявляєш? Ось і все. Она сделала паузу, наблюдая за реакцией. - А що за військові, що вони забули в нас? - спросила Даша, всё ещё цепляясь за соломинку нормальности, но уже отступая вглубь угла. - Мені страшно від їхнього галасу. - Не розповідатиму, ти і так залякана, бідолашна, - "Катя" покачала головой с преувеличенной заботой. Даша, сжав кулаки, сделала глубокий вдох. Её ум, работавший на пределе, в состоянии аффекта, принял решение. Поверить. Потому что иначе было слишком страшно. - Добре... добре, я... я вірю тобі, Катя. Сущность оживилась. - О! А як ти говорила про іншу Катю, то ось яка історія, - она присела на корточки, как будто собиралась рассказать сказку. - Я винна винищити свого клона. Прямо зараз. Влаштую правосуддя над брехунами, які видають себе за інших. - Ого... - прошептала Даша. - Що за клони? - Одна дівчинка, котра видає себе за мене. Ходить, говорить, всім здається, що це я, - существо говорило об этом с лёгкой, почти бытовой непринуждённостью, как о надоедливой мухе. - Вона живе поблизу, ось мені це і на користь. Дуже зручно. Оно огляделось по сторонам сарая, его взгляд скользнул по грудам хлама, будто оценивая обстановку для будущих визитов. Затем оно поднялось. - Я скоро повернуся! Принесу тобі щось смачненьке! Обіцяю! - оно помахало Даше рукой тем же резким, театральным жестом и вышло из сарая, оставив дверь приоткрытой. Выбравшись на пустырь, сущность, носившая лик Кати, замерла на мгновение. Её голова повернулась в сторону уцелевшего квартала частных домов, где в одном, с голубыми ставнями, оставались настоящие Катя и её мать. Её движения потеряли последние намёки на человеческую неуверенность. Теперь она двигалась с хищной, неумолимой целеустремлённостью, почти не касаясь земли. Она шла не по дороге, а напрямик, через разбитые заборы, перелезая через груды мусора с невероятной, пугающей ловкостью. Её повреждённая голова была слегка наклонена, будто она считывала невидимый сигнал, маяк. Она достигла дома. Не стала стучать в дверь или проверять калитку. Её внимание привлекло небольшое окно в сенях, приоткрытое для проветривания. Словно невесомая, она вскарабкалась на узкий кирпичный выступ, её пальцы с нечеловеческой силой впились в раму, и без единого звука, гибко, как змея, она проскользнула внутрь, в темноту коридора. Внутри пахло домашним уютом - печеньем, старой мебелью, чистотой - запахами, совершенно чуждыми для неё. Она замерла, прислушиваясь. Из-за закрытой двери на кухню доносились приглушённые голоса - взволнованный, сдавленный шёпот Марии Ивановны и тихие, прерывистые ответы настоящей Кати. Сущность повернула голову в сторону звука. На её изуродованном, но всё ещё узнаваемом как Катя лице, в тусклом свете, пробивавшемся из-под двери, снова растянулась та же жуткая, немигающая улыбка. Она сделала бесшумный шаг вперёд, её тень, искажённая и длинная, поползла по стене коридора по направлению к щели под дверью на кухню. Охота, ради которой её породили и выпустили, начиналась.