Рождённая реальность

Сущность, носившая лик Кати, застыла на пороге кухни, её пустой взгляд скользнул по знакомой, но чужой обстановке. Воздух здесь пах уютом и жизнью - тёплым борщом, сладкой выпечкой, чистотой. Эти запахи ничего в ней не будили, они просто висели в пространстве, как часть обстановки. На обеденном столе, под треснувшим стеклом которого виднелась салфетка с вышивкой, лежало печенье. Домашнее, рассыпчатое. Существо потянулось к тарелке. Его движение не было жадным или любопытным - просто функциональным. Холодные пальцы взяли одну печенюшку. Оно не понюхало её, не рассмотрело. Просто сунуло в карман своей грязной куртки. Мысль была простой и плоской, как поверхность воды: "Даше нужно есть. Это еда." Затем её внимание привлек блеск металла на полке у раковины. В деревянной подставке, потемневшей от времени и влаги, лежали ножи. Взгляд существа остановился на одном - с удобной, будто влитой в ладонь, деревянной ручкой. Лезвие было узким, острым, с аккуратной выточкой для пальца. Это был главный кухонный нож. Тот, которым Мария нарезала хлеб, чистила овощи, разделывала курицу для воскресного супа. Для сущности он был просто предметом. Острым. Удобным. Она вытащила его из подставки. Лезвие звякнуло о соседние. Она сжала рукоять, ощутив привычный вес, и повертела в руке. Стало спокойнее. Теперь в руке было что-то твёрдое, простое. Что-то, что решает проблемы. С ножом в руке она вышла из кухни в коридор. Она двигалась не крадучись, а тихо и прямо, как тень. Скрип половиц под её ногами казался приглушённым, будто дом боялся выдать её присутствие. Она прошла мимо двери в ванную, мимо приоткрытой двери в комнату Кати, где на неубранной кровати валялась брошенная впопыхах сумка. Она шла к последней двери. Из-за неё доносились голоса - сдавленный шёпот, полный тревоги и усталости. Сущность остановилась у двери в гостиную. Она не стала слушать. Просто нажала на ручку и медленно, без звука, отворила дверь. И встала в проёме, впуская в натопленную комнату струю холодного воздуха из коридора и своё собственное, необъяснимое присутствие. В гостиной, на диване с потёртой обивкой, сидели, прижавшись друг к другу, Мария Ивановна и её дочь Катя. На столе перед ними стояли остывшие чашки, а на полу, у ног, лежало забытое вязание. Мать тихо что-то говорила, гладила дочь по волосам, когда движение в дверях заставило её замолкнуть и поднять голову. Катя увидела её первой. Сначала в её глазах отразилось простое непонимание. Словно зеркало ожило и шагнуло из стены. Её собственное лицо. Её старая кофта. Но всё было неправильным. Кожа была неживого, воскового оттенка, будто её натянули на череп. Из-под волос на затылке проглядывало что-то тёмное, влажное. А выражение... Пустые, смотревшие сквозь тебя глаза и эта ужасающая, застывшая улыбка. И в руке - знакомый до боли кухонный нож, блеснувший при свете лампы. - Что за?! - вырвалось у Кати, голос сорвался на хрип. Она отшатнулась, вжимаясь в спинку дивана. - Кто вы такая?! Что это?! Мария Ивановна, увидев двойника дочери, замерла. Её разум отказался складывать картинку. Это была её Катя, но в то же время - абсолютно нет. Она перевела шокированный взгляд на свою настоящую, дрожащую дочь, и обратно на существо в дверях. В горле встал ком. Сработал старый, отчаянный рефлекс. - Я... я сейчас полицию вызову! - прозвучало громко, почти истерично, в смертельной тишине комнаты. Фраза была автоматом, криком в пустоту. Глубоко внутри она уже знала - телефоны мертвы, за окном конец света, и никакой полиции не существует. Но это была последняя попытка призвать на помощь правила исчезнувшего мира. Сущность в дверном проёме даже не дрогнула. Она просто стояла и смотрела на них. Смотрела, как смотрят на насекомых под стеклом. Потом её губы шевельнулись, и раздался голос. Он был похож на голос Кати, но в нём не было ни страха, ни злобы, ни жизни - только плоское, безэмоциональное звучание, будто кто-то проигрывал старую, испорченную запись. - Ти - клон, - прозвучало ровно. "Палец" сущности, не занятый ножом, указал на настоящую Катю. - Ти поплатишся за це. За те, що вдаєш. Затем нож в её руке медленно развернулся. Остриё, холодное и отточенное, теперь было направлено прямо на Марию Ивановну. - А тебе, - тот же мёртвый, невыразительный тон, - виріжу горлянку. За те, що допомагаєш ошуканці. За те, що брешеш разом із нею. В комнате повисла тишина, густая и липкая, как смола. Настоящая Катя, глядя в пустые глаза своего двойника, наконец поняла. Поняла всё. Это был не грабитель, не сумасшедший. Это было нечто, пришедшее из самого кошмара, что творился за окном. Нечто, что надело её лицо, как маску, и теперь пришло стереть оригинал. И оно стояло на пороге их гостиной, в их доме, с ножом в руке, готовое уничтожить их просто за то, что они были собой. За то, что они - настоящие. Катя успела только открыть рот - и сущность двинулась. Не бросилась. Не ринулась. Она сдвинулась с места, как механизм, запущенный невидимой пружиной. Нож описывал в воздухе короткую, почти ленивую дугу, но скорость обманчива: лезвие уже врезалось в плечо девочки, прежде чем та успела отреагировать. Кровь брызнула на ковёр, алая и яркая, как краска из опрокинутой банки. Катя вскрикнула - не от боли, а от непонимания, от того, что её тело, её плоть, вдруг стала чужой, непослушной, рваной. Сущность не остановилась. Она навалилась на девочку, сбивая её с ног, прижимая к дивану, давя весом, который казался непомерным для такого хрупкого тела. Мария Ивановна закричала. Её голос сорвался на визг, когда она кинулась вперёд, пытаясь оттащить чудовище от дочери. Но сущность даже не взглянула на неё. Она работала методично, нож опустился снова. Лезвие вошло под рёбра, скользнуло между ними, как ножницами разрезая мышцы. Катя задохнулась, её тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в рукава сущности, но та даже не моргнула. Она вытащила нож - медленно, с усилием, как будто нарезала тугое мясо - и кровь хлынула следом, горячая и липкая, заливая руки девочки, её платье, ковёр. - Стой… - прохрипела Катя, но сущность, казалось, даже не слушала. "Катя" улыбнулась. Только это была не улыбка, это было растягивание губ, обнажение зубов - слишком белых, слишком ровных, как у хищника, который вот-вот вонзит клыки в горло жертвы. Нож опустился в третий раз, глубоко, почти до кости. Катя забилась, её ноги дергались, пытаясь отползти, но сущность прижала её коленом к полу, её вес давил, как каменная плита. Кровь уже стекала по ногам девочки, образуя на паркете лужицу, которая медленно расползалась, как живая. Мария Ивановна бросилась снова, её пальцы вцепились в плечо сущности, но та даже не повернула головы. Она просто двинула локтем назад - и лезвие ножа, как змеиный язык, лизнуло щеку женщины. Тепло, затем - сильное жжение, как будто кто-то прижал к щеке раскалённую проволоку. Мария отпрянула, её рука прижалась к щеке, пальцы мгновенно стали липкими от крови. Она увидела почувствовала как по её коже, от виска до подбородка, расползается алая полоса, как будто кто-то провёл по ней кистью, обмакнутой в краску. Сущность не обратила на женщину внимания, она снова сосредоточилась на Кате. Нож опустился в четвёртый раз. Неглубоко, только чтобы поиграть. Лезвие скользнуло по рёбрам, оставив длинный, рваный порез. Катя закашлялась, её рот наполнился металлическим привкусом крови, она пыталась кричать, но из её горла вырывались только хрипы, булькающие и влажные. Сущность наклонилась ближе. Её лицо было всего в нескольких сантиметрах. Дыхание (если это можно было назвать дыханием) пахло гнилью и cлизью. - Ти не настояща, - прошептала она. - Ти копія. Ти брехня. Нож снова поднялся, на этот раз - для финального удара. Лезвие вошло в шею сбоку, чуть ниже уха, Катя не успела даже дернуться. Сначала было давление - тупое, нестерпимое, как будто её горло сжимали тисками. Затем - жжение, когда сталь прорезала кожу, мышцы, вены. Кровь хлынула фонтаном, брызги ударили в лицо сущности, но та даже не моргнула. Она повернула нож, как ключ в замке, и лезвие вышло с другой стороны шеи, перерезав сонную артерию. Катя захлебнулась, её руки дёрнулись в последний раз, пальцы скребли по ковру, как будто она пыталась вцепиться в землю, чтобы не упасть в пропасть. Её глаза - широкие, полные ужаса - встретились с глазами матери. И погасли. Тело обмякло, сущность не отпустила его сразу. Она ещё несколько секунд держала нож в шее девочки, как будто наслаждаясь последними подёргиваниями мышц. Затем - медленно, почти ласково - вытащила лезвие. Кровь хлынула снова, но уже слабее, тело Кати дёрнулось в последний раз, затем замерло, сущность встала. Она посмотрела на Марию Ивановну - и улыбнулась снова. Та же механическая, неживая улыбка. После она наклонилась, схватила девочку за волосы - и потащила её тело через комнату. Ковёр скребся о спину Кати, её руки болтались, пальцы царапали пол. Мария Ивановна закричала - не слова, а просто звук, дикий, животный, вырывающийся из самой глубины её существа. Она бросилась вперёд, но сущность даже не взглянула на неё. Она дотащила труп до центра комнаты - и отпустила. Тело Кати рухнуло на ковёр, её голова откинулась назад, глаза оставались открытыми, стеклянными. Мария Ивановна упала на колени рядом с дочерью. Её руки дрожали, когда она пыталась закрыть Кате веки, но они не слушались, как будто мышцы окаменели. - Нет… - прошептала Мария. - Нет, нет, нет… Сущность лишь наблюдала за матерью. Что-то внутри Марии Ивановны лопнуло. Она не думала, не планировала. Она просто взорвалась - бросилась вперёд, её пальцы сжались в кулаки, ногти впились в кожу сущности, когда она попыталась выцарапать ей глаза. Сущность реагировала - но не так, как живой человек. Она не отпрянула, не закричала. Она просто среагировала, как машина на нажатие кнопки. Нож глубоко взметнулся вверх - и опустился в плечо Марии. Женщина зарычала от боли, но не остановилась. Она била, царапала, кусала - но сущность была сильнее. Её руки сжали запястья Марии, прижали их к полу, нож снова поднялся. - Ти теж помреш, - сказала сущность спокойно. - Але повільно. Лезвие входило в живот. Не быстро, а медленно. Сущность вращала нож, как будто мешала что-то в кастрюле. Мария Ивановна задыхалась, её тело инстинктивно выгнулось, но сущность держала её слишком крепко. Кровь залила руки женщины, её платье, ковёр. Затем нож поднялся к лицу Матери. - Дивись, - прошептала Катя. И играючи вонзила лезвие в левый глаз. Хруст, как будто раздавили виноград. Мария Ивановна закричала - но крик превратился в бульканье, когда нож вошёл глубже, пронзая глазное яблоко, разрезая зрительный нерв. Кровь и стекловидное тело хлынули по щеке. Сущность вытащила окровавленный нож - и повторила то же самое с правым глазом. Мария больше не кричала. Она дергалась, её тело билось в конвульсиях, но сущность не отпускала её. Она наслаждалась мучениями. Когда оба глаза были выколоты, сущность отпустила женщину. Мария рухнула на пол, её руки беспомощно шарили по ковру, её рот открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы. "Катя" встала. Она посмотрела на труп Кати - и улыбнулась в последний раз. Затем она наклонилась - и вскрыла девочке живот. Кухонный нож вошёл под рёбра - и пошёл вниз. Сущность работала аккуратно, не торопясь. Как мясник, который знает, где проходят сухожилия, как отделить кишки от брюшной стенки, не порвав их. Кровь хлестала на её руки, на футболку, на ковёр, но она не останавливалась. Она копалась внутри органов Кати. Её пальцы - слишком длинные, слишком холодные - обследовали внутренности девочки, как будто искали что-то конкретное. Затем они схватили мокрые кишки - и потянули. Тянулись они туго, как резиновые жгуты, наполненные кровью и слизью. Сущность рвала, не жалея, её нож помогает отделять ткани, пока наконец не вытащила их наружу - длинную, скользкую, ещё тёплую массу, которая упала на ковёр с влажным хлюпом. Сущность с улыбкой подняла их. Она рассмотрела - как ребёнок рассматривает новую игрушку, затем она сжала их в кулаке, кровь и жидкость стекали между её пальцами, но она не моргнула. Сущность встала и пошла к выходу из дома. Её шаги не спешили. Она несла кишки Кати, как букет роз - только вместо красных лепестков с них капала ещё более алая кровь, оставляя на полу кровавый след. Наконец, входная дверь открылась, сущность вышла на крыльцо. На крыльце арка - каменная, старая, покрытая мхом. Она остановилась под ней - и забросила кишки наверх. Дымящийся след скользнул вниз по замшелой поверхности каменной арки, оставляя за собой яркую, почти неоновую полосу алого на серо-зелёном фоне. Сущность задержала на нём свой пустой взгляд на пару секунд, будто оценивая результат работы, как художник оценивает завершённый мазок. Уголки её рта, всё ещё искажённые жёсткой, механической улыбкой, дёрнулись. Это было не выражение радости или удовлетворения, а просто окончательное движение лицевых мышц, завершающее цикл действий. Затем, не оборачиваясь на оставленный позади дом и его страшную тишину, она развернулась и зашагала прочь, обратно через пустырь. Её походка была ровной и неспешной, будто она возвращалась с обычной прогулки, а не из эпицентра ужаса. Следы грязи, пыли и чего-то тёмного и липкого, не отмывавшегося с её обуви, оставались на траве. Она несла с собой не только печенье в кармане, но и тот леденящий холод, что исходил от её самой, холод, перед которым меркли даже предрассветные заморозки. Она пересекла пустырь, её силуэт чётко вырисовывался на фоне зарева, всё ещё висевшего над центром посёлка. Она не обратила внимания на далёкие разрывы, на редкие очереди, на гул низко летящего вертолёта. Её цель была одна - тёмный, низкий контур сарая. Она подошла к нему и, без тени колебания, отодвинула скрипящую, ржавую дверцу настолько, чтобы заглянуть внутрь, в полумрак, пахнущий плесенью, пылью и страхом. Внутри, услышав скрип, вздрогнула и подняла голову Даша. В её глазах, запавших от голода и бессонницы, на мгновение вспыхнула искра - не радости, а жадного, животного ожидания. Ей было всё равно, что это за Катя. Ей было важно, что она вернулась. - Катя, я за тобою зачекалася! - её голос прозвучал сипло и по-детски жалостливо. - Де... де твої смакоти? Ти ж обіцяла! Сущность молча шагнула внутрь, и дверца снова прикрылась за ней, отсекая внешний мир. В тусклом свете, проникавшем через дыры, её фигура казалась ещё более нереальной. Она не ответила на вопрос. Вместо этого её рука, движимая чётким, бездумным импульсом, полезла в карман куртки. Пальцы нащупали там сплюснутую, крошащуюся печеньку. Движение было лишено какого-либо ритуала дарения - просто передача объекта от одного носителя к другому. Она протянула печенье Даше, зажав его между большим и указательным пальцем. - Ось тобі печенюшка! - прозвучал её голос, и в нём снова появились те же нарочито-весёлые, фальшивые нотки, что были в начале их встречи. - Приємного апетиту! Даша не раздумывала ни секунды. Она не видела кровавых пятен на руке "подруги", не чувствовала странного, чуждого запаха, который от неё исходил. Она увидела еду. Её тонкие, грязные пальцы выхватили печенье с такой жадностью, что она чуть не выронила его. Она не села, не приготовилась. Она просто прижала лакомство ко рту и вгрызлась в него с первым за много часов проявлением чисто физической, неконтролируемой страсти. Она ела, как дикое, загнанное животное. Глухие, чавкающие звуки наполнили тишину сарая. Крошки осыпались на её колени и на грязный пол. Слюна, обильно выделяясь от долгого голода и сухости во рту, стекала по её подбородку, смешиваясь с крошками и образуя грязные капли на её толстовке. Она не откусывала - она ломала печенье зубами, быстро и жадно пережёвывала, почти не чувствуя вкуса, глотая большими комками. Её глаза были прищурены, всё её существо сосредоточилось на одном процессе: поглощении. Это был акт бессознательного выживания, где стыд, манеры, осторожность были стёрты голодом и длительным стрессом. Она облизывала пальцы, выскребала остатки из карманов печенья, пока от него не осталась лишь память о сладковатой пыли на языке и небольшое, жалкое чувство временного утоления. Когда во рту не осталось ничего, Даша облизнула потрескавшиеся губы, на которых ещё блестела слюна. - Це було справді смачно... - выдохнула она, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала слабая, сиюминутная благодарность. Затем её мозг, получив крошечную порцию энергии, вернулся к тому, что её тревожило. Она подняла глаза на Катю, которая всё так же неподвижно стояла перед ней. - А ти... ти ходила до хати? До твого... того клона...? Сущность кивнула, её движения головы были отрывистыми, как у птицы. - Так, ходила, - ответила она тем же ровным, безэмоциональным тоном, который она иногда маскировала под весёлость. - Вона сказала, що більше не буде так робити. І чемно вибачилася. Я її вибачила. Так само, як і її маму. Всі вибачилися. Всі домовилися. Даша, чьё мышление было слишком простодушным, чтобы усомниться в такой примитивной, сказочной развязке, просияла. В её запуганном, истощённом мире это была хорошая новость. Конфликт решён, зло раскаялось. - Ти зробила добрий вчинок! - искренне воскликнула она, и в её глазах блеснул слабый огонёк одобрения. - Ти помирилася! - Дякую, Даша, - начала было сущность, но её слова утонули в звуке, который был громче, чем все предыдущие взрывы. Это был не просто грохот. Это был сейсмический толчок. Земля под сараем дрогнула, как живая. Старые, прогнившие стены содрогнулись, с потолка посыпалась штукатурка и вековая пыль. Одновременно с этим в сарай ворвался запах - не просто дыма, а концентрированной, едкой гари, палёной резины, расплавленного пластика и чего-то ещё, сладковато-кислого и отвратительного. Воздух снаружи загудел низкочастотным, зловещим гулом, от которого заложило уши. Сущность, не выразив ни малейшего удивления, развернулась и отодвинула дверцу сарая. То, что открылось взгляду Даши, когда она, дрожа, подкралась к проёму, не укладывалось в рамки не только её реальности, но и любого самого страшного сна. Мир за пределами сарая перестал быть Первомайском. Это была инопланетная, выжженная пустошь. Тот квартал, где ещё утром стояли дома, включая дом Кати, теперь представлял собой море огня и дыма. Не просто горящие здания - а именно море. Пламя вздымалось на десятки метров, сливаясь в сплошную стену жара и света. Сквозь дымовые завесы были видны лишь остовы, силуэты рушащихся стен. А посреди этого пекла, на улице, ведущей к пустырю, двигался Он. Организм. Тревожник. Его огромная, пульсирующая масса, казалось, выросла втрое. Он не шёл - он катился, подобно лаве, поглощая огонь и пепел, становясь их частью. От его тела отрывались сгустки той же чёрной субстанции, которые, падая на ещё уцелевшие постройки, мгновенно воспламеняли их. Он был живым, дышащим ядром этого ада. Его щупальца, длинные и гибкие, хлестали по остаткам улиц, сметая столбы, машины, клочки заборов. Гул исходил от него самого - это был звук рвущейся материи, смешанный с тем самым низкочастотным воем. Даша застыла в проёме. Её глаза, ещё недавно сиявшие от простой радости за печенье и примирение, стали огромными, стеклянными. Её рот приоткрылся, но не для крика - для беззвучного, немого вопля. Она видела, как на соседней улице промелькнули фигуры в камуфляже - военные, которые, отступая под прикрытием БТРа, пытались вести беспорядочный огонь по колоссу. Она видела, как один из щупалец Организма накрыл машину, и та исчезла в его теле без взрыва, просто перестала существовать. Она видела небо, почерневшее от дыма, сквозь которое пробивалось кроваво-красное зарево. Это был не посёлок. Это была фотография конца света. Все её страхи, все непонятные слова Джеффа о "новой маме", всё одиночество и тоска - всё это вдруг материализовалось в эту единую, всепоглощающую картину тотального уничтожения. Её маленький мир, и так трещавший по швам, окончательно рухнул и был сожжён дотла. Она не заплакала сразу. Сначала наступила кататоническая неподвижность. Затем её тело начало дрожать - мелкой, частой дрожью, которая переходила в судорожные вздрагивания. Из её горла вырвался тихий, прерывистый стон. Потом хлынули слёзы. Не тихие, а истерические, захлёбывающиеся рыдания, сотрясавшие всё её худое тело. Она отпрянула от двери, споткнулась и упала на колени в пыль сарая. - Ні... ні... це не може... це не може бути... - она бормотала сквозь слёзы, зажимая уши ладонями, пытаясь блокировать гул и грохот, но это было невозможно. - Де... де мій дім? Де все?... Мамо... Сущность Катя наблюдала за её истерикой со своей обычной, ледяной отстранённостью. Она подошла к Даше и наклонилась. Её движения не были утешительными. - Не плач, - произнесла она, и её голос прозвучал как диссонанс на фоне всеобщего хаоса. - Все нормально. - Нічого не нормально! - закричала Даша, отмахиваясь от неё. - Ти бачиш?! Там все горить! Все! Що це?! Що воно робить?! Вдалеке, на фоне рёва огня, послышались новые, резкие звуки - рёв двигателей грузовиков, резкие команды, лай собак. Это подходила вторая волна эвакуации, точнее, группа зачистки и спасения последних, возможно уцелевших в этом аду. Голоса солдат, кричавших "Перевіряємо сектор!" и "Живих до мене!", доносились обрывками. Но проверять было уже нечего. Там, где могли бы быть люди, были только руины и пламя. Сущность, игнорируя и военных, и панику Даши, простым движением схватила её за руку. Её хватка была твёрдой и холодной. - Треба йти, - заявила она без выражения. Но Даша вырвалась. В приступе абсолютной паники она отползла в самый тёмный угол сарая, за груду развалившегося кирпича, и забилась там, обхватив голову руками, продолжая рыдать. Она не хотела никуда идти. Она не могла даже думать. Она могла только чувствовать вселенский ужас, навалившийся на неё, и желать, чтобы всё это оказалось дурным сном. Она была маленькой, испуганной точкой в центре бури, окончательно сломленной масштабом катастрофы, в которой она не понимала ни причин, ни целей, ни своего места. А сущность стояла посреди сарая, смотря то на дверь, за которой бушевало пламя и ходил её истинный создатель, то на дрожащий комок в углу, который она должна была опекать. Внешний ад и внутренняя истерика - всё это было просто фоном для её непоколебимого, бездушного существования.