Рождённая реальность

Бой, длившийся несколько часов, зашёл в мёртвую точку. Первомайск был не просто проигран - он был перемолот. Но командование, наблюдающее за катастрофой через спутниковые снимки и разорванные доклады выживших командиров, не могло допустить, чтобы нечто, названное "Тревожником", вырвалось за пределы посёлка. Это был уже не вопрос спасения населения, а вопрос сдерживания угрозы, превосходящей любые известные параметры. По разорванным линиям связи, через шифрованные каналы, полетел приказ, не терпящий возражений: "Ввести резервы. Применить тактические средства повышенной мощности. Цель - не уничтожение, а дестабилизация и оттеснение. Не допустить распространения на юго-запад, к жилым массивам". С севера, гремя гусеницами, подошло подкрепление. Это была уже не легкобронированная техника для зачистки улиц, а стальные чудовища - основные танки Т-64БВ. Их длинные стволы, как пальцы архаичных богов войны, наводились на колоссальную, дымящуюся фигуру в центре пламени. Вслед за ними, укрываясь за развалинами уцелевших пятиэтажек, заняли позиции расчёты с переносными противотанковыми комплексами нового поколения. Воздух, и без того спёртый от гари, наполнился новым напряжением - низкочастотным гулом дизелей, резкими командами офицеров, лязгом заряжаемых орудий. - "Вихор-1", "Вихор-2", прийом! - хрипел в рацию командир танкового взвода, капитан Таращук, его лицо было чёрным от копоти. - Ціль - центральна маса. Дистанція півкілометра. Бронебійними підкаліберними! Готуємось до залпу за моєю командою! Не давати йому сконцентруватися! Организм, казалось, почувствовал качественное изменение угрозы. Его движения, до этого неспешные и уверенные, стали более хаотичными. Он развернулся к новым противникам, и с его поверхности стали выстреливать сгустки чёрной субстанции с пугающей скоростью. Один из снарядов шлёпнулся на башню головного танка. Броня не прогорела сразу, но зашипела и начала дымиться, как капля кислоты на металле. - Вогонь! - рявкнул Таращук. Грохот был оглушительным. Несколько орудийных выстрелов слились в один протяжный рёв. Снаряды, летящие со скоростью, в несколько раз превышающей звуковую, врезались в тело Тревожника. На этот раз реакция была иной. Масса организма содрогнулась, будто от электрического удара. В местах попаданий образовались глубокие воронки, из которых выплеснулись фонтаны той же липкой "крови". Организм издал звук - низкий, скрежещущий гул, от которого задрожали стёкла в уцелевших окнах за километр. Это не был крик боли - это был рёв бешенства. - Він реагує! - крикнул наводчик. - Вести вогонь без зупинки! - Розрахунки "Стугни"! - кричал другой офицер. - По черзі, з флангів! По місцю скупчення субстанції! Следом за танками заговорили ПТРК. Противотанковые ракеты, оставляя за собой тонкие нити дыма, устремились к цели, взрываясь на поверхности монстра яркими шарами пламени. Организм начал медленно, но верно отступать. Его масса, поглотив чудовищное количество энергии, будто бы перегрелась. Поверхность пузырилась и клокотала. Он больше не расширялся, а, наоборот, сжимался, отползая от шквального огня, оставляя за собой широкую полосу расплавленного и оплавленного шлака. - Він відходить на схід! На схід! - доложил наблюдатель. - У напрямку промзони! - Не відриватися! Тискати! - был приказ. - Заганяти його туди, де менше руїн! "Беркут", готуйте тактичні бойові частини! Координати надсилаю! Преследование началось. Танки и мотопехота на БТРах, ведя непрерывный огонь, стали загонять обессилевшего, но всё ещё невероятно опасного гиганта в намеченный коридор - к старой, заброшенной промзоне на окраине Первомайска. Организм, теряя частицы своей субстанции, которые теперь уже не восстанавливались мгновенно, тяжело переваливался через груды обломков, руша последние стоявшие на пути сараи. Казалось, стратегия сработала. Именно в этот момент, когда внимание всей военной машины и самого Организма было приковано к бою и отступлению, на одной из пустынных, засыпанных пеплом улочек, прилегающих к промзоне, тело Организма дрогнуло особенно сильно. Из его задней, менее повреждённой части, там, где субстанция казалась более плотной и тёмной, началось странное движение. Не разрыв, а будто бы выталкивание. Как плод, созревший и готовый к отделению. На землю, в облако пепла, мягко, почти бесшумно, вывалилась фигура. Это была Вишнюля. Она упала на колени, затем поднялась, отряхиваясь. Это была уже не абстрактная "новая мама" из рассказов Тики-Тоби, а вполне конкретная, физическая форма. Молодая женщина лет двадцати пяти. Длинные, чистые, будто только что из салона, русые волосы спадали на плечи. На ней была розовая, немыслимо яркая в этом аду футболка с принтом улыбающегося котёнка и синие, облегающие джинсы. Её лицо было миловидным, с большими голубыми глазами и аккуратными чертами. Оно было абсолютно чистым, без единой соринки, и на нём играла беззаботная, дружелюбная улыбка. Она выглядела как героиня рекламы стирального порошка, случайно попавшая на поле боя. Организм, выпустив её, не остановился. Словно сбросив балласт, он двинулся дальше, увлекая за собой грохот боя и внимание военных. Вишнюля осталась стоять одна на опустевшей улице. Она повертела головой, прислушиваясь. Вдалеке гремели взрывы, слышались команды на украинском: - Сектор "Дельта" чистий! Рухаємось далі! Обережно, може бути нестабільно! - Танки, не підставляйте борти! Відстрілюйтесь і відходите за мною! Её улыбка не дрогнула. Она не выглядела испуганной или растерянной. Она выглядела так, будто только что вышла из метро в незнакомом, но интересном городе. Лёгкой, почти танцующей походкой она свернула в первый же попавшийся переулок, скрывшись в тени между двумя обгоревшими корпусами цехов. Она двигалась не как существо, прячущееся от опасности, а как человек, следующий по точному, заранее известному маршруту. Она обходила горящие груды мусора, переступала через трещины в асфальте, и всё с той же безмятежной улыбкой на лице. Её яркая футболка была как маячок, но, казалось, военные её просто не замечали, их взгляды и прицелы были прикованы к отступающему титану. Её путь вёл на окраину, в сторону того самого гаражного кооператива и пустыря. Она шла мимо страшных картин разрушения, но её взгляд скользил по ним без тени удивления или жалости, будто она смотрела на стандартные декорации. Она гуляла. Через двадцать минут неспешной ходьбы она вышла к знакомому пейзажу: пустырь, покосившиеся гаражи, и вдалеке - силуэт того самого сарая, из трубы которого всё ещё вился тонкий, едва заметный дымок - не от огня, а от тлеющей внутри жизни. Вишнюля стояла в проёме двери, и её фигура, залитая сзади зловещим заревом горящего посёлка, казалась нереальным, ярким аппликом, наклеенным на фоне апокалипсиса. Её сияющий, безмятежный взгляд, полный искусственного тепла, медленно скользнул по обеим обитательницам сарая. Он остановился сначала на сущности, принявшей облик Кати, но не задержался на ней - лишь на миг, будто подтверждая факт её присутствия, как подтверждают наличие мебели в комнате. Затем этот взгляд, тягучий и сладкий, как мёд, упал на Дашу, сжавшуюся в углу. Голос Вишнюли, когда она заговорила, был настолько мягким, бархатистым и убаюкивающим, что диссонанс с окружающим кошмаром достиг просто болезненной остроты. Он звучал как обещание самого сладкого сна, горячей ванны, полной безопасности и безусловной любви - всего того, чего была лишена Даша. - Ой, какие вы тут все перепуганные, бедненькие мои пчёлочки, - прошептала она, и в её интонации слышалось преувеличенное, почти театральное сочувствие. - Не бойтесь, не бойтесь же. Это всё уже почти… почти закончилось. Шум, гам, вся эта неприятная суета. - Она сделала лёгкий, воздушный жест рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. - Я пришла проведать свою новенькую, хорошенькую доченьку. Она сделала шаг внутрь, и странный, сладковато-цветочный аромат, словно от дешёвых, но обильных духов, вступил в схватку с запахом плесени и страха в сарае. Её глаза, неотрывно глядя на Дашу, сузились в тёплых, прищуренных улыбкой щёлочках. - Ну что же ты, золотце моё? С мамой не здороваешься? - спросила Вишнюля, и в её голосе проскользнула тончайшая, ядовитая нотка ехидства, тщательно замаскированная под игривость. Она произнесла это так, будто Даша сознательно нарушала некий милый, домашний ритуал. Даша, оглушённая и сломленная чередой ужасов, уставилась на неё. Её мозг, перегруженный до предела, пытался сопоставить несочетаемое: апокалипсис за дверью и эту улыбающуюся, чистенькую женщину, называющую себя мамой. Губы её дрогнули. - Вишнюля… - прошептала она, пробуя это странное, конфетное имя на вкус. - Ти… ти тепер моя мама? Правда? Рядом с ней сущность, носившая лик Кати, не шелохнулась. Она не повернула голову на новую гостью, не изменила выражения своего пустого, повреждённого лица. Она просто стояла, уставившись в одну точку на противоположной стене, будто её сознание находилось где-то далеко, в ином измерении, получая инструкции по невидимому каналу, и физическое присутствие Вишнюли не имело для неё никакого значения. Вишнюля, услышав неуверенный вопрос Даши, звонко рассмеялась. Её смех был похож на звон хрустальных колокольчиков, но в нём не было ни капли настоящей радости - только насмешка и утверждение власти. - Даша, милая, глупенькая ты моя! - воскликнула она, разводя руками в удивлённом жесте. - Тебе же сто раз, наверное, уже сказали! Я твоя новая мама! Самая лучшая, самая заботливая! - Она растянула своё имя, как будто обучая ребёнка речи: - Меня зовут Виш-ню-ля! Запомнила? Виш-ню-ля! Как вишенка на тортике! Дарья, под давлением этого напора неестественной жизнерадостности, растерянно закивала. Её инстинкт подсказывал, что нужно соглашаться, что так будет безопаснее. Она была как птенец, готовый принять за мать первого, кто наклонится к гнезду с видом заботы. Она медленно перевела взгляд на свою "подругу" Катю, ища хоть какого-то подтверждения, отклика, намёка на то, как себя вести. Но Катя была бесполезна. Её стеклянный взгляд был устремлён в пустоту. Она не отвечала на невербальный призыв, не подавала знаков. Она была просто ещё одним предметом в сарае - странным, пугающим, но безмолвным. Даша осталась сидеть на холодном, грязном полу, обхватив колени руками. Внутри неё бушевала буря из обрывков мыслей, но ни одна не могла сложиться в цельную картину. "Мама Олена… где она? Джефф сказал „назавжди“… Этот большой монстр… он сжёг всё… А эта тётя… она улыбается, она чистая… она говорит „мама“… Но мамы так не разговаривают… Мама кричала, мама злилась… А Катя… что с Катей? Она не смотрит…" Её сознание металось между этими обрывками, не в силах найти точку опоры. Внешний мир рухнул, и на его обломках возникали новые, пугающие своей нелогичностью формы жизни, каждая из которых предъявляла на неё свои права. Она сидела, маленькая и беспомощная, в центре этого хаоса, не в силах понять, что происходит, куда исчезла её старая жизнь и что ждёт её в этой новой, ужасной и приторно-сладкой реальности, дверь в которую только что открыла эта женщина в розовой футболке. Тихий, покорный ответ Даши повис в спёртом воздухе сарая, казалось, вобрав в себя всё её оставшееся сопротивление. - Добре, мамо... - прошептала она, опустив глаза и ритмично теребя край своей грязной толстовки. Это была не радость от признания, а капитуляция. Усталость от борьбы, от непонимания, от страха была настолько всепоглощающей, что проще было принять любую предложенную реальность, даже такую абсурдную. - Я... я запам'ятала. Лицо Вишнюли осветилось триумфальной, сияющей улыбкой, будто она только что выиграла главный приз. - Вот и отлично! Умничка ты моя! - Она протянула руку, чтобы погладить Дашу по голове, но та инстинктивно чуть отклонилась, и рука Вишнюли, не встретив ожидаемого контакта, замерла в воздухе на секунду, прежде чем опуститься. Вишнюля не показала виду. Она лишь с лёгким, фальшивым недовольством оглядела своё новое "жилище". Её нос, казалось, сморщился от отвращения, хотя её глаза оставались неестественно весёлыми. - Фу-у-у... Здесь же... здесь же просто нечем дышать! И пахнет... как в подвале, куда складывают старые тряпки! Не место для моей доченьки! Именно в этот момент сущность, носившая облик Кати, которая до сих пор стояла неподвижно, будто отключённый манекен, резко и неожиданно повернула голову в сторону Вишнюли. Механизм её шеи издал тихий, сухой щелчок. На её повреждённом, разъеденном слизью лице растянулась улыбка - точная, зеркальная копия той, что была у Вишнюли, но ещё более пустая и жуткая. - А давайте, - произнесла она своим монотонным голосом, в котором вдруг появились странные, подражательные нотки заботы. - Давайте, Вишнюля, принесе нам якусь насолоду? І нагодуєш? - Она перевела свой стеклянный взгляд на Дашу. - Ми ж уже зголодніли дуже. Правда, Даша? Даша, пойманная врасплох этим внезапным включением "подруги" в разговор, кивнула, ухватившись за конкретную, простую потребность. - Так... - сказала она тихо. - Я хоч і поїла твоє печиво, Катю... але... але в горлі пересохло. Дуже хочеться чогось випити. Соку... або лимонаду. Холодного. Вишнюля приложила ладонь к щеке в преувеличенном жесте сострадания. - Ой, бедняжка моя! Совсем замучили тебя тут! Конечно, конечно! Раз уж ты хочешь пить - кто я такая, чтобы отказывать своей кровиночке? - Она говорила так, будто выполняла каприз избалованного ребёнка, а не предлагала воду девушке, выжившей в аду. - Я мигом! Принесу тебе самого лучшего, самого вкусненького! Ты тут посиди с... с подружкой. - Она кивнула в сторону сущности-Кати, и в её голосе на миг прозвучало лёгкое, презрительное пренебрежение. Не дожидаясь ответа, Вишнюля развернулась. Её движение было грациозным и лёгким. Она вышла из сарая, отодвинув дверцу, и на мгновение в проёме снова мелькнуло зарево горящего посёлка и силуэты далёких, продолжающих движение военных машин. Затем дверь прикрылась, оставив Дашу наедине с молчаливой, улыбающейся сущностью. Даша слышала, как лёгкие, почти бесшумные шаги Вишнюли затихли в отдалении, растворяясь в рёве пожара и гуле техники.

***

Вишнюля вышла не на пустырь, а прямо на проезжую часть некогда оживлённой улицы, теперь представлявшую собой развороченный асфальт, усеянный обломками и черными пятнами гари. Она остановилась посреди этого хаоса, её розовая футболка кричаще ярко выделялась на фоне всеобщего уныния. Она не искала укрытия, не оглядывалась по сторонам. Она просто подняла голову и посмотрела на небо, затянутое дымом и пеплом. На её лице не было ни сосредоточенности, ни усилия - лишь та же безмятежная, пустая улыбка. Затем с ней стало происходить нечто, не поддающееся законам физики. Её фигура не стала размываться или превращаться во что-то иное. Она просто оттолкнулась. Не ногами от земли, а всем своим существом от самой реальности вокруг. Раздался не звук, а скорее ощущение - тихого щелчка, разрывающейся плёнки. И она взмыла вверх. Прямо, резко. Без разбега, без крыльев, без реактивной струи. Её тело пронзило слой дыма, как стрела, оставляя за собой едва уловимый, мерцающий след, похожий на искажённый горячим воздухом силуэт. Её полет не был полетом птицы или самолёта. Он был движением мысли, курсом, заложенным в саму её суть. Она набрала скорость, невообразимую для любого человеческого аппарата, но при этом вокруг неё не было ударной волны, не было грохота. Воздух, казалось, не сопротивлялся, а расступался перед ней, подчиняясь иной воле. Она летела над опустошёнными полями Украины, над ещё спящими или уже тревожно просыпающимися городами, над реками и лесами. Пейзажи внизу менялись с головокружительной быстротой, сливаясь в одно цветное месиво, но её курс был неизменен - строго на восток. На северо-восток. Она летела так долгое время, часы, которые в её восприятии могли быть и мгновениями. Рассвет, который она оставила позади в Первомайске, сменился утром, а затем и днём над центральной частью огромной страны. Наконец, на горизонте, в дымке, возникло гигантское скопление огней, бетона и стали - Москва. Вишнюля не замедлила. Она неслась к этому муравейнику, и её скорость лишь возросла, когда она начала снижаться, ввинчиваясь в лабиринт улиц и многоэтажек. Её взгляд, лишённый любопытства туриста, бегал по фасадам, сканируя их, сверяя с некоей внутренней, идеальной картой. Она искала один-единственный адрес. Одно-единственное окно. И нашла. Панельная девятиэтажка в спальном районе, пятый этаж. Окно в одной из квартир было приоткрыто - створка откинута на режим микропроветривания. Вишнюля, не снижая скорости, метко и бесшумно, как тень, проскользнула в эту узкую щель. В комнате пахло кофе, ароматической свечой с запахом ванили и пылью от работающего системного блока. За компьютерным столом, спиной к окну, сидела девушка. Настоящая Вишнюля. Та самая, чей образ, имя и, вероятно, какие-то обрывки цифрового следа были использованы для создания сущности. У неё были такие же русые волосы, собранные в небрежный хвостик. Она была в домашних шортах и старой футболке, сосредоточенно что-то печатая, попивая кофе из огромной крутки. На экране был открыт мессенджер и несколько вкладок с соцсетями. Сущность приземлилась на пол бесшумно, как кошка. Она выпрямилась и несколько секунд просто стояла, глядя на спину своей "оригинальной версии". Затем она кашлянула. Вежливо, искусственно. Настоящая Вишнюля вздрогнула, обернулась - и замерла. Чашка с кофе выскользнула из её ослабевших пальцев и разбилась о пол, оставив тёмно-коричневое пятно на светлом ламинате. Её глаза, широко раскрытые от шока, метались между лицом пришелицы (своим собственным лицом) и её яркой, чистой розовой футболкой, которой у неё никогда не было. - Ч-что... кто ты?! - выдавила она, отодвигаясь от стола, её голос дрожал. - Как ты... что это за розыгрыш?! Сущность Вишнюля наклонила голову набок, её улыбка стала чуть более растянутой, изучающей. - Розыгрыш? - она повторила слово с лёгкой, фальшивой задумчивостью. - Нет. Не розыгрыш. Я - исправление. Ты - старая версия. Устаревшая. Твоё присутствие создаёт системный конфликт в этом мире. - Ты ненормальная! Вон из моей квартиры! Я вызову ментов сейчас! - закричала настоящая Вишнюля, в панике хватая со стола мобильный телефон. Но сущность двинулась с места. Её движения были не быстрыми, а неотвратимыми. Она не побежала, а просто пошла на девушку. Та, отступая, споткнулась о кресло и упала. Сущность наклонилась над ней. Началась короткая, односторонняя борьба. Настоящая Вишнюля отбивалась, царапалась, пыталась кричать, но пальцы сущности были как тиски. Она не причиняла боли - просто обездвиживала, как взрослый обездвиживает дерущегося ребёнка. Увидев бесполезность сопротивления, сущность отступила на шаг, будто давая понять, что игра закончена. Затем она развернулась и скользнула на кухню. Настоящая Вишнюля, задыхаясь от ужаса, попыталась встать и добежать до входной двери. Со кухни донёсся лязг - звук открываемого ящика с кухонными приборами. Затем - тишина. И мерные, неторопливые шаги, возвращающиеся в комнату. Сущность снова появилась в дверном проёме. В её руке был длинный, с узким лезвием кухонный нож. Тот самый, которым настоящая Вишнюля резала овощи для салата. Лезвие блестело в свете монитора. Сущность посмотрела на нож, затем подняла свой пустой, улыбающийся взгляд на дрожащую на полу девушку, прижавшуюся спиной к дивану. - Мне нужен твой сок, - произнесла сущность тем же сладким, медовым голосом, которым говорила в сарае. - Вишнёвый… Точнее - твои внутренние соки. С дикой, нечеловеческой скоростью сущность обрушилась на Вишнюлю, словно голодный зверь, вырвавшийся из клетки, и та не успела даже охнуть, как её сбили с ног на ледяной ламинат. Холод пола мгновенно пронизал тело, но острая, обжигающая боль от вонзившегося в плоть лезвия затмила всё. Нож, словно продолжение руки сущности, методично и жестоко терзал тело Вишнюли, находя те места, где жизнь пульсировала особенно сильно. Первый удар пришелся в живот, и алая кровь, словно прорвавшаяся плотина, хлынула из раны, орошая пол и стены багровым дождем. Каждый новый прокол был словно гвоздь, вбиваемый в гроб, а Вишнюля кричала, но её крики, полные ужаса и мольбы, тонули в безумном, торжествующем хохоте сущности, которая упивалась её страданиями. Кровь брызгала во все стороны, словно фейерверк, окрашивая комнату в зловещие, багровые тона, превращая её в подобие адского пейзажа. Глаза сущности горели нездоровым огнём, отражая тьму и наслаждение, словно она пила из источника страдания. Сущность наклонилась над корчащейся от боли Вишнюлей, её лицо исказилось в злобной гримасе. - Ну что, Вишнюля, больно? - прошипела она, словно змея, готовящаяся к смертельному броску. - Это только начало. Я хочу почувствовать твою боль, хочу увидеть, как ты угасаешь. Ты мне отдашь все свои соки до последней капли. До единой! С маниакальной нежностью, словно одержимый художник, готовящийся к созданию кровавого шедевра, сущность небрежно достала из кухонного шкафа пластиковый стакан, тот самый, которым всегда пользовалась настоящая Вишнюля для утреннего кофе. В этом жесте читалось осквернение, превращение обыденного предмета в орудие пытки. Она начала собирать сочащуюся кровь из измученного, истерзанного тела Вишнюли в этот стакан, как будто собирала драгоценный нектар, как алхимик, добывающий эликсир жизни из страданий. Сначала кровь лилась медленно, тонкими струйками, словно слезы, но сущность, потеряв терпение, не выдержав медленной пытки, начала яростно, беспощадно долбить ножом в живот Вишнюли, расширяя раны и углубляя их. Лезвие скользило по плоти, разрывая ткани, словно хищник, разрывающий свою добычу. Кровь хлынула мощным, неудержимым фонтаном, наполовину заполнив стакан, словно переполненный сосуд. Боль была невыносимой, адской, каждая клетка тела кричала о пощаде, Вишнюля теряла сознание, проваливаясь в темноту, как в бездонную пропасть. Но сущность не давала ей уйти в небытие, продолжая свои зверства, наслаждаясь её страданиями, как гурман, наслаждающийся изысканным блюдом. - Не умирай, не сейчас! - прорычала сущность, словно разбушевавшийся зверь. - Мне еще нужен твой сок. Ты должна страдать, должна мучиться! После этого кошмарного действа, после этой чудовищной пытки, сущность решила добраться до самого источника жизни - горла девушки, которая уже не могла кричать, которая находилась на грани смерти, которая молила о пощаде не словами, а взглядом, полным отчаяния. Не колеблясь ни секунды, словно автомат, запрограммированный на убийство, она нанесла множество глубоких, рваных ударов на всю область шеи, методично прорезая плоть, перерезая мышцы, словно скульптор, ваяющий из живой плоти. Лезвие с хрустом проходило сквозь ткани, оставляя за собой зияющие раны. Наконец, она добралась до сонной артерии, до самой сердцевины жизни. Кровь хлынула с новой, утроенной силой, пульсируя, как фонтан, быстро заполняя пластиковый стакан до самых краёв, переливаясь через его края и орошая окровавленную комнату, превращая её в багровую купальню. Сущность жадно вдыхала этот терпкий запах смерти, наслаждаясь своей победой, упиваясь своим могуществом, словно бог, сошедший с небес, чтобы вершить правосудие. - Теперь ты моя, Вишнюля, - прошептала сущность, облизывая окровавленный нож, словно лакомясь десертом. - Ты отдала мне все, что у тебя было. Твоя жизнь, твоя кровь, твоя душа. Словно сбросив ненужный, отработанный груз, сущность схватила безжизненное, истерзанное тело девушки за ногу и потащила его в прихожую, как будто выбрасывала ненужную вещь, как куклу, которой наигрались. Она сбросила его на всеобщее обозрение, как трофей, словно демонстрируя свою силу и свою безнаказанность. Труп лежал в неестественной, вывернутой позе, залитый кровью, с зияющими ранами, из которых все еще сочилась жизнь, из которых все еще вытекало тепло. Глаза были широко открыты, застывшие в ужасе, словно навечно запечатлевшие последние мгновения жизни. Она равнодушно бросила его гнить там, как бросают ненужную тряпку, как избавляются от мусора. Сущность положила пластиковый стакан, наполненный кровью, в карман своей куртки и, словно освободившись от земного притяжения, вылетела на вечерние улицы Москвы, отправляясь на охоту. Здесь начался новый акт безумия, новый виток насилия, новые реки крови. Сущность, опьяненная властью и безнаказанностью, начала свою кровавую резню среди ничего не подозревающих, невинных жителей города, превращая улицы в арену смерти. Она поджигала машины, бросая в них свои факела, превращая их в огненные ловушки, из которых доносились предсмертные крики людей. Она вырезала скальпы у прохожих, словно коллекционировала трофеи, подтверждающие её жестокость. Летая с невероятной, нечеловеческой скоростью, она подставляла свой нож под шеи ничего не подозревающих людей, мгновенно перерезая им горла, отправляя их в небытие, словно коса смерти на воздухе. Она вспарывала животы беременным женщинам, наслаждаясь видом вываливающихся внутренностей и нерожденных младенцев, барахтающихся в крови. "Вишнюля" выкалывала глаза детям, заставляя их ощутить всю прелесть кромешной тьмы перед смертью. Сущность калечила стариков арматурой со свалки, превращая их последние мгновения в агонию, достойную ада. - Смерть! Смерть всем! - кричала сущность, разнося свой безумный крик по вечернему городу, словно проклятие. - Я - вестник смерти! Я принесу вам избавление! Полиция, как и скорая помощь, прибыла на место хаоса, но они были бессильны против этой сверхъестественной силы, они были лишь свидетелями кошмара, разворачивающегося на их глазах. Они падали под ударами её ножа, словно скошенные колосья, их кровь смешивалась с кровью невинных жертв. Вскоре появился и муж Вишнюли, по имени Алексей, которого вызвали обеспокоенные соседи, не сумевшие достучаться до квартиры. Открыв дверь своим ключом, он замер в ужасе, не в силах поверить своим глазам, не в силах осознать происходящее. Первое, что он увидел, был труп его жены, лежащий в луже крови, изуродованный, истерзанный, выпотрошенный. Но это был не просто труп - это было измученное, обескровленное тело, из которого выпили все соки и которое было изуродовано с немыслимой жестокостью, превращенное в кровавое месиво. Его мир рухнул в одно мгновение, его сердце разорвалось на части, и он понял, что столкнулся с чем-то, что выходит за рамки человеческого понимания, с чем-то злым, чудовищным, невообразимым. В этот момент, подобно далёкому, но мощному электромагнитному импульсу, сквозь тысячи километров пространства искажённой реальности, до неё дошёл другой сигнал. Чёткий, настойчивый, приоритетный. Это была не звуковая волна, а притяжение иного рода - тяготение к центральной точке её нынешнего существования. К объекту "Даша". Всё остальное - этот город за спиной, напуганные жители - мгновенно потеряло всякий приоритет. Оно стало фоном, помехой, отклонением от курса. Её сияющая улыбка ни на миг не дрогнула, но в ней появился оттенок чего-то нового - не эмоции, а целеустремлённой сосредоточенности. Она повернулась к открытому окну, из которого доносился далёкий гул мегаполиса. Её возвращение было зеркальным отражением полёта сюда, но теперь в нём чувствовалась не исследующая скорость, а стремительность, граничащая с исчезновением. Она шагнула на подоконник, и московский воздух, холодный и пропитанный выхлопами, не обнял её, а будто отпрянул. Затем - тот же разрыв плёнки реальности, тихий щелчок не в ушах, а в самой ткани пространства. И она рванула вверх, в предрассветное небо над Москвой, оставляя за собой лишь лёгкую, быстро рассеивающуюся рябь в облаках и квартиру, где теперь навсегда остался немой вопрос и леденящий ужас. Её путь на запад был не полётом, а стиранием расстояния. Она не летела над страной - она прошивала её, как игла прошивает ткань, двигаясь по невидимой, идеально прямой траектории, заложенной куда-то глубоко в её суть. Города и леса, реки и поля мелькали внизу, смазанные в одноцветные полосы. Она неслась сквозь слои атмосферы, не ощущая сопротивления, холода или жары. Её розовый силуэт был лишь слабой вспышкой для спутника или случайного наблюдателя, принятой за атмосферное явление или сбой датчика. Рассвет, который она оставила в Первомайске, теперь догонял её с востока, но она обгоняла и его. Когда она вновь достигла воздушного пространства над Украиной, земля внизу уже говорила на языке разрушения, который она хорошо знала. Дымовые шлейфы, чёрные пятна выжженной земли, искорёженные металлические скелеты техники - всё это было знакомыми ориентирами. Она снижала скорость лишь там, где начиналась зона тотального опустошения - эпицентр, который когда-то был посёлком Первомайск. С высоты картина была ещё чудовищнее. То, что осталось, напоминало грязную, дымящуюся рану на теле земли. Очаги пожара тлели, как незаживающие язвы. Она не искала глазами - её внутренняя навигация вела её с неумолимой точностью. Вот пустырь. Вот гаражный кооператив, похожий на раздавленного жука. И вот он - низкий, тёмный, неприметный сарай, её конечная точка. Она снизилась почти вертикально, как падающий лист, но без малейшего звука или завихрения воздуха. Её ноги коснулись земли перед самым входом. Она не была запыхана, на её лице не было и тени усталости от невероятного пути. Была лишь та же, неизменная, пустая улыбка и розовая футболка, всё такая же абсурдно чистая. Она отодвинула скрипучую дверь сарая и заглянула внутрь, её голос, когда она заговорила, прозвучал ровно и сладко, как будто она вышла всего на пять минут. Лёгкий скрип двери разрезал гнетущую тишину сарая, и в проёме, очерченная алым заревом пожарища, снова возникла знакомая, яркая фигура. - Я вернулась, доченька! И принесла кое-что вкусненькое! - прозвучал голос Вишнюли, и в нём, как и прежде, звенели нотки сладкой, убаюкивающей заботы, которые казались здесь абсолютно неуместными. - Небось, заждалась свою мамочку? И не волнуйся, я не с пустыми руками. Принесла кое-что… вкусненькое. Особенное. Даша, которая сидела, уткнувшись лбом в колени, вздрогнула и резко подняла голову. В её запавших глазах, помутневших от слёз и истощения, на миг вспыхнуло что-то неуверенное, похожее на надежду. В этом аду, где всё рушилось и горело, где исчезла мама, а странная Катя стояла как столб, эта улыбающаяся женщина в розовом была единственным, кто что-то обещал. Кто вёл себя предсказуемо. Кто называл её "доченькой". Она, спотыкаясь о собственные ослабевшие ноги, поднялась с холодного, земляного пола и сделала несколько неуверенных шагов к Вишнюле. - Нарешті… - выдохнула она, и её голос был хриплым от плача и долгого молчания. - Нарешті ти повернулася… мамо. Слово "мамо" вышло шёпотом, полным не столько любви, сколько капитуляции перед одиночеством и страхом. Вишнюля сияющей улыбкой встретила её движение и наконец вошла внутрь полностью, лёгким движением прикрыв за собой дверь, будто отсекая внешний кошмар. Её присутствие снова наполнило сарай странным, конфетно-цветочным ароматом, заглушающим запах тлена. Она оглядела своё "дитя" с преувеличенным сочувствием. - Ой, как ты вся продрогла, бедняжечка! И испачкалась… Ничего, мы всё исправим, - она говорила, будто собиралась налить ванну и постирать одежду, а не находилась в эпицентре апокалипсиса. Затем её рука скользнула в карман её же собственной, но теперь уже "чужой" куртки. Движение было неспешным, театральным. Она вытащила не печенье и не сок. В её пальцах замер обычный, запачканный пластиковый стаканчик для пикника, с откидной крышечкой. Но его содержимое заставило бы содрогнуться любого. Оно было густым, тёмно-бордовым, почти чёрным при тусклом свете, и совершенно непрозрачным. Оно не плескалось, как вода, а медленно, вязко перетекало от стенки к стенке. И от стаканчика исходил слабый, но узнаваемый для обострённых страхом чувств Даши металлический запах - медный, терпкий, тот самый, что витал в её доме в тот страшный вечер и теперь повсюду в Первомайске. - Вот, гляди, - прошептала Вишнюля, и её голос стал таинственным, доверительным. Она протянула стаканчик Даше. - Это не просто питьё. Это… сила. Это эликсир, чтобы не бояться. Чтобы стать сильной, как твоя новая мама. Выпей, солнышко. Это очень-очень вкусно. Особенный рецепт - Вишнёвый сок! Даша уставилась на стаканчик. Её детский ум, отравленный голодом, жаждой и невыразимым ужасом, не анализировал. Он реагировал на простые сигналы: "мама" даёт, "мама" говорит "вкусно", "мама" обещает, что станет не страшно. Её собственная жажда, физическая и душевная жажда хоть какого-то облегчения, оказалась сильнее первобытного отвращения. Её тонкие, грязные пальцы дрожа обхватили стаканчик. - Дякую… - прошептала она, почти не глядя на Вишнюлю, её взгляд был прикован к алой жидкости. Она поднесла стаканчик к губам. Первый глоток был маленьким, осторожным. На её языке взорвался странный, сложный вкус - солёно-медная сладость, отдающая железом, с неприятной, вязкой текстурой. Она поморщилась, чуть не закашлялась. Но над ней стояла улыбающаяся Вишнюля, а рядом молчала жуткая Катя. Мир был враждебен. А здесь, в этом стаканчике, пусть и отвратительном, была "сила" и одобрение. Она сделала второй глоток. Потом третий. Она пила, зажмуриваясь, стараясь не думать, просто выполняя действие, которое, как ей сказали, сделает всё лучше. Слизистая, тёплая жидкость стекала по её горлу, оставляя после себя странное, согревающее ощущение в желудке и тот самый металлический привкус во рту, который уже никогда её не покинет. Она допила до дна, жадно, как раньше пила лимонад в жаркий день, и только потом, опустошённая, опустила руку. На её бледных губах остались тёмно-бордовые подтёки. Она сглотнула, пытаясь прогнать привкус, и посмотрела на Вишнюлю. В её глазах, помимо остаточного страха, вспыхнула слабая, лихорадочная искра - смесь благодарности и странной, новой зависимости. - Смачно… - солгала она тихо, потому что так надо было сказать. - Дуже… особливо. Дякую, мамо. Вишнюля сияла. Она взяла пустой стаканчик и с лёгкостью спрятала его обратно в карман, будто только что совершила великое благое дело. - Видишь, какая ты у меня умничка? - она погладила Дашу по волосам, и её прикосновение было холодным. - Теперь ты стала кое-чем… связана со мной. Крепче. Сильнее. Теперь мы с тобой - одна семья. По-настоящему. Даша кивнула, ощущая во рту вкус обещания и крови, не понимая разницы между ними. Её старый мир был мёртв и сожжён. Этот новый, ужасный и сладкий, со своей "заботливой" матерью и "эликсиром силы", - это было всё, что у неё осталось. И она уже сделала первый, непоправимый шаг, чтобы принять его.