Наследие

Ночная выходка Тео не обошлась без последствий. Во-первых, Борис остался с Розой на целых два часа, на протяжении которых он десять раз успел пожалеть, что не поехал за другом самостоятельно. Конечно, он не показывал гиперактивному ребенку, что чем-то недоволен. Но внутри он буквально изнемогал от желания, наконец, остаться в тишине и одиночестве. Роза скакала вокруг него, пять раз просила заварить ей чай, разогреть ужин, манипулировала его уставшим сознанием и требовала шоколад, а затем и вовсе объявила вечер красоты. Высказав свое искреннее недовольство неопрятной прической Бориса, она притащила свою детскую сумочку с расческой и кучей заколок, резинок и прочей дребедени. На тот момент парень уже был почти не в состоянии бороться со сном и готов был уснуть даже под орущую с экрана принцессу Эльзу. У них с девчонкой был уговор — можно делать все, для чего не нужны ножницы. Так, Борис даже не заметил, как задремал, а его шевелюра обзавелась десятком розовых заколочек, парой небрежных хвостиков и застрявшей в них расческой. А когда он, сонный, побрел открывать дверь маме Розы, та не смогла сдержать смех и жестом намекнула парню на смену имиджа. Похвалив ребенка за проделанную работу над стилем юноши и за выполненные уроки, Бренда поманила Павликовского в угол и всучила двадцатку. Он сначала не понял, что эта дамочка имеет в виду, но женщина быстро пояснила: — Мне позвонила Эми и сказала, что ей срочно нужно уехать. Она там хвасталась утром, что у ее племянника и у тебя первый учебный день. То, что ты выдержал несколько часов с Рози после такого, не должно остаться без благодарности. К тому же, я вижу, она не скучала. Ты как, уже все песни из «Холодного сердца» выучил? Бренда была весьма хорошей женщиной, чуть старше Эмилии, блондинкой с длинным красным маникюром. У нее был какой-то знакомый Борису акцент и не самые приятные духи. Но в остальном, она выглядела добродушным человеком. У нее был мягкий «мамин» голос и щемящая теплота во взгляде на Розу. К тому же, она обращалась к Борису не как к малолетке, что по счастливому стечению обстоятельств оказался рядом, а с благодарностью. И дело было не в двадцатке. От нее парень не раз отказывался. — Пока только «Отпусти и забудь», — усмехнулся тот. — Ну, я подтяну знания за выходные, думаю, сгожусь в няньки. — Буду знать, к кому обращаться, если Эми занята, — подмигнула Бренда, подгоняя девочку к выходу. — Попроси ее набрать меня, когда она приедет, ладно? — Конечно, — кивнул Борис. — Пока, Роза. — Пока, Скучный! — малышке так и не удалось запомнить его имя, поэтому она окрестила его скучным. Помахав крохотной ручкой, она самостоятельно закрыла за собой дверь, а Борис облегченно выдохнул. Голова гудела от всего шума, который за день успел накопиться вокруг. Он переключил телевизор на какой-то новостной канал и приглушил до самого минимума. Его ждали лампочки. А пока освещение в доме предавалось ремонту, в старом Форде на переднем сидении почти спал Тео, постоянно вымаливающий прощения у тети. На пятый раз Эмилия уже закатила глаза и принялась его отчитывать, хотя до этого такое в ее планы не входило. Она как будто и не злилась на племянника за то, что тот так ее побеспокоил. Но она переживала за то, что могло бы случиться с ним. — Знаешь что, дорогуша, — останавливаясь на обочине, воскликнула Эмс. — Я не собираюсь ругать тебя и все такое, это не моя прерогатива. Но на будущее, пожалуйста, прежде чем напиваться с незнакомыми людьми сомнительным алкоголем, будь добр, оповести о том, какие у тебя планы. А лучше держи в курсе, что с тобой происходит. Ты первый день в колледже, ты никого не знаешь, едешь к какой-то девке на, с позволения сказать, вечеринку, говоришь, что выпьешь по бокалу и домой… А потом не можешь двух слов связать и просишь тебя забрать. — Да что мне было бы? — с глуповатой пьяной ухмылкой спросил Тео. — Изнасиловали б меня, что ли? — Не дай бог, — сжав руль подозрительно сильно, прошипела женщина. — Не стоит относиться к развлечениям с незнакомцами так беспечно. Это опасно. — Да ла-а-адно, — протянул парень. — Борис однажды нанюхался какого-то дерьма в подвале нашей одноклассницы вместе с ее папашей, который сидел за убийство. И ничего, жив же… Только на последней фразе Тео осознал, как сильно облажался. Сам просил друга не выдавать свое прошлое и строить из себя задрота-ботаника, а потом вывалил всю подноготную. — Хорошо, что он жив, — сдержанно ответила Эмилия, очевидно, пришедшая в шок от услышанного. Она догадывалась, что парень не чист на руку. По крайней мере, раньше. Но почему-то в наркомании она его не подозревала. Она была уверена, что Борис тот еще любитель опрокинуть сто грамм. Возможно, не удивилась бы, если бы его выгоняли из школ за драки. Даже, скорее всего, не была б шокирована, узнай, что какая-нибудь школьная шлюшка от него залетела и благополучно сделала седьмой аборт за год. Но вот наркота… Как будто она на миг разочаровалась в нем. С другой стороны, она бы сразу поняла, если б Борис и сейчас сидел на чем-то, даже на беспонтовой травке. Нет, он был чист, как минимум, с неделю. У него почти не было аппетита, а к еде он прикасался тогда, когда уже начинал саднить желудок. Он все время был то ли сонным, то ли слегка заторможенным в движениях, при этом мыслил ясно. Он очень плохо спал и уснул только после того, как она предложила выпить, а значит, мозг противился новому режиму и требовал допинг, чтобы отключиться. Эмилия словила себя на мысли, что за пару дней успела достаточно глубоко изучить друга Тео, что было довольно странным — обычно она никогда так не копалась в незнакомцах. Ей было попросту неинтересно. Но Борис как будто заставлял ее вникать в каждое его действие и слово, всем видом показывая свою независимость и пацифизм по отношению к миру, но буквально ползая перед ней на коленях и глядя на нее как на икону. Он был очень закрытым, очень умным и хитрым. Но из них двоих, если бы кто-то и захотел кем-то сманипулировать, это куда легче далось бы Эмилии. Она, естественно, и в мыслях не допускала такого. Но иногда на долю секунды в голове проскакивал неоспоримый факт — она могла бы из Бориса веревки вить. Она для него — внезапная материнская фигура. Но пользоваться этим она не планировала. Она просто знала это, владела информацией, но не более. А вот почему она наблюдала за его движениями, почему неосознанно считала упавшие на лоб кудряшки, зачем остановилась утром у дивана и накрыла его пледом перед тем, как уйти — этой информацией она не владела. К моменту, когда Эмилия припарковала Форд, Борис уже покончил с лампочками и ожидал их возвращения. Почему-то ему было тоскливо, как будто он несчастная дачная псина, выжидающая своего хозяина под забором. Вопрос только в том, чьей псиной он являлся — верным другом Тео или сторожевой собакой Эмилии. Деккеры ввалились в дверь шумно и с гоготом. Видимо, тетя не особо серчала на племянника, ибо тот заливался смехом и рассказывал всякие истории с вечеринки. В целом, это было не странно — она и сама-то недавно посещала подобные мероприятия, просто сейчас, наверное, чужие квартиры и дешевый пунш сменились на рестораны и Порнстар мартини. Павликовский аж неосознанно помотал головой, пытаясь отделаться от мысли о том, как могла бы выглядеть Эмилия, пригласи ее кто-то на тусовку. Он уже заметил, что она очень любила черную подводку и обтягивающую одежду, шелк и обилие побрякушек, которые, скорее всего, достались ей от бабушки и сейчас считались раритетом. Наверняка, в кафе с Брендой она бы надела черное короткое платье, какие-то длинные лаковые сапоги и кожаный плащ, висящий в прихожей на крючке. — Дружище, ты зря не пошел! — разуваясь где-то посреди кухни, пробормотал Тео, усаживаясь за барную стойку и подвигая к себе стакан с водой. — Пацаны из нашей группы такие крутые! Один из них интересуется старинной архитектурой, я два часа с ним не умолкал… — Это ты за беседами о Кельнском соборе успел так накидаться? — Борис усмехнулся и изогнул бровь. — Ты даже пьяный говоришь о какой-то нудятине. — А ты пьяный всегда… Всегда… — Тео картинно задумался, не в состоянии припомнить, что самое странное говорил пьяный Борис. — А я пьяный всегда иду спать, — закончил за него фразу друг. — Чего и я тебе советую, Тео, — Эми по-матерински хлопнула в ладоши, как иногда делают воспитательницы в детских садиках, когда хотят собрать детей вокруг себя. — После Розы Борису только тебя не хватало. — Ро-о-озы? — заинтересовано протянул Деккер, глядя на друга исподлобья. — Что еще за Роза? Это из-за нее ты отшил Алтынай? А почему я о ней не знаю? — Потому что ей шесть, чувак, — со снисходительной улыбкой сообщил Борис. — И из-за тебя мне пришлось два часа быть ее нянькой, заплетать косички, смотреть диснеевские мультики и прочее. — И чем это отличается от твоего обычного выходного? — прыснул Тео. — На выходных я еще обычно хожу в кружок макраме, — съязвил парень, облокачиваясь на раковину и встречаясь с усталым, но все еще добрым и веселым взглядом Эмилии. — А что тут так светло стало? — поморщился Деккер, видимо, только заметив, что лампочка перестала мигать. Судя по всему, это была их семейная черта — не замечать очевидного дискомфорта. — Серьезно, дружище, иди спать, — Борис хлопнул его по плечу и проводил взглядом до лестницы, занимая место за барной стойкой. Почему-то именно сейчас он почувствовал, как его буквально накрывает волной усталости и какой-то ненормальной, непривычной слабости. Да, конечно, у него был тяжелый день. Но не настолько, чтоб голова резко закружилась, кровь отлила от лица, руки затряслись, а дыхание напрочь сбилось, как после десятикилометрового забега. Он не хотел беспокоить Эмилию своими проблемами, так что дождался, пока она поднимется по лестнице вверх вслед за племянником и зайдет в его комнату, чтоб заботливо прикрыть одеялом, поставить у кровати ведро, снять с него очки и выключить свет. Держась за стены, парень медленно вошел в свою спальню, на ходу сбрасывая вещи — вслед за онемевшими конечностями и похолодевшими руками пришел дикий прилив жара, из-за которого вены на лбу вздулись, а дышать стало так тяжело, будто он вдыхал горячий пар от какой-то вязкой кипящей жижи. Картинка перед глазами начала двоиться, он готов был почти молиться, лишь бы к этой лихорадке не присоединилась еще какая-то болячка. Но Борис тут же узнал уже знакомое состояние — организм бунтовал из-за отсутствия в нем хотя бы марихуаны, а лучше — валлиума или чего поинтереснее. Его тело на автомате вынесло этот день собственными силами, и казалось, что ресурсы были исчерпаны на неделю вперед. Голова начала раскалываться, «на подмогу» пришла мигрень. Обхватив череп обеими руками, Борис тихонько простонал, надеясь, что с этим мученическим выдохом исчезнет и хотя бы какая-то часть боли. Но кости начинало выкручивать. Конечно, это была не героиновая ломка, Павликовский всячески себя убеждал, что последствия его ребячества быстро минут. Однако, с каждой минутой он переставал в это верить, чувствуя, как начинают гореть глаза, как череп изнутри раскалывается и будто покрывается мелкими трещинами, врезаясь в мозг осколками. Как пальцы на руках и ногах непроизвольно сжимаются и разжимаются, как холодный пот покрывает его с макушки до пяток. Безумно болели кости, так, как никогда в его не слишком насыщенной приятными ощущениями жизни. К этим всем прелестям добавилась также и мерзкая тошнота, которая точно не перешагнула бы уровень «просто-тошноты». Ее нельзя было облегчить, просто проблевавшись. Это было и близко не похоже на обыкновенное похмелье, такая тошнота как будто намекала о том, сколько химии и кустарной дряни оказалось в нем за эти годы. И эта гремучая смесь была не готова покинуть его тело так просто. Из-за наэлектризованных нервных окончаний Борису казалось, будто желудочный сок разъедает его внутренности, а каждый спазм ощущался почти что на грани болевого шока. Ему ничего не стоило сейчас собраться с остатками мыслей, добрести до чемодана и закинуть две таблетки кетамина. А лучше даже изощриться и размять их стаканом, снюхать порошок за раз, даже не выстраивая его в аккуратную дорожку. Но так было нельзя. Он ненавидел нарушать обещания. Он пообещал Тео. Он пообещал себе. Он хотел бы пообещать Эми, но так сильно портить свою репутацию было ни к чему. Ему было этого достаточно. Намного проще было накидаться гадостью и постепенно избавиться от кошмара. По крайней мере, на сегодняшний вечер. Но Борис попросту перестал бы себя уважать, предай он свои же принципы. Было поздно решать проблемы как ребенок, который панически боится последствий, боли и бессонницы. Ему очень хотелось сейчас уснуть, просто провалиться в привычную черноту. Но в дверь кто-то несмело постучал и тут же вошел. Борис был не в состоянии поднять глаза, но рефлекторно считал походку — вошедший был обеспокоен. За ним закрылась дверь и над ухом раздался знакомый голос. — Эй, ты в порядке? — хоть от Тео и несло лютым перегаром, его присутствие сильно скрашивало муки и даже как-то слегка согревало. Ему-то он мог сказать правду и не пришлось бы отбрехиваться, что у него просто болит голова. Борис очень медленно поднял взгляд и встретился затуманенными черными глазами с другом. — Эй-эй-эй, дружище! — Деккер резко протрезвел, увидев состояние бедняги, от чего его движения стали четкими, уверенными. Он приложил ладонь ко лбу, ощущая, до чего горячим и взмокшим он был. — Все в норме, — слабо соврал Павликовский, нехотя закрывая глаза. — Мои шестнадцать лет мне мстят. — Ты так стонал, я думал, ты тут дрочишь как не в себя, хотел намекнуть, чтоб потише был, — нервно хохотнул Тео, осторожно беря его мокрую липкую ладонь в свою. — Что тебе дать? Я могу попросить у Эмс, она врач, у нее точно… — Не вздумай! — хрипло просвистел товарищ. Во рту было так сухо, что даже губы казались бумажными, а язык и вовсе словно был сделан из тонкого ненадежного пергамента. — Не надо ей говорить, — попросил он, изо всех сил пытаясь удерживать зрительный контакт. — Воды. Просто воды и всё. И даже если я попрошу, не вздумай мне ничего давать. Можешь меня вырубить, если я сам потянусь. — Может, не стоило так резко, — предположил Тео, готовясь ринуться за водой. — По-другому ты не бросаешь, а уменьшаешь дозу, — раздраженно бросил Борис. От резкого выплеска агрессии голову опасно кольнуло и он предпочел замолчать. Но затем добавил: — Не говори Эмилии, пожалуйста. Я не хочу, чтоб еще один человек считал меня торчком. Принеси воды и… Если можешь, побудь тут, пока я усну. Помнишь, я всегда оставался с тобой, если тебе было плохо? Тео горько кивнул и жестом показал «дай мне минуту», тихо крадясь за водой. Ему было невероятно стыдно, ведь он уже проболтался тете о прошлом лучшего друга. И черт, в один и тот же день, когда он вслух попросил его, чтоб тот держал язык за зубами. Стоя над графином и наблюдая, как в него медленного набирается вода, Деккер ощутил жгучую ностальгию, болезненный укол совести. Борис и правда всегда оставался с ним, когда ему было плохо. Всегда, когда ему снились кошмары, когда отец орал и пытался заграбастать бабки, когда придурошная Ксандра намеревалась выгнать его из арендованной лачуги в пустыне. Он хорошо помнил, как он позорно сбежал и не попытался защитить друга от пьяного агрессивного отца, и просто наблюдал, как тому едва не сломали ребра. Иногда Тео чувствовал себя хреновым другом. А иногда он даже им был. Конечно, ему жуть как хотелось спать после выпитого и после морального изнасилования болтливой одногруппницей. Но Борис просил о такой мелочи — принести воды и посидеть рядом. Он не мог отказать, это было бы слишком. Поднимаясь по лестнице, он мимолетно заглянул в щель между дверью и стеной, в которой была видна спящая Эмс. Слава богу, думал он, ибо она сто процентов проснулась бы от его топота и от стонов товарища, ринувшись помогать. Не во все их дела им стоило посвящать Эмилию. Как и она была не обязана отчитываться им о своей жизни. — Тебя только за смертью посылать, — справедливо заметил Борис, вытягивая дрожащую руку. Тео ухмыльнулся и присел на пол рядом с кроватью друга. Пока тот жадно пил стакан за стаканом, он наблюдал, как с кончиков кудрей слетают мелкие капли пота, как нижняя челюсть неестественно поджимается и дрожит, а руки трясутся как после удара током. — Тебе надо постричься, — поучительным тоном заявил Тео, пытаясь разрядить обстановку. — Тебя скоро начнут путать с девчонкой. Так ты ни одну первокурсницу не зацепишь. — Иди ты, — тихо хихикнул Борис. — Не хочу, мне так нравится. И вообще, отстань, я при смерти, а ты со своими метросексуальными замашками. — Может, тебе станет лучше, если тебе набрать ванну? — предположил парень. — В «Реквием по мечте» так делал Джаред Лето. — Если ты планируешь глазеть на меня, как Лето на Коннели, то я предпочту тихо отъехать в кровати. — Да сдался мне твой худосочный зад, я просто не хочу, чтоб ты склеил ласты на кровати моей тетки, это невежливо, — видя, что товарищу стало проще разговаривать, Тео и сам как-то успокоился. — Давай, настраивайся, сейчас принесу резиновых уточек и Барби-русалочку. С этими словами он направился в ту самую ванную, где только сегодня утром Борис отыскал неприятный сюрприз из прошлого Эмилии. Нужно ли говорить, что парень ей, конечно же, не поверил? Эмс совершенно не умела лгать и делала это крайне неловко. Но это было не его дело. Он и сам-то не чист душой. Собрав волю в кулак, он на цыпочках поплелся за другом, стараясь не разбудить хозяйку дома. Тео беззаботно курил в приоткрытое окно, жестом указывая на горячую воду. — Я не понял, — нахмурился Павликовский. — Так а уточки? — Обойдешься, — отмахнулся Деккер. — Надо же было тебя заманить. Теперь буду знать, что тебя можно шантажировать резиновыми изделиями. — Ты только уточняй, какими именно, — Борис пытался шутить больше для того, чтоб не тревожить друга, хотя ему самому почти не становилось лучше. — Пригрозишь мне определенными резиновыми изделиями, и я тебе все выдам как на духу. Тео сморщился, не сразу осознав, какую глупость ляпнул, и протянул лежащему в ванне другу сигарету. Из плюсов этого дома (помимо всех очевидных) — Эмилия и правда была не против, чтоб внутри курили. Правда, ее саму за сигаретой никто ни разу так и не застал. Делая затяжку, Борис насильно сфокусировался на том, как горячая вода обволакивает его, представляя, будто он не в обычной ванне, а в купели Лазаря. Вода должна была его освежить, но почему-то погрузила в сон.

***

Не то, чтоб Борис наивно рассчитывал на свежее и приятное пробуждение после ночной встряски, но и к такому жизнь его не готовила. Наручные часы показывали восемь тридцать два утра, и он в толк не мог взять, почему вдруг уже не спит. Голова все еще оставалась мутной, но не болела, что уже радовало. Кости больше не ломило и, казалось бы, живи и радуйся. Вначале он даже подумывал над тем, чтоб тихонько прошмыгнуть вниз и подсуетиться по кухне, отблагодарить Тео за помощь завтраком. Но, во-первых, внизу уже слышалась чья-то возня и даже доносился какой-то легкий запах. А во-вторых, ему было достаточно просто присесть на кровати и свесить ноги, как в животе поселился неприятный непривычный дискомфорт. Борис так радовался окончанию ночного ужаса, но начинал подозревать, что карма еще недостаточно поиздевалась над ним. Холодный паркет ощущался вдвойне ледяным, а сквозняк пронимал до костей, хотя люди на улице щеголяли в майках. Он не помнил, как добрел до кровати, как оделся и как уснул. Тео, несмотря на вчерашние приключения, похоже, чувствовал себя вполне бодро, и даже сам вызвался позаботиться о завтраке. Но Борис совершенно не разделял его энтузиазма, а потому еще до первого громогласного «Доброе утро!» жестом попросил быть потише. — Эм… Не доброе, но хотя бы сносное утро? — предположил Деккер, по-хозяйски расставляя на столе три тарелки. Звон фарфора о камень отдавался в черепной коробке церковным набатом, эти звуки были абсолютно невыносимы. Все три раза сердце Павликовского как будто упало в самые пятки, а потом подскочило аж до горла, от чего на последний раз он опасно закашлялся. — Ты жив, а это значит, что Эмс досушивает волосы и мы едем в центр, — скорее всего, Тео просто хотел подбодрить друга. Но сейчас для Бориса это выглядело так, словно его, облезлого и блохастого, пытаются нарядить в милый костюмчик, распушить хвост и отправить на выставку собак. Он не хотел спорить и просто надеялся, что в доме вот-вот вырубят свет или произойдет еще чего неожиданное, лишь бы Эмилия сушила волосы как можно дольше. Завтрак, приготовленный Тео, выглядел весьма аппетитно, но товарищ вообще не оценил его кулинарные изыски. Вместо этого он только издал какой-то непонятный звук и опустил голову на сложенные руки. — Что-то ты мне не нравишься, дружище, — нахмурился Деккер. — Ты белый, как стена. Тебе же должно было стать лучше. — Мне стало, — тихо прошептал Борис, не понимая, то ли каждое его слово формируется в горле каким-то скользким комком, то ли он сейчас находится на рискованном расстоянии от ванной комнаты. — Подними глаза, — попросил друг, оценивая зрачки размером с молекулу и нездоровый оттенок его лица. — Как будто бы ты даже вчера выглядел поприятнее. Начинай есть, теоретически, должно помочь. Павликовский коротко угукнул и медленно придвинул к себе тарелку. Скрежет стекла о деревянную барную стойку был ничем не лучше того, если бы ему проскребли по оголенным костям каким-нибудь ржавым шпателем. Он гипнотизировал тосты с пару секунд, как его внимание отвлек на себя резкий блик. Ебучее блядское ненавистное солнце! Яркий луч отразился от мимо проезжающей тачки. Борис чувствовал себя так, словно ему экстренно провели процедуру лоботомии. Почему-то комната вокруг снова завертелась в психоделической карусели, ему казалось, что он слышит не только голос Тео, свистящий чайник, чириканье птиц, а даже споры соседей на другом конце улицы и сигналящие машины где-то в центре Чикаго. Запах свежего хлеба смешался с чудовищной вонью рядом стоящего мусоровоза, ароматом машинного масла. И почему-то сквозь этажи и стены в нос ударил запах той самой стремной футболки, что он откопал в шкафу позавчера. Прежде чем Тео успел сообразить закрыть жалюзи и выключить огонь под чайником, Бориса уже и след простыл. Это было лучшим решением матери Эмилии за много-много лет — она снабдила первый этаж маленьким подобием туалета, в который на коленях можно было вместиться только не закрывая дверь. Тео тут же отбросил долгожданный завтрак и с готовностью отправился выполнять важнейшую миссию каждого лучшего друга. В конце концов, каждый уважающий себя мужчина должен хоть раз подержать волосы своему товарищу, пока тот прощается со вчерашним ланчем. Или, правильнее сказать, последствием шестилетнего употребления. Парень аккуратно забрал со щек и лба Бориса кучерявые пряди, едва находя для себя место в этой коморке. Бедолагу выворачивало настолько жестоко, что Тео на секунду задумался, могло ли это стать единичным случаем, после которого десятки граммов викодина, лирики и прочих прелестностей, наконец, покинут бренное тело и избавят друга от расплаты. Покуда Теодор фантазировал о том, как запатентует свой метод лечения от наркозависимости, а Павликовский боролся за жизнь в обнимку с унитазом, сверху спустилась Эмилия со стаканом воды наготове. Деккер тут же заметался глазами по комнатушке — нужно же было придумать уважительную причину, почему товарища так нещадно полощет. Утренний токсикоз не подходил ни по одному параметру. С шестилетней Розой он вряд ли мог бы накидаться до алкогольного отравления. Черт, думай-думай, Деккер! — Все в порядке! — зачем-то обернулся он в слишком уж пылком энтузиазме, отпустив волосы Бориса и натянув на лицо самую убедительную «адвокатскую» улыбку. — Мы решили помыть унитаз. М-да, по меркам этой отмазки, даже утренний токсикоз звучал правдоподобнее. Эмилия изогнула бровь и ответила: — Говорят, Доместос эффективнее, — она сочувствующие усмехнулась и протянула стакан. — Я так и знала, что так будет. Парни удивленно уставились на нее, даже Борис отвлекся от столь увлекательного занятия и вскинул брови. — Бренда звонила мне ночью, — устало выдохнула девушка, чуть отодвигая Тео и заставляя Павликовского облокотиться на стену, чтоб попить. — У Розы какой-то грипп… Спрашивала, как ее лечить. Я же, черт возьми, вас просила — не болеть! Я хреновый врач! Я вообще чертов патологоанатом! Борис слабо посмеялся, осознавая комичность произошедшего. Что ж, по крайней мере, с такой леди и умереть не страшно. Точно аккуратно разделает, набьет опилками и зашьет стежком. — Я сейчас соберусь и все будет окей, не переживай, — поспешил заверить ее парень, хотя и сам-то себе ни на йоту не верил. Эмилия закатила глаза: — Конечно, мы тебя тогда посадим на заднее сиденье, отведем на самые безбашенные аттракционы, а потом закусим все это дело крылышками КФС. Вставай, больной, направляйся в палату. Мне же нечего делать, играть с вами в ролевые игры по выходным и притворяться медсестрой. Чтоб вы знали, я, кстати, троечница. В твоих интересах выздороветь с минимумом моей помощи. Тео помог Борису подняться и виновато пожал плечами. Он-то был совсем не при чем, но все равно ему было неловко. Как минимум, потому что Эмилия прекрасно понимала, что никакой это не грипп. Просто сказала так, чтоб отвести от парня всякие подозрения и снять с него лишнюю тревогу. Наркоманы всегда на измене. Всегда боятся, что их поймают. Эмилия направилась за Павликовским на второй этаж, рукой подталкивая в противоположную его комнате дверь. Парень непонимающе обернулся и хотел что-то возразить, но ее аргумент был непоколебим: — У меня теплее и ванна совмещена с комнатой. Давай, в темпе вальса под одеяло и не спорь с доктором. Борис поднял обе руки в капитулируюшем жесте и несмело вошел в обитель этой властной женщины. Эмилия как будто считала его состояние и говорила тихо, вполголоса, чтоб не триггерить больное сознание. Вот уже во второй раз парню не удалось со знанием дела изучить комнату. Но сейчас у него было благородное оправдание — он был близок к коматозному состоянию. Конечно, сугубо по его личным ощущениям. Как только голова коснулась мягкой подушки, около семидесяти процентов общего недомогания тут же улетучились. Но вряд ли дело было в атласной наволочке или гипоаллергенных перьях. Скорее, подушка так сладко пахла ее волосами, а этот аромат был практически исцеляющим. Борису хотелось растянуться звездой на кровати, но вместо этого он вежливо скомкался на краю, несмело накрыв себя одеялом и ожидая дальнейших указаний. Эмилия суетилась, ища что-то в ящике комода, и вскоре вернулась к нему, присаживаясь рядом на пушистый ковер. Забавно, точь в точь так же вчера сделал Тео. Она даже посмотрела на него таким же взглядом, обеспокоенным и чутким. Только глаза у них были совершенно разные. Эмс сверкала глубоким серо-зеленым оттенком, в котором легко терялся зрачок. Девушка ласково пригладила непослушную шевелюру, чем непроизвольно вызвала волну мурашек по всему гиперчувствительному телу. — Так, теперь молча меня выслушай, — Эмилия тихонько захлопнула дверь ногой и протянула ему какие-то таблетки. — Это прегабалин. Сейчас пьешь половину, вечером вторую. Желтое — ламотриджин. Ночью, когда будешь ложиться. Если тебе в течение получаса не легчает — вот эту мелкую, но лучше обойтись. Это ондансетрон, быстро поставит на ноги, но может помутнеть в глазах. Я уже вижу, что ты хочешь мне что-то сказать, я не собираюсь тебя слушать, пока ты это не выпьешь. Борис ошарашено пялился на Эмилию, не заметив даже, как инстинктивно отполз от нее подальше. В какой-то детской беспомощности и панике он затряс головой, которую со всех сторон атаковали вопросы. Почему она сразу стала пихать ему наркоту? Она просто знает о его прошлом или ей кажется, что это прикольно — оформить ему часовой кайф? А если она все-таки знает, то откуда? Да, у пьяного Тео язык как помело, но не мог же он ляпнуть ей лишнего? А если мог, почему не признался вчера? — Я не буду это пить, — резонно заявил парень, с хмурым недоверием глядя на кажущуюся хитрым врагом девушку. Та, очевидно, ожидавшая такой реакции, вздохнула, с пониманием смотря в темные мутные глаза. Она положила таблетки на тумбочку и залезла на кровать, складывая ноги в позе лотоса. Может быть, если бы не сложившиеся обстоятельства, у Бориса бы и перехватило дыхание от восторга. Но сейчас он чувствовал себя котенком, которого пытались достать из-под дивана. Эмилия это знала, чувствовала и видела. Не в ее интересах было тянуть котенка за хвост. Она попросту использовала свою привилегию под названием «старших надо уважать». Борис-то ей и не мог внятно аргументировать, почему он нивкакую не планировал принимать все вышеперечисленное. А Эмс не могла ему сказать правду о вездесущем языке племянника. Пришлось выкручивать ситуацию по-своему. — Давай ты сейчас просто расслабишься и осознаешь, что силой заставлять тебя я нисколько не планирую. Более того, я и не смогу, ты сильнее, — она хихикнула, пытаясь растопить ледяную стену недоверия. — Но я введу тебя в курс дела. Я врач. Хоть и патологоанатом, хоть и троечница. И я точно знаю, что учила такие названия, как Лирика, викодин, валлиум, диазепам, ночами. Ты же, едва завидев их на полке, сразу счел подозрительными и зачем-то принес мне, да так, чтоб Тео не видел. Если бы это был, предположим, парацетамол, ты поступил бы так же? До Бориса начинало доходить. Похоже, что он сам себя выдал. Правильно говорят, благими намерениями вымощена дорога в ад. Вот он ее себе вчера и вымостил. — Следовательно, ты прекрасно знаешь, что это, — Эмилия поджала губы, но вовсе не с осуждением, а, скорее, с сочувствием. — К тому же, я не слепая. Я вижу, как тебя выкручивает от света и громких звуков, я слышу, что ты говоришь сквозь зубы, потому что челюсть зажата. И я не глухая, Борис. Я уже говорила, у этих стен отличная слышимость. Выходит, в этом доме совершенно не нужно быть Шерлоком, чтоб раскусить его скелеты в шкафу. И дело даже не в слышимости. Эмилия «прочла» его, едва ли он переступил порог дома. И парадокс — все равно приняла ведь. А понимала ли она, что он «в завязке»? Или впустила в дом малолетнего наркомана? Впрочем, если она была в курсе, то зачем ей так рисковать? Борис нехотя начинал искать мотивы вместо причин, за что беспрерывно себя корил. Он так хотел верить Эми. Ему бальзамом на душу ложилась мысль о ком-то, искренне добром и бескорыстном. Ком-то, почти не существующем и волшебном в его парадигме. — И я не собираюсь прерывать твой процесс исцеления, — заверила его женщина, говоря каждое слово таким голосом, что можно было уверовать даже в самый абсурдный бред. — Но ты действуешь неправильно. Ты наказываешь себя. Может быть, думаешь, что если пройдешь все круги ада, то так будет надежнее. Но жизнь так не работает. Послушай меня, я просто пытаюсь облегчить и ускорить процесс. Эмилия секунду помолчала, а затем обезоружила Бориса окончательно: — Я бы никогда в жизни не позволила себе причинить тебе вред. Наверное, сейчас он и мышьяк бы с ее рук принял за сироп. Для него внезапное появление этой дамы в жизни было со стороны чем-то схожим с классической историей Маяковского. Откровенно говоря, Павликовский не был самым прилежным учеником и помнил только его матерные стишки. Но и про Лиличку Брик он тоже краем уха слышал. Как говорится, Лиличка всегда права, даже если говорит, что шкаф стоит на потолке. Ведь, Христа ради, шкаф и впрямь стоит на потолке соседа снизу! Правда, ассоциировать Эмилию с Лиличкой он не хотел. Все-таки это не самая приятная персона, да и пример она подавала не лучший. Тем не менее, таблетки были молча выпиты. Но он по прежнему не нашелся, что сказать. — Можно я дам тебе непрошенный совет? — улыбнулась женщина, склоняя голову набок. Бориса хватило только на короткий кивок — да все тебе можно, мадам, хоть на лоскуты его порежь. — Если ты ищешь себе прощения, не думай, что заслужишь его жертвой или страданиями. И попробуй поспать. Если тебе станет лучше, поедем вечером в центр. Если нет, спи хоть до завтра. Дай себе право восстановиться. Парень поджал губы и молча согласился. То ли потому что говорить было как-то непосильно, то ли потому что как будто Эмилия не требовала ответа. Она заранее знала, что его секундные колебания — банальный сбой системы. Он все равно согласится с ней. И по каким-то совершенно личным и тайным причинам ей было от этого тошно. Не от Бориса, а от себя. Она как будто владела тайными знаниями, как будто нашла философский камень у себя под порогом. И теперь ей было необходимо держать себя в руках, чтоб не превратить каждый металлический предмет в доме в золото. Чтоб не развязать себе руки и не начать осуществлять задуманное. И хоть Эмилия окрестила себя худшим доктором на планете, ее метод подействовал в кратчайшие сроки. Да, Борису определенно стало лучше. Он чувствовал себя почти как новенький, но все равно решил не покидать обитель дамы так быстро. В конце концов, когда еще ему выпадет шанс изучить этот уголок дома. Скорее всего, раньше это была комната ее матери. Тут, очевидно, не делался ремонт и особо ничего не менялось. Парень отметил какую-то слишком неуютную чистоту, какую-то клиническую стерильность. В целом, это было логично — Эмилия врач. С другой стороны, это не касалось ни одного другого помещения в ее доме. Ни на одной поверхности не было даже пылинки, не то что раскиданных вещей или каких-то других мелочей. Как будто Эмилия здесь и не жила. Или не хотела оставить следов своего проживания. Весь остальной дом был прямо-таки пропитан ее присутствием, манил оставаться в нем как можно дольше. А в ее покоях Борис и правда чувствовал себя как в больничной палате — одиноко, тоскливо и бесконечно нудно. Он был почему-то уверен, что Эмилия чувствовала себя точно так же, но по какой-то причине оставляла все как есть. Может, она тоже себя за что-то наказывала? Как он мучился от ломки, так и она задыхалась в как будто вакуумном пустом пространстве. Борис дал себе еще десять минут. Десять минут на подремать и вперед — покорять Чикаго. Ему было дико неудобно, что те двое внизу его ждут. Поэтому он, как и советовала Эмилия, дал себе шанс восстановиться, перевернувшись на живот и обняв руками подушку. Сначала это показалось юноше самой удобной позой на всем белом свете. Но спустя секунду его пальцы коснулись чего-то, что точно не являлось подушкой, изголовьем или простынью. Без какого-либо дурного намерения парень подвинул руку чуть выше, натыкаясь на препятствие в виде чего-то маленького и изогнутого. Брови мигом поползли наверх и он отдернул руку, краснея, как тринадцатилетний девственник. Матерь Божья, да здесь не поможет ламотриджин! Его снова передернуло, но уже не от озноба или слабости. Конечно, его аж подмывало снова нащупать пальцами продолговатый предмет и, как шкодному любопытному ребенку, изучить его. Узнать, какого он цвета, формы, и какие режимы она использует. Подключается ли приблуда к телефону и можно ли ее использовать в общественном месте? Интересно, а пользовалась ли она им в последние пару дней, пока Борис ворочался за стенкой? Пожалуй, это было слишком и переходило какие-то воображаемые границы. Ему и без того было трудно. Он чувствовал себя пубертатной язвой, которая содержит ближайшую аптеку за счет регулярных покупок вазелина или лосьона для рук. И дело было даже не в том, как сильно Эмилия отличалась от нафантазированного нелицеприятного образа в его голове. И не в том, что она была, объективно, красивой и притягательной. И даже не в ее интеллекте и эрудиции, которая, признаться, подкупала его ничуть не меньше. Просто эта дамочка делала с ним что-то такое, от чего в ее присутствии волосы становились дыбом, а слова вставали поперек горла. Она неосознанно лезла ему в душу своим чутким наблюдением, своими шуточками и задушевными беседами. Проделывала с ним тонкие бесхитростные манипуляции, но вовсе не назло. Она играла с ним, как с недоверчивой кошкой играют мышью на палочке — животное словит ее только при условии, что хозяин позволит. Борис спал с барышнями постарше, и не раз. Одна даже изменила своему муженьку с ним, когда он словил попутку по дороге домой из наливайки. Но все это было не то. Он не просто хотел эту женщину. Он хотел быть ей ближе. Хотел, чтоб не только он был в каком-то смысле привязан к ней. Чтоб она была к нему добра не только потому что он лучший друг ее племянника. Не из жалости, сострадания, желания найти общий язык. Похожее, дурацкое предупреждение Тео теперь было не таким уж дурацким. Возможно, у него на лбу было написано, как сильно он желал находиться к ней непозволительно близко. Возможно, было заметно, что он не просто ее уважает. Он ей подчиняется. Абсолютно добровольно и безропотно. И это доставляло удовольствие обеим сторонам. Эмилия нашла игрушку, а игрушка нашла хозяина. Переборов желание изучать вибратор, Борис нехотя переключился на свои мысли. Они не проходили бесследно и заставляли кровь прилить к паху, а зрачки — снова расшириться. В ушах беспокойно шумело, таким потерянным парень еще никогда себя не чувствовал. И какими должны быть его действия теперь? Выйти в люди с подозрительно топорщащимися спортивками? Или остаться тут в надежде, что навязчивые идеи покинут его голову самостоятельно, забыв о вибраторе под подушкой? Или не надеяться на глупости, а уйти в так кстати совмещенную ванную и быстро уладить ситуацию, раз уж разгоряченное сознание располагает? По привычке он стал копать глубже. Первоочередная и очевидная реакция голодного тела быстро сменилась раздумьями, почему Эмс вынуждена держать электро-дружка поближе к себе. Например, почему хотя бы не в тумбочке? Похоже, она часто им пользуется. Но девушка не была похожа на сумасшедшую нимфоманку, которая скорее кончит, чем доберется до игрушки в ящике. Вполне вероятно, что она использовала его как разрядку для нервов. Не ради настоящего удовольствия, а просто чтоб угомонить внутреннюю вибрацию, которой от нее аж веяло. Борис долго раздумывал над тем, что могло бы выводить ее из душевного равновесия, но так и не приблизился к разгадке. Вся эта дамочка была соткана из какой-то бульварной мистики, которая, вроде как, и прописана вся на поверхности, а в конце книги оказывается, что убийца —дворецкий. Не желая более бороться с накатывающими волнами возбуждения и тревоги, которые сменяли одна другую через чур быстро, Борис оставил этот силиконовый секрет под подушкой на его законном месте и встал с кровати. Спать все равно не хотелось. Он аккуратно заправил одеяло и, разминая на ходу затекшие мышцы и ноющие кости, спустился к Тео и Эмилии, которые вовсю обсуждали надвигающуюся экскурсию. Краем уха Павликовский услышал что-то про колесо обозрения, театр и парк «Миллениум». В целом, маршрут ему подходил — звучало не скучно. Конечно же, Тео настаивал на визите в исторический музей, но вовремя подошедший Борис цокнул языком и синхронно с Эми закатил глаза. — Боже, кто-нибудь, откройте форточку, — девушка стала демонстративно обмахиваться ладонями, как от прилива духоты. — Сам иди в свой музей, Тео. Я хочу повеселиться, а не поспать стоя, глядя на скелет динозавра. К тому же, туда не пускают пьяных. — А кто из нас пьяный? — отрываясь от статьи с путеводителем по самым лучшим музеям, не понял парень. Тетя изогнула бровь, вопросительно сверля его взглядом. Борис хихикнул, как это часто бывает, от напускной интеллигентности и чопорности друга. — Пока ты тусил, мы составили график, — пошутил он, падая на диван рядом с Деккером. — Вчера за пьяный дебош отвечал ты, сегодня Эмс. По четвергам Роза. — А твоя очередь? — поинтересовался Тео. — А я отвечаю за то, чтоб дебош не перерастал в откровенный сюр, — кивнул Борис. — Если что, я больше не играю в Фонтан ди Треви, так что можем собираться. — Тогда сначала парк, потом колесо? — Эмилия весело подскочила, как будто это не она везла двух цыплят на прогулку, а ее кто-то взял за ручку и отвел на аттракционы. Парни одновременно кивнули и направились к себе в комнаты за теплой кофтой на вечер и какими-то мелочами. Все казалось таким нереальным. Какой-то комедией нулевых, типичным американским ситкомом. За пеленой неясного разума и преследующей его боли Борис не различал этих редких простых моментов, которые прямо-таки наполняли его и Тео обыкновенным рутинным счастьем. Иногда достаточно было просто договориться о какой-то прогулке или любой другой вылазке, пройтись по шумным шоссе и посмотреть на какой-нибудь город с высоты. Достаточно было даже прожить день без головной боли и не закончить его шумной тусовкой. Не подниматься пьяными по несуразной лестнице наверх в чью-то левую спальню, чтоб там тихо допить бутылку какого-то дешевого джина с Тео на двоих, а после отключиться, пока в этот дом не вернутся родители зачинщика беспорядка. Через пару минут вся тройка была готова к поездке. Эмилия четко окрестила правила: из машины на ходу не выходить, копам средний палец не тыкать, не высовывать головы из окон. Конечно, друзья картинно расстроились, услышав наставления, но вымученно согласились. Дорога до центра была долгой, но Тео и Эми все время развлекали Бориса, вспоминая какие-то моменты из детства, старые фильмы, которые они любили смотреть на Рождество, музыку, которую они включали на весь дом, когда их мамы уходили за покупками ко дню Благодарения. В такие моменты Эмилия выглядела совсем… Спокойной. Ее руки не дрожали на руле, дыхание было ровным, а глаза — искрящимися и лучезарными. Борис непозволительно долго смотрел на них в зеркало заднего вида, пока полуденное солнце отражалось в серо-зеленой радужке. И смотрел бы он еще долго, если бы внезапно не встретился с ними, когда женщина на секунду перевела взор на испепеляющий пристальный взгляд. Он быстро переключил внимание на пейзаж на окном, который состоял исключительно из стекляшек-небоскребов, а Эми улыбнулась уголками губ. Парк был скучным. Ни Тео, ни Борис не осмелились заявить это вслух, пока на сто пятидесятом дубе девушка не вздохнула и не закатила глаза: — В детстве, когда мы играли в догонялки, было веселее. — Я говорил, что нужно идти в музей! — активно закивал племянник. — О, да, это ведь то еще развлечение, — протянула Эмилия. На самом деле, она была вовсе не против музея. Просто она понимала, почему парня так тянет именно туда. Люди всегда пытаются сковырнуть ногтем только-только наросшую корку на глубокой ране. Для Тео это стало привычкой. Музеи были для него местом одновременно спокойным, привычным, и в то же время до одури болезненным, трагическим. Ей не хотелось возвращать его туда. Поэтому самым стратегически верным решением было подкрепиться, захватить горький кофе в неудобных бумажных стаканчиках, обхаять нерадивого баристу из Старбакса и направиться к колесу обозрения. Теодор рьяно отрицал свой панический страх высоты, который оставался с ним с самого детства. Эми же донимала его воспоминаниями о громогласных истериках каждый раз, когда мамы отправляли их прокатиться. RAY — Ресницы — Не поверишь, каждый раз, когда я сюда приходила, я не могла не вспоминать об этом, — отдавая билетик мужчине на входе, грустно вздохнула девушка. Деккер также печально согласился — общество тети ему так помогло бы. Ему было бы в неприличное количество раз легче проживать этот ад, зная, что он может не только поздравлять Эмс с Рождеством в СМС, но и просто поговорить. Они не затрагивали эту тему. Племянник ничего не спрашивал, а та и не рвалась оправдываться. Скорее всего, думал Борис, причина ее молчания не понравилась бы Тео. Но ностальгическую тоску прервал скрежет шестеренок и механизмов, колесо тронулось и начало свой пятнадцатиминутный маршрут. Город, за эти пару дней показавшийся Борису точно таким же, как и все те, в которых он жил до этого, стал постепенно открывать завесу своей тайны. На самом деле, единственным пунктом в ранее нескончаемых переездах, который и правда нравился Павликовскому, был период первых двух недель. В это время каждый город успевал показать свое истинное лицо. Некоторые города, как, например, Лас Вегас, оказывались душными, заносчивыми посетителями казино, просиживающими свои штаны от кутюр за проигрышной партией в покер. Варшава оказалась холодной, раздражительной и сухопарой учительницей польского, которая не чуралась даже пару раз хлыстнуть длинной указкой по пальцам нерадивого ученика. Чикаго открылся по новому. Борис почти не слушал, о чем говорят Эмилия и Тео. Ему не всегда было необходимо слушать их напрямую, чтоб уловить общий настрой. И сейчас им было спокойно. Чикаго, такой строгий, подчиняющий любого своим четким законам и указам, сотканный из хрупких стекляшек и узких автомагистралей, с каждым сантиметром над уровнем моря рассекречивал свои тайны. Как женщина, медленно танцующая под тягучие гитарные мотивы, снимала по очереди то лямку майки, оголяя теплое белое плечо с двумя родинками, то игриво скидывала со ступни туфлю на высоком тонком каблуке, игриво закусывая губу. У такой женщины, как Чикаго, наверняка были густо подведены глаза, чтоб когда та щурилась, выискивая в новоприбывшем все его сокровенные желания, ее зрачки и радужка были почти не видны в тени век. Скорее всего, у такой женщины были слегка покусанные губы, ведь она бы точно старалась контролировать каждую божью секунду, от чего сто процентов порой была бы на взводе. И, наверное, у такой женщины, как этот стеклянный монохромный город, были неприлично длинные ресницы. Когда она опускала их на нижние веки и смыкала свои черные глаза в поисках сна, на город опускались сумерки.