the night is long but you are here

Воспоминания одни и те же: винтовка, дрожь, леденящий ужас, непреодолимое желание бежать, борющееся с его неспособностью двигаться. Останься. Останься, Уилл. Оди. Он борется с черной пеленой, вновь застилающей ему глаза. Он пытается погрузиться в этот парализующий страх, пока присутствие Оди и его более старшего, нынешнего «я» не растворится в глубине его сознания, и темнота не рассеется. Он теперь внутри. Он оборачивается, и лампочка светится все ярче и ярче. Затем мир начинает рушиться. Уилл падает. Ему кажется, что сердце остановилось, но он всё ещё падает вслепую, и в его сознании вспыхивают лица, запечатлённые на фотографиях — Майк, мама, Джонатан, Майк, мама, Джонатан — потому что он хочет увидеть их снова, он не хочет умереть, ему нужна их помощь, помощь, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста — Он не приземляется, но падение прекращается. Он материализуется в одном из виниловых кресел за кухонным столом своего старого дома. Он поднимает глаза от тарелки с куриными наггетсами и картошкой фри перед собой. Его мама и папа стоят лицом к лицу в углу у холодильника. – Ты проделал весь этот чертов путь сюда, а теперь говоришь, что я не могу его взять? – Только не в пьяном виде, Лонни! Думаешь, я позволю тебе сесть за руль пьяным, когда на заднем сиденье мой ребенок? – Этот ребёнок? – Лонни вскинул руку к Уиллу, сидящему за столом, его указательный палец дрожал. – Это и мой ребёнок тоже. И этому ребёнку нужен отец, прежде чем он начнёт ходить в старых выпускных платьях своей матери… – Ради Бога, – Джойс закатывает глаза, хлопая себя по плечам. – Ему шесть, Лонни. Ему шесть. – А он только и делает, что читает про мужчин в трико и рисует педикюрные сказочные картинки, – он, спотыкаясь, подходит к холодильнику и срывает один из последних рисунков, которые Уилл сделал для своей мамы. – Что это? Чертова чушь про радужных единорогов и конфетти… Он швыряет рисунок в Джойс, отчего она вздрагивает. Рисунок падает на пол и заползает куда-то под духовку. Уилл чувствует, как кинжал вонзается ему в сердце. Джойс стиснула зубы, сверля его взглядом, полным убийственной силы. – Убирайся отсюда, Лонни. Я серьезно. Ты не заберешь его сегодня вечером. – Я не хочу идти, – выпаливает Уилл, отрывая взгляд от того места, где исчез его рисунок. Его родители одновременно повернулись и посмотрели на него, и у него сердце замерло в груди. Лонни фыркнул, широко раскрыв рот в ухмылке. – Что ты сказал? Зрение Уилла затуманивается от слез. Он не может ответить отцу, поэтому смотрит на мать, умоляя: – Я… я не хочу идти с ним. – Эй, смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. – Лонни подходит к нему, его глаза налиты кровью. – Думаешь, у тебя есть выбор? Внезапно мысль о том, чтобы поехать с ним, даже всего на пару дней, кажется смертным приговором. Ему кажется, что он больше никогда не увидит свою маму, если поедет, и эта мысль наполняет его ужасом. Не успев опомниться, он вскакивает со стула и бежит в свою комнату. Он слышит, как отец смеется, что-то бормочет. Затем скрипят половицы и раздается шарканье. – Эй, просто оставьте его в покое! Уилл заперся в своем шкафу, сердце бешено колотилось в груди. Откуда-то из коридора доносится рычание отца: – Слезь с меня ! Слышен звук удара тела о стену, болезненный вздох матери. Уилл всхлипывает, закрывает уши руками и сползает по задней стенке шкафа. – Кто-нибудь, помогите! – думает он. – Помогите мне, помогите мне, помогите мне… Он в поле. Тень нависает над ним, разрастаясь. Воздух наполняется скрежетом, похожим на скрежет ногтей по классной доске. – Уходите. У него нет глаз, но он чувствует, как оно смотрит на него сверху вниз. Его призрачные ноги поднимаются из земли, словно столбы черного, клубящегося дыма, но это не дым — – Уходи! Уходи! Уходи! Уходи! Уходи! Его ноги сходятся в рой и приземляются. Земля содрогается, и он погружается во тьму, когда вокруг него проносится торнадо. Он не может дышать. Он застыл на месте и его охватывает ужас. Это внутри него, это душит его… Помогите мне. Помогите мне, помогите мне, помогите мне… Огонь. Огонь повсюду. Каждый нерв мучается, каждый квадратный сантиметр плоти словно посоленная открытая рана. Он не слышит ничего, кроме собственного крика, пока: – Уилл? Где болит? Он пытается подобрать слова, пытается сказать им, что всё кончено, что... – Где болит больше всего, Уилл? ВЕЗДЕ Он это сказал вслух? Кто-нибудь его слышит? У него горло разрывается, так почему это не прекращается? Майк. Он хочет к Майку. Майк его исправит, Майк покончит с этим… Помогите мне. Помогите мне, помогите мне, помогите мне… Он стоит перед домом Майка Уилера, вокруг льет проливной дождь, сердце разрывается на части. Он чувствует себя как башня из конструктора «Дженга», которая вот-вот рухнет, от которой неделями, месяцами отрывались кусочки один за другим, пока не случился последний удар: – Не моя вина, что тебе не нравятся девушки! Башня рушится. Роковая ошибка, его фундаментальная неправота, высказанная простым языком из уст того единственного человека, которому никогда не следовало проявлять к этому интерес. Он потерял его. Он потерял то — что бы ни было между ними, что заставляло его чувствовать себя непобедимым рядом с Майком Уилером. И теперь у него никого нет. У него никого нет. Он идиот, раз думал, что всё могло сложиться иначе. Помогите мне. Помогите мне, помогите мне, помогите мне… Теперь он видит только красный цвет. Красные камни, пропитанные красной грязью, красный пар, окутывающий некогда белые кроссовки, красные лианы, извиваясь, словно змеи, обвиваются вокруг его лодыжек. Ужас. Звон часов. Холодные, скользкие щупальца, обвивающие его конечности. Майк, лежащий без сознания всего в нескольких футах от него, был весь обвит лианами толщиной с запястья Уилла. – Нет, – выдыхает Уилл, и на этот раз это говорит не только его воспоминание, но и его настоящее, нынешнее «я». Потому что он не хочет возвращаться сюда. Это слишком, это слишком далеко. Он не собирается переживать это снова, никогда больше. Оди. Оди этого не увидит. Оди никогда, никогда этого не увидит. – Уходи отсюда, – говорит он ей, – где бы она ни была. Уходи отсюда. Эта сценка снова появляется в его поле зрения: чёрное кружево разъедает его к центру. Уходи! Перед глазами Уилла всё темнеет, затем возникает ощущение, будто его обвили лассо вокруг живота, и сцена меняется, словно он переместился во времени. Майк, с беспокойством в глазах, говорит: – Уилл, что…? Просто скажи мне, хорошо? Просто скажи мне всё, что угодно, а потом мы надерём этому ублюдку задницу отсюда до края Изнанки, ладно? Всё будет хорошо. В воспоминании Векна стоит рядом с ним, едва различимый краем глаза. Он чувствует его присутствие, но ощущает и другое, ещё одно, по другую сторону. Он чувствует Оди. Гром гремит. Нет. Нет, нет, нет, помогите мне! Он открывает рот, чтобы произнести слова. Помогите мне. Помогите мне, помогите мне, помогите мне, помогите мне, помогите мне, помогите мне, помогите мне… Он снова падает в свободное падение, но на этот раз это происходит из-за забытых воспоминаний, каждое из которых мелькает перед его глазами короткими, резкими вспышками чувств и ощущений: Тонкая полоска света, пробивающаяся сквозь темноту шкафа; разбитое стекло; слишком громкое сердцебиение; пульт от телевизора, летящий ему в голову; оглушительный грохот; влажное тепло, стекающее по ноге; обжигающий стыд; вмятина на стене позади него; педик; блестящие, мокрые мальчишки, борющиеся в бассейне; горячее, распространяющееся ощущение внизу живота; удар тыльной стороной ладони; вкус крови; чертова фея; смех Троя; одеяло на голове; запах старых сигарет; сильные рыдания; головная боль, пронзающая череп; сны о Майке; нехватка воздуха; гей; обвиняющий взгляд Теда Уилера; лежащий на спине под сине-серо-черным; пасть зверя, похожая на лотос; пальцы, поглаживающие его волосы; помнишь ли ты первый день, когда мы встретились?; раскаленная кочерга в боку — Глаза Уилла резко распахнулись. Он в подвале «Вопля», но уже не сидит. Он стоит посреди комнаты, и на мгновение не понимает, на что смотрит, отчасти потому, что это не имеет никакого смысла, а отчасти потому, что что-то гудит у него в костях, заставляя чувствовать себя оторванным от реальности, словно он парит между планами существования. Поэтому он не может быть уверен, реально ли это – видеть перед собой Оди, прижавшуюся к стене, бледную как пепел, с блестящим от пота лбом и двумя струйками крови, текущими из ноздрей. Он не может быть уверен, что это действительно Майк стоит перед ней, раскинув руки, чтобы защитить ее, с призрачно-белым и изможденным ужасом лицом. Уилл следует за широко раскрытыми глазами Майка, устремленными на существо, стоящее между ними. На мгновение ему кажется, что это демопёс, но затем он понимает, что оно состоит из тени. Живая тень, роящаяся в форме демопса. Его спина обращена к Уиллу, а лицо — теневая пасть, то сворачивающаяся, то разворачивающаяся — направлено на Майка и Оди. Его ноги согнуты, а спина выгнута, словно он вот-вот прыгнет. Он издает странный щебечущий звук, одновременно животный и инопланетный. Ему не нужно смотреть, чтобы понять, что по бокам от него находятся еще двое. Он чувствует их присутствие, сдерживаемое желанием атаковать. Защитить. Он холодно и отстраненно понимает, что ему следовало бы паниковать. Но он чувствует лишь головокружительный прилив энергии, пульсирующий внутри него, сливающийся с ритмом теневых чудовищ. Они — его продолжение. Они ждут его приказа. Это сила, которую он никогда прежде не испытывал, словно цепляясь за оголенный провод. Но это также и спокойствие, которого он никогда прежде не знал — ни паники, ни страха, ни каких-либо эмоций, когда он смотрит на испуганные лица своих друзей, не помня сейчас, каково это — любить их. Он чувствует себя свободным. – Уилл… Уилл … – выдыхает Майк. Глаза у него слезятся. Он тяжело сглатывает и проводит рукой по груди. – Уилл, это мы. Это Майк… Майк и Оди. Твоя сестра, Оди. Она не хотела… она не хотела… что бы это ни было, это не ты. Понимаешь? Это не ты. Но это он. Всё это — его заслуга. Теперь им никто не управляет. Он сам управляет. – Уилл, – едва слышно произносит Оди. Она выглядит так, будто вот-вот рухнет, но ее взгляд не отрывается от него, пока она покачивается. Она хватается за спину Майка, чтобы удержаться, затем закрывает глаза. Она собирается сделать это снова. Она собирается снова проникнуть в его голову. – Не надо, – резко огрызается Уилл, как раз в тот момент, когда щёлкают челюсти теневых собак. Глаза Оди распахиваются, и они с Майком отшатываются назад. Собаки голодно щебечут, но остаются на месте. Уилл даже не знает, что они с ними сделают. Какой вред может причинить тень? Сожрут ли они их? Заберутся ли внутрь, вторгнутся ли в них, как это сделал с ним Пожиратель разума? Он осознает ужас, который должен быть в его мыслях, несмотря на его отстраненный, клинический подход, но он не может его выразить. Он чувствует пустоту, за исключением бури силы, все еще бушующей во всем его существе. Звук открывающейся двери в подвал заставляет всех — включая собак-теней — обратить внимание на лестницу. – Дети? – окликает Джойс. Никто не отвечает, и вскоре она и Хоппер несутся вниз по лестнице, Хоппер уже с пистолетом наготове. Его лицо бледнеет, когда он замечает теневых псов, а глаза расширяются, когда он видит свою дочь, болезненную и истекающую кровью, прислонившуюся к стене. – Что это? – мрачно спрашивает Хоппер, направляя пистолет на находящуюся впереди собаку-тень. Он колеблется, вероятно, понимая, что пуля просто пролетит насквозь и отрикошетит от бетона. На лице Джойс, когда она смотрит на него, читаются замешательство и тревога. – Уилл? Его мать. И в нем нет ничего, когда он смотрит на нее. Все чувства, все воспоминания подавлены тенью. – Не волнуйся, – говорит Оди, привлекая внимание Уилла к себе. На ее лице смешались гнев и решимость, когда она произносит – Я все исправлю. Она закрывает глаза. Теневые псы визжат, в затылке Уилла вспыхивает тревога, но эта его сила нова и неуправляема, а она делает это слишком долго. Она слишком быстра для него, и воспоминание вспыхивает прежде, чем он успевает его остановить. Он уже не погружается в это так, как раньше, но это ярко и сильно, словно фильм, наложенный на реальный мир. Замок Байерс, 1979 год. Вечерний солнечный свет, пробивающийся сквозь бревна. Один из лучей согревает его руку и отбрасывает длинную желтую полосу на разложенный на коленях альбом для эскизов. Красный карандаш почти закончился. Рисунок почти закончен: красный спящий дракон, свернувшийся калачиком перед скалистой горой. Хороший дракон — он защищает Уилла Мудрого, пока тот спит в пещере позади него. На другой стороне форта стоит Майк, издавая звуки взрыва ртом, в то время как его фигурки Боба Фетта и ксеноморфа сталкиваются в воздухе. Он и Уилл не разговаривали друг с другом почти двадцать минут, потому что им это не нужно. Они живут в своих мирах, но они вместе, и грудь Уилла теплая и сияющая, и он не может перестать улыбаться, потому что это его друг. Это его друг, в его форте, решивший провести с ним время несмотря на то, что он такой хороший, у него большой дом и все эти крутые игрушки, и ему действительно не нужно оставаться рядом. Это счастье. Такое счастье он не испытывал очень давно, такое, от которого кажется, что он вот-вот оторвется от земли и взлетит в небо. Такое, от которого кажется, что ему больше никогда не будет грустно. Это чувство наполняет его, и что-то внутри него возвращается на место. Уилл — нынешний, настоящий Уилл — моргает, и его зрение проясняется, а по лицу текут слезы. Внезапно теневые псы растворяются в частицах, частицы растворяются в пыли, а пыль рассеивается, пока ничего не останется. Ощущение такое, будто кто-то выключил Уилла из розетки, все последние остатки его энергии покинули его в одно мгновение. Последствия дают ему достаточно сил, чтобы поднять голову, сосредоточиться на своем лучшем друге, на любви всей его жизни, все еще стоящей перед ним в оцепенении, и сказать: – Майк? Вопрос. Мольба. Извинение. Последнее, что он говорит, прежде чем все становится слишком тяжело, и у Уилла подкашиваются ноги.