the night is long but you are here

Пальцы перебирают его волосы. Мягкие, нежные, материнские. Тьма тянет его обратно вниз, вниз, вниз… Голоса, пробивающиеся сквозь полусонное помутнение, то появляются, то пропадают, словно плохая радиостанция. «…очень бледный…он выглядит серым …нормальный? Может, нам стоит…» «…Что, больница?…Здесь повсюду глаза…» «…все будет хорошо…я очень устала. Как это иногда со мной бывает…» «…не знаю, что это был он, понятно?…был одержим…» Радио затихает. В голове пульсировала боль, отбиваясь в такт сердцебиению. Те же нежные пальцы теперь скользят от его локтя к плечу и обратно. Пульсирующая боль нарастает и нарастает, становясь настолько сильной, что кажется, будто мозг ударяется о затылок. Он должен реагировать на боль, потому что пальцы на его руке неподвижны, а теплая ладонь прижимается к коже. – Уилл, дорогой? Уилл морщится от того, что каждый слог пронзает его мозг раскаленным ножом. Он резко открывает глаза. На долю секунды он замечает затененное, исхудавшее от беспокойства лицо матери, которая смотрит на него сверху вниз, пока он лежит, положив голову ей на колени. Затем его взгляд останавливается на флуоресцентных лампах позади нее, и преломленные белые лучи пронзают его сетчатку. У него взрывается череп. Боль была настолько сильной, что желудок Уилла тут же попытался вылезти наружу. Он перевернулся на бок, чувствуя, как желчь поднимается к его горлу, и рука матери подхватила его за грудь, прежде чем он успел полностью скатиться с дивана. Его вырвало, белые искорки в глазах разъедали старый затхлый ковер. Рвота пронзила его голову молниями, и он не понимал, как долго он находится в этом цикле боль-рвота-боль-рвота, пока не повис, задыхаясь, а ногти матери царапали его потную шею. Ее рука скользит ему по спине, и слова, звенящие в его ушах, звучат: – …ладно, дорогой. Майк, ты можешь выключить свет? Кажется, у Уилла мигрень… Вскоре после этого его веки потускнели, но он не мог заставить себя открыть глаза. Ему казалось, что он стонет. Он чувствовал, будто прибавил миллион килограммов, а мама кряхтела, пытаясь поднять его обратно к себе на колени. Он хотел бы помочь ей, но все его мышцы превратились в жидкость. Другая рука обхватывает его плечо, помогая перевернуть его назад, пока его щека не прижимается к бедру матери. Он убежден, что она чувствует пульсирующую боль в его голове, прижатой к ее ноге, словно дикое животное, пытающееся вырваться из черепа. Уилл съёжился, дрожа от лихорадочного озноба, пронизывающего его кости. Никогда в жизни он не чувствовал себя так плохо, но всё ещё ощущал, как другая рука обжигает ему плечо, и невольно открыл глаза, чтобы увидеть… Майк, его лицо, повернутое боком, всплывает на поверхность, когда он приседает перед собой, освещенный лишь серым рассеянным светом, проникающим через окно, ведущее в подвал. Уилл вдруг вспоминает: Падение воспоминаний, полное отчаяние, когда он пытался выкинуть Оди из головы, огромная сила, бурлящая в его жилах, собаки , Майк и Оди, прижавшиеся к стене; Оди, пепельный и истекающий кровью; Майк, с раскинутыми руками, с лицом, полным безумного удивления. А Уилл, несмотря ни на что, оставался совершенно бесчувственным. Прилив вины и ужаса обрушиваются на него новой волной холода. Уилл делает вдох, и его слова так содрогаются при выдохе, что он даже не уверен, слышны ли они: – Я… простите… Он вспоминает, как лежал в той комнате в лаборатории два года назад, и его собственные мысли медленно возвращаются на поверхность его больного сознания, когда он понимает, что только что обрек всех этих солдат на смерть. Мне жаль. Он заставил меня это сделать. – Уилл, всё в порядке, – настаивает Майк, голос его становится легче и мягче, чем когда-либо. Он водит большим пальцем по плечу Уилла. – Мы в порядке. Оди наверху, с ней всё хорошо… Уилл крепко зажмуривает глаза, чувствуя, как слеза стекает по изгибу его носа. Майк не понимает. Он не понимает, что чувствовал Уилл — или, скорее, чего он не чувствовал. Самое тревожное во всем этом было то, что он чувствовал только эту силу, словно цеплялся за громоотвод. Она поглотила его, подавив все, что делало его им. И он… Ему не было противно это чувство. Эта пустота. Он представлял, что это похоже на то, что чувствуешь в конце утопления, когда наконец-то удается вдохнуть после долгой борьбы. Это был покой умирания, и он не возражал против того, чтобы забрать с собой всех остальных. Сам факт того, что он мог туда попасть, существовать в этом состоянии… это опасно. Он опасен. – Уилл. – Майк крепче сжал его плечо, и Уилл с трудом открыл глаза. На его лице — борьба: решимость в прямой линии губ, страх и неуверенность в глазах. – Мы во всем разберемся, хорошо? Но Уилл не упускает из виду, как взгляд Майка скользнул к Джойс, а в глазах появилось беспокойство. Он заставил меня это сделать. На этот раз никто его ни к чему не принуждал. Он не помнит, как снова заснул, но, когда в следующий раз открыл глаза, разряды молний в голове сменяются тупой болью, и он больше не использует колени матери в качестве подушки. Он знает это, потому что видит, как она расхаживает перед ним, а вишневый огонек ее сигареты — самый яркий свет в холодной, серой комнате. – Мама? – хрипло прохрипел он, морщась от боли, когда это слово застряло у него в горле, словно наждачная бумага. Его мама вздрогнула и повернулась к нему. – Уилл, – выдыхает она, торопливо туша сигарету о стену, прежде чем присесть перед ним. – Привет, малыш. Как ты себя чувствуешь? – Мм, – только и смог он произнести, пытаясь сесть. – Осторожно, осторожно, – говорит Джойс, уперев руку. Кто-то в какой-то момент накрыл его потрепанным одеялом, которое сползло с плеча и скомкалось у пояса, когда он выпрямился, а мозги при этом сместились. Он наклоняется вперед и хватается за голову, чтобы остановить головокружение. – Как долго я был без сознания? Она на секунду замешкалась, прежде чем что-то задели его колено. Открытая пластиковая бутылка с водой. Он с благодарностью взял ее, чувствуя, будто движется в замедленном темпе, поднося бутылку к губам. – Чуть больше двенадцати часов, – говорит она дрожащим голосом. – У тебя была температура. Это объясняет, почему он чувствует себя как на поле боя. Вода немного помогает, и он поднимает голову. Джойс прикладывает прохладную руку к его лбу и откидывает волосы назад, ее лицо искажено беспокойством. – Мама, со мной все в порядке, – говорит он, но ее прикосновения приятно ощущаются на его коже, и он даже не пытается отвернуться. Позади него раздался скрип, и взгляд Джойс резко поднялся, устремившись куда-то за Уилла. Он проследил за ее взглядом и увидел Оди, стоящую у подножия лестницы. Уилл осмотрел ее на предмет травм, но она выглядела нормально — все еще немного уставшая, но из ноздрей больше не текла кровь, и к ней вернулся румянец. – Привет, – говорит она едва слышным шепотом. Чувство вины сжимает внутренности Уилла. – Привет. Взгляд Оди скользнул к Джойс. – Можно мне поговорить с Уиллом? Его мама смотрит на него с неуверенностью в глазах, но Уилл кивает. Она сжимает его колено и собирается встать, колени хрустят. Он задается вопросом, спала ли она вообще с тех пор, как он уснул. – Я сейчас поднимусь, – говорит она, в ее глазах читается серьезность, и ее взгляд мечется между ними. Уилл задается вопросом, это заверение или предупреждение. Опасен.. Он борется с новой волной головокружения, когда Оди обходит диван. Его взгляд скользит по полу, и он одновременно испытывает облегчение и смущение, увидев, что кто-то когда-то убрал его рвоту. Оди плюхается на диван рядом с ним. У Уилла все еще так пересохло во рту, что он едва может глотать. – Прости, Уилл, – говорит она тихим голосом. Уилл резко поднимает голову — слишком резко, понимает он, и морщится от головной боли. Он хватается за край дивана, чтобы удержаться. – Что? В тусклом сером свете ее глаза блестят, и ужас охватывает его, когда он понимает, что она плачет. – Я думала… – говорит она дрожащим голосом. – Я думала, что помогаю… – Оди, всё в порядке, – торопливо говорит Уилл. – Серьёзно… Она качает головой. – Нет, это не так. Я сказала, что буду осторожна. Я стараюсь быть хорошей, а продолжаю… причинять людям боль. Сердце Уилла сжимается от боли, и он хватает её за руку, лежащую у неё на коленях. – Эл, ты хорошая. Мир не заслуживает того, какая ты хорошая. И ни в чём из этого не виновата ты. Я… я просил тебя об этом. Я просто… я не знал, что произойдёт. Я до сих пор не знаю, что случилось, но это была не ты, понятно? Это был… это был… «Это был я», – думает он, но даже не может заставить себя сказать это вслух. Оди устремляет на него свои совиные глаза. Она шмыгает носом, вытирая рукой нос, и ее голос становится немного громче, когда она говорит: – Мне кажется, ты похож на меня. Уилл подавляет дрожь. – Я… я не знаю. – Мои способности работают лучше, когда я злюсь. Думаю, ты злился на меня. – Я не… – Всё в порядке, – перебивает она. – Я бы тоже на себя разозлилась. Я… снесла не ту стену. Уилл почувствовал, как жар прилил к его щекам, вспомнив все, что она, должно быть, видела у него в голове. Он отвернул лицо, выдернув руку из ее руки. – Всё в порядке, – говорит он, голос его немного грубее, чем он хотел. – Всё это было ерундой, которая рано или поздно всё равно бы всплыла наружу. Оди на мгновение колеблется, а затем очень тихо спрашивает: – Уилл, что означают эти слова? В животе у Уилла зашевелилось беспокойство. – Что? – Эти тупицы, – говорит она. – Они тебя обзывали. Они плохие? У него безумно сильно бьётся сердце в груди. Когда он не отвечает, Оди добавляет: – Меня тоже обзывают. Уилл закрывает глаза, представляя себе свою сестру, всю в шоколадном молочном коктейле, лежащую на катке. – Я знаю. – Поэтому я понимаю. – Я знаю, Оди, просто… Как, чёрт возьми, ему поступить в этой ситуации? Он знает, что Оди любопытна — он уверен, что, если он ей не расскажет, она всё равно узнает от кого-нибудь другого, а это может означать, что ей придётся раскрыть им причину своего вопроса, что будет полным кошмаром. Он также почти уверен, что, если бы он попросил её не вникать в эти слова, она бы не стала, но это было бы несправедливо по отношению к ней. Она имеет полное право знать о мире столько же, сколько и любой другой человек, даже о самых ужасных его сторонах. Уилл вздыхает. Что-то в нём ожесточается, потому что, чёрт возьми, кому это вообще интересно? Он чуть не убил своих друзей с помощью кучки теневых псов, которых, вероятно, призвал из другого измерения. Кого, к чёрту, это волнует? И всё же, не отрывая глаз от ковра, он говорит: – Такие ругательства использую, когда ты мальчик и тебе не нравятся девочки. – О, – говорит Оди, и Уилл чувствует, как она нахмурилась. – Тебе не нравлюсь я? Или Макс? – Нет, конечно, я… – Уилл издает короткий, усталый смех. – Ты мне нравишься. Я имею в виду… в романтическом плане. Как вы с Майком… э-э, раньше. Оди склонила голову, очень серьезно глядя на него сквозь ресницы. – Значит, тебе не нравятся девушки… в романтическом плане? – Да. То есть нет. То есть, да, это... это так. – О, – снова говорит она. – И нам… стоит об этом беспокоиться? Губы Уилла слегка изогнулись в улыбке. Это очень в духе Оди. Он понимает, что это еще один способ сказать, что это очень хороший вопрос. Он всё же пытается объяснить свою точку зрения получше. – Проблема не в том, что мальчику не нравятся девочки. Проблема в том, что мальчику нравятся мальчики. В романтическом плане. И людям это не нравится, потому что они считают это ненормальным. – Но для тебя это нормально? – Это… – ком в горле Уилла напоминает о себе, и сердце начинает болеть. – Я всегда был таким, и я не знаю, как быть другим. – Как и я со своими способностями. – Конечно, – говорит Уилл дрожащим голосом. – Да. Теперь Оди кивает, и замешательство исчезает с ее лица. – Я понимаю. – Оди, – шепчет Уилл. – Ты… прости, но ты никому не должна рассказывать это. Я не хочу просить тебя лгать, просто… – Это секрет, – заканчивает она. – Чтобы защитить тебя. – Да. – И Майк тоже об этом знает. Кровь отхлынула от лица Уилла. – Что? Он думал, что она не видела эту часть. Разве он не помешал ей увидеть остальную часть этого воспоминания? Он так сильно давил, так отчаянно, так боялся … – В воспоминаниях он сказал: «Это не моя вина, что тебе не нравятся девушки», – говорит Оди. Уилл чуть не рухнул на подушки от облегчения. Он выдохнул, сдерживая дыхание, и сказал: – Хорошо. Да. Но, может быть, не стоит, э-э, и с ним об этом говорить. – Хорошо, – соглашается она. – Я сохраню твой секрет. Обещаю. – Спасибо, – говорит Уилл, выдавив из себя улыбку. Спустя мгновение Оди спрашивает: – Уилл? Он с трудом сглатывает, сдерживая бешено бьющееся сердце, и готовится к удару. – Да. – Значит, ты тоже считаешь Ральфа Маччио симпатичным? Уилл моргает, обдумывая этот вопрос. Он смотрит на выражение лица Оди, полное любопытства и невинности, и что-то бурлит внутри него. Сначала это проявляется в виде смеха, но он уже чувствует, как в горле сжимается болезненный комок. Брови Оди дернулись. – Ты в порядке? Уилл резко наклоняется вперед, обнимает ее и утыкается лицом ей в плечо. Она тут же обнимает его в ответ, и, боже, как же она круто умеет обниматься! – Да, – говорит он дрожащим голосом. – Да, он довольно симпатичный. – Я тоже так думаю, – говорит она, ее голос дрожит у него на груди. Он крепко зажмуривает глаза и пытается сдержать слезы, потому что меньше всего ему нужно объяснять ей, почему он плачет. Однако, как оказалось, ему не о чем беспокоиться, потому что момент вскоре прерывается громкими голосами, доносящимися сверху. Слова приглушены, но достаточно громкие, чтобы Оди и Уилл отстранились друг от друга, хмурясь и глядя в потолок. Затем что-то с грохотом падает на пол над ними, раздаются новые голоса, перекрывающие друг друга, и оба расширяют глаза, встречаясь взглядами. Оди вскакивает на ноги. Уилл пытается сделать то же самое, но мир ускользает из-под его ног, и он спотыкается. Оди резко дергается вперед, подхватывая его за талию. – Со мной все в порядке, – говорит он, опираясь на ее плечо, а затем отстраняется от нее. – Иди, я сейчас встану. – Останься, – твердо говорит Оди. – Я вернусь, чтобы помочь. Она не дожидается его ответа и тут же убегает, стремительно поднимаясь по лестнице. Уилл всё равно следует за ней, но медленно. Его снова охватывает головокружение, и, спускаясь по лестнице, он вынужден остановиться, уперевшись рукой в ​​стену, крепко зажмурив глаза, чтобы защититься от белых искр и головокружения. Он успевает лишь поставить одну ногу на нижнюю ступеньку, как дверь снова распахивается, и Оди сбегает обратно вниз по лестнице. – Что происходит? – спрашивает он, когда она обнимает его за плечи. Оди закатывает глаза. – Сейчас увидишь. Уилл хмурится, но не задает больше вопросов, сосредоточившись на том, чтобы подняться по лестнице, волоча свое тяжелое тело. Оди открывает дверь и помогает ему пройти, после чего Уилл останавливается, и его сердце сжимается от увиденного. – Что, – задыхаясь, говорит он, – за хрень?