Прозрачная клетка

Приглашение было на тёмно-зелёном пергаменте, доставлено совой Драко с припиской его рукой: «Мать впала в рождественский альтруизм. Спасай, а то умру от скуки за ужином с мамой и  тёткой. Хотя будут Забини и Пэнси, так что выжить можно. — Д.» Гермиона рассмеялась. После того вечера, когда он спас её от папарацци, их странная дружба окрепла. Он был её единственным контактом в этом новом, сюрреалистичном мире, кто понимал цену публичности и груз прошлого. Особняк Малфоев встретил её не ледяным величием, а тёплым, хоть и вычурным, гостеприимством. Гирлянды мерцали живым, а не магическим светом, пахло не только жареным гусем, но и глинтвейном с апельсином, и Драко, встретивший её в дверях, был в тёмно-сером свитере, без мантий, с уже немного стеклянным взглядом. «Они начали без нас», — шепнул он, подмигивая, и повёл её не в парадную столовую, а в меньшую, уютную гостиную, где уже было шумно. Нарцисса в бархатном платье разливала пунш. Андромеда Тонкс сидела на диване, и на её коленях спал малыш с волосами цвета морской волны — Тедди. Блейз Забини, развалившись в кресле, остроумно и цинично комментировал последний скандал в Комиссии по магическим играм. Пэнси Паркинсон, ставшая удивительно строгой и деловой, спорила с ним о налогах на импорт зелий. Это была не картина примирения, а картина жизни, которая, против всех odds, продолжалась. «Гермиона! Наконец-то!» — Нарцисса улыбнулась, и в её глазах была настоящая радость. Она обняла её, как старого друга, что поначалу ошеломило. «Иди, согрейсь, выпей. Драко, позаботься о гостье». Ужин был весёлым и громким. Драко, подогретый пуншом, рассказывал нелепые истории о своих попытках вести бизнес. Блейз подхватывал, добавляя пикантных и, вероятно, выдуманных деталей. Пэнси хохотала, забыв о налогах, и даже Андромеда позволяла себе улыбку. Гермиона ловила себя на том, что смеётся свободно, впервые за месяцы. Она была не «Гермионой Грейнджер, участницей скандального проекта», а просто Гермионой. Подругой Драко. Гостем в доме, где прошлое, хоть и не забытое, больше не было тюрьмой. Когда стол опустел, а бутылки опустели ещё больше, Блейз достал гитару . Он заиграл какую-то старую, меланхоличную балладу, а потом — бодрую народную песню. Драко подхватил, фальшивя, но с энтузиазмом. Пэнси, раскрасневшаяся, подпевала. Гермиона, поддавшись общему настроению, тоже запела, вспомнив слова из школьных посиделок. Они сидели на полу у камина, обнявшись за плечи, как однокурсники после экзаменов. Нарцисса и Андромеда наблюдали с дивана, и в их взглядах была тихая, грустная нежность к этой молодёжи, которая нашла способ жить дальше. Именно тогда, в этом хаосе тепла, музыки и лёгкого опьянения, Гермиона почувствовала, как Драко наклоняется к её уху. «Мать хочет поговорить. На балконе. Не бойся, она в настроении «спасительница заблудших душ». Иди, я тебя тут прикрою», — прошептал он и подмигнул. Балкон был маленьким, открытым звёздной, морозной ночи. Нарцисса стояла, кутая руки в муфту, и смотрела на тёмный парк. «Спасибо, что пришли, — сказала она, не оборачиваясь. — И спасибо за него. Он… светлее, когда вы здесь». Гермиона прислонилась к перилам рядом. «Он хороший друг. Неожиданно». «Да, — вздохнула Нарцисса. — В нём много неожиданного. Как и в вас». Она повернулась. Её лицо в лунном свете было строгим, но не холодным. «Как вы держитесь, Гермиона? Вся эта история с проектом… это должно быть невыносимо». И тут в Гермионе что-то надломилось. Может, из-за выпитого. Может, из-за прошедшего вечера, который показал, что нормальная жизнь возможна. А её жизнь была далека от нормальной. «Я не знаю, — выдохнула она, и голос её задрожал. — Я просто… я просто хочу ей помочь. Она там одна. Совершенно одна. И она не та, кем её все считают. Вернее, она и та, и не та. Она умна, иронична, и… и в ней столько боли, Нарцисса. Я просто хочу, чтобы у неё было хоть что-то хорошее. Хоть лучик. Я… я слишком привязалась, да. Это непрофессионально, я знаю. Но я не могу просто наблюдать, как она угасает в этой золотой клетке!» Она говорила быстро, сбивчиво, оправдываясь, сама не зная, перед кем — перед Нарциссой или перед собой. Она боялась, что та услышит в её словах не просто сострадание, а то, что скрывалось глубже — одержимость, влечение, любовь. Нарцисса слушала молча, не перебивая. Когда Гермиона замолчала, запыхавшись, та медленно кивнула. «Вы описываете мою сестру. Ту, которую я помню. Ту, которую боялась потерять ещё до того, как она действительно потерялась», — её голос был тихим, полным старой боли. Она сделала паузу, глядя на Гермиону. «Вы не должны передо мной оправдываться. То, что вы делаете… это акт милосердия, на который почти никто не способен. И то, что вы чувствуете… — она вздохнула, — это опасно. Для вас обеих. Министерство, общество… они не простят такого сочувствия «монстру»». Гермиона почувствовала, как сжимается горло. «Я знаю». «Но, — продолжила Нарцисса, и её рука легла на руку Гермионы, — если это то, что даёт ей силы дышать… и если это даёт смысл вам… то это ваше дело. И мой долг — не осуждать, а помочь. Поэтому запомните: что бы ни случилось, как бы всё ни запуталось, у вас есть здесь убежище. И моя помощь. Всегда. Потому что вы даёте ей то, чего не могу дать я. Надежду на то, что за стенами её тюрьмы ещё есть живой человек, который видит в ней человека, а не призрак». Слёзы, которые Гермиона сдерживала весь вечер, потекли по её щекам. Она не плакала от горя. Она плакала от облегчения, от того, что её тайное бремя было не только замечено, но и… принято. Не одобрено, но понято. «Спасибо, — прошептала она. — Вы не представляете, как это важно». «Я представляю, — мягко сказала Нарцисса. — Теперь пойдёмте назад. К теплу, к музыке, к друзьям. Забудьте о тяжёлом. Хотя бы на эту ночь. Завтра будет новый день, и вы поедете к ней. И, я уверена, сделаете её Рождество чуть менее одиноким». Когда они вернулись в гостиную, Блейз как раз затягивал какую-то дурацкую пьяную песню, и Драко, увидев заплаканное, но улыбающееся лицо Гермионы, просто поднял свой бокал в её сторону. В его взгляде читалось: «Всё в порядке?» Она кивнула: «Да». И это была правда. Впервые за долгое время что-то внутри неё было действительно в порядке. Поздно ночью, когда гости разъехались, а Драко, кряхтя, помогал эльфу убирать бокалы, Гермиона стояла в дверях, прощаясь с Нарциссой. «Что она любила на Рождество в детстве?» — неожиданно спросила Гермиона. Нарцисса улыбнулась, её глаза стали далёкими. «Мандарины. Настоящие, с косточками, пахнущие солнцем. Отец считал их едой для плебеев, поэтому мы с Андромедой тайком проносили ей в комнату. И серебряную мишуру. Она вешала её на свою кровать, как звёздную паутину». Она вздохнула. «Бессмысленные мелочи». «Не бессмысленные, — тихо сказала Гермиона. — Совсем не бессмысленные». --- Утром 25 декабря, прежде чем отправиться в поместье Лестрейндж, Гермиона зашла на рынок. Она купила бумажный сетчатый мешочек самых душистых мандаринов и несколько длинных, сверкающих нитей серебряной мишуры. И маленькое растение в горшке — плющ с тёмно-зелёными, почти чёрными листьями, живучее и неприхотливое. «Что-нибудь живое». В парном дневнике лежала новая записка: «Рождество. День фальшивых улыбок и натянутых перемирий. Надеюсь, ты провела его с теми, кто этого заслуживает. А не в одиночестве, как я, слушая, как тишина в этих стенах становится всё громче. Приезжай. Поскорее. — Б.» Гермиона упаковала подарки, тронутая до глубины души и полная решимости. Сегодняшняя сессия не будет записана в протоколах. Она будет записана в их общей, тайной истории. Сессия 9. 25 декабря Поместье Лестрейндж в Рождество было похоже на величественную, прекрасную гробницу. Тишина здесь была не просто отсутствием звука, а физической субстанцией, давящей на уши. Гермиона вошла, неся в одной руке привычную корзину, а в другой — неприметный холщовый мешок. Беллатриса ждала её в библиотеке, у того же окна. Она стояла, обхватив себя за локти, и смотрела в сад, где серое небо сливалось с серой землёй. На ней было тёмно-бордовое платье, и это был единственный тёплый цвет во всей комнате. «С Рождеством, — сказала она, не оборачиваясь. — Надеюсь, твой праздник был полон радости и семейного тепла». В её голосе звучала привычная, острая как бритва ирония, но сегодня в ней чувствовалась не колкость, а усталая горечь. «С Рождеством, Беллатриса», — ответила Гермиона, ставя корзину и мешок на стол. Она отложила блокнот в сторону — сегодня он был абсолютно лишним. Беллатриса медленно повернулась. Её взгляд скользнул по мешку. «И что ты принесла? Кроме кофе, который, я надеюсь, крепкий как проклятие?» «Кофе есть. И кое-что ещё, — улыбнулась Гермиона. — Но сначала… как ты?» Беллатриса фыркнула, подходя к креслу. «Как мраморная статуя. Холодная и неизменная. А ты? С кем провела вечер? С верными псами, которые теперь презирают тебя? Или в одиночестве?» Вопрос был ожидаемым, но от этого не менее опасным. Гермиона почувствовала, как подступает краска к щекам. Камеры были здесь, в этой комнате. Они видели её лицо, её колебания. Она не могла солгать. Не ей. «Я… была в гостях», — начала она осторожно. Беллатриса приподняла бровь. «В гостях. У кого же уцелела смелость пригласить знаменитую мисс Грейнджер?» Гермиона сделала глубокий вдох, глядя прямо в её глаза. «У Нарциссы. И Драко. Были Андромеда, её внук… Блейз Забини, Пэнси Паркинсон». Наступила тишина. Абсолютная, ледяная. Беллатриса замерла, её пальцы, лежавшие на подлокотнике, впились в ткань. Казалось, даже воздух перестал двигаться. Камеры фиксировали её неподвижную фигуру, её широко открытые глаза. «Ты… провела Рождество… в доме моей сестры, — произнесла она наконец, и её голос был чуждым, лишённым интонации. — С моим… с её сыном. С… семьёй». Это было не осуждение. Это было шокированное недоумение. Граница миров, которую Беллатриса считала нерушимой, только что рухнула у неё на глазах. «Они… пригласили меня», — тихо добавила Гермиона, не в силах выдержать её взгляд. Беллатриса медленно, очень медленно откинулась на спинку кресла. В её глазах мелькали искры какого-то сложного, бурлящего чувства — не гнева, а… потрясения. И, возможно, крошечной, дикой надежды. «И что же… о чём вы говорили? За праздничным столом Малфоев и… героини войны?» — спросила она, и теперь в её голосе пробивалось что-то хриплое, почти нервное. Гермиона позволила себе слабую улыбку. «О налогах. О бизнесе Драко. О том, как трудно найти хорошие перья феникса. Блейз пел песни. Пэнси смеялась. Тедди… твой внучатый племянник, он очарователен. У него волосы меняют цвет». Она сделала паузу, выбирая слова. «Было… по-человечески. Никто не вспоминал о войне. Просто… люди. Которые пытаются жить дальше». Она видела, как глотает Беллатриса, как её взгляд становится влажным, и она резко отводит глаза в сторону. «Люди, — повторила она шепотом. — Жить дальше». Она снова посмотрела на Гермиону, и теперь в её глазах было что-то ранимое, незащищённое. «А Нарцисса?» «Она была добра. Очень. Она… беспокоится о тебе», — честно сказала Гермиона. Беллатриса кивнула, как будто что-то для себя решив, и резко махнула рукой, словно смахивая тяжёлые мысли. «Ну, и что же в мешке? Ты собираешься держать меня в интриге весь день?» Гермиона вздохнула с облегчением от смены темы. Она развязала шнурок и вынула оттуда горшок с плющом, положив его на стол. Тёмно-зелёные листья казались почти чёрными на фоне светлого дерева. «Ты просила что-нибудь живое. Он выносливый. Будет расти даже здесь». Потом она достала бумажный мешочек. Запах мгновенно наполнил комнату — терпкий, солнечный, незнакомый этому дому. Беллатриса замерла, её ноздри дрогнули. «Это…» «Мандарины, — улыбнулась Гермиона. — Настоящие. С косточками». Она положила мешочек рядом с горшком и наконец достала то, что было на дне — несколько длинных, сверкающих нитей серебряной мишуры. Она протянула их Беллатрисе. «И это… просто так. Для… красоты». Беллатриса не брала мишуру. Она смотрела на мандарины, потом на Гермиону, потом снова на мандарины. Её рука медленно потянулась, взяла один фрукт, поднесла к лицу. Она закрыла глаза и глубоко вдохнула аромат, и её лицо, на мгновение, стало лицом не Беллатрисы Лестрейндж, а просто женщины, вспоминающей что-то бесконечно далёкое и дорогое. «…Спасибо», — выдохнула она, не открывая глаз. Гермиона смотрела на неё, и её сердце билось так громко, что казалось, его слышно. Она хотела сказать что-то ещё. Что-то настоящее. Но камеры… «Мне нужно… в уборную, — сказала она вдруг, вставая. — Проводишь?» Беллатриса открыла глаза. Взгляд её был ясным, понимающим. Она кивнула, поднялась и, не глядя на камеры, вышла из библиотеки. Гермиона последовала за ней. Вторая дверь слева. Знакомая кафельная комната. Беллатриса зашла внутрь, Гермиона — следом, закрыла дверь на щеколду. Тишина. Настоящая. Только их дыхание. Беллатриса прислонилась к двери, скрестив руки. «Что ты делаешь?» — тихо спросила она. Гермиона повернулась к ней. Теперь она могла говорить. «Тут нас никто не слышит. Я просто хотела поздравить тебя с Рождеством. По-настоящему. Без них. И сказать… — её голос дрогнул, — сказать, что твои сёстры. Они… они очень тебя любят. Нарцисса. Андромеда. Они помнят тебя. Не ту, что в газетах. А ту… что любила мандарины и серебряную мишуру». Беллатриса смотрела на неё, и её лицо было маской, но маской, под которой всё трепетало. «Зачем ты мне это говоришь?» — её шёпот был хриплым. «Потому что это правда. И потому что я верю… что всё может быть хорошо. Что-то новое. Когда-нибудь». Они стояли в тесноте туалета, разделённые сантиметрами и пропастью прошлого. Гермиона видела, как в глазах Беллатрисы борются боль, недоверие и та самая дикая, запретная надежда. И тогда Гермиона, не думая, не рассчитывая, сделала шаг вперёд и обняла её. Беллатриса застыла. Вся её мускулатура напряглась, как у загнанного зверя. Она не дышала. Гермиона чувствовала её худобу, остроту костей под платьем, холод её кожи. Она боялась, что та оттолкнёт её, рассмеётся, оскорбит. Но через мгновение что-то дрогнуло. Напряжение стало медленно, очень медленно уходить. Не полностью. Но достаточно. И Беллатриса… не обняла её в ответ. Но она опустила голову, и её лоб упёрся в плечо Гермионы. Тихо. Почти незаметно. Её дыхание стало глубже, сдавленным. Они простояли так несколько секунд — вечность в их мире. Потом Гермиона осторожно отпустила её и отступила на шаг. Беллатриса подняла голову. Её глаза были сухими, но в них бушевала буря. Она не сказала «спасибо». Не сказала ничего. Она просто смотрела на Гермиону, и в этом взгляде было всё: шок, признательность, страх и что-то ещё, тёплое и пугающее, что не имело имени. «Пойдём, — наконец выдохнула она, отворачиваясь к двери. Голос её был под контролем, но чуть более хриплым, чем обычно. — А то твой начальник решит, что мы тут сговорились о побеге». Она открыла дверь и вышла первой, приняв свою обычную, неприступную позу. Но когда они вернулись в библиотеку, Беллатриса подошла к столу, взяла одну нить серебряной мишуры и, не глядя на Гермиону, аккуратно повесила её на ветку плюща в горшке. Блестящая полоска замерцала в сером свете. «Чтобы рос красивым», — просто сказала она. И для Гермионы это было важнее любых слов. Это был ответ. Принятие. И начало чего-то нового, страшного и прекрасного, что они обе теперь несли в своих сердцах, как самый ценный, самый опасный рождественский подарок.