Прозрачная клетка

Кабинет Кардека на следующее утро напоминал центр управления полётами во время триумфального приземления. Сам босс парил за своим столом, а на стенах одновременно мерцали десятки застывших кадров. Не графики, а именно изображения. Их изображения. «Гермиона! Войдите, войдите! Вы — гений! Абсолютный, беспримерный гений!» — Кардек почти подпрыгнул на месте, его лицо сияло чистой, неподдельной алчностью к успеху. Гермиона застыла на пороге, её взгляд скользнул по стенам. Вот она и Беллатриса на кухне — Беллатриса что-то говорит, держа нож, а на её лице не привычная маска, а живая, почти увлечённая концентрация. Рядом — кадр из библиотеки: они сидят рядом, голова Гермионы слегка наклонена к экрану телефона, а Беллатриса смотрит на него с таким смешанным выражением скепсиса и любопытства, что это выглядело… трогательно. И самое опасное — кадр из сада. Они сидят на скамье, укутанные в один плед, их силуэты освещены лунным светом. Расстояние между ними было минимальным. Снимок был сделан так, что казалось, будто они касаются друг друга плечами. «Вы видите? Видите?!» — Кардек ткнул пальцем в этот последний кадр. «Химия! Напряжение! Человечность! Зрители в восторге! Социальные сети взорваны! Канал «Омега» обогнал по просмотрам даже трансляции чемпионата по квиддичу! Это феномен!» Каждое его слово било по Гермионе, как физический удар. Он разбирал их день, их редкие, хрупкие моменты настоящего человеческого контакта, на пиксели и рейтинги. Он превращал доверие Беллатрисы, её неуверенную улыбку, её откровения о семье — в «контент». «Кадры… какого Мерлина, Кардек , — с трудом выдавила она, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот. — Я… надеюсь, газеты ещё не получили доступ к этому?» Кардек махнул рукой, как отмахиваются от надоедливой мухи. «Газеты? Пф-ф! Они получат ровно то, что мы им дадим, и тогда, когда мы решим! Пока всё эксклюзивно на нашем канале. Но, о, поверь, они уже стучатся во все двери!» Он снова уставился на кадры с видом голодного коллекционера. «Посмотри на это! Это же чистое золото! Вы готовите вместе! Ты, Лестрейндж, на кухне! Смотрите магловский фильм! Смеётесь! Ну, она почти смеётся! Это переворачивает все представления!» «Она не знает, что это… что за нами так пристально вся Британия следит, — тихо сказала Гермиона, но её голос потонул в его восторженном монологе.» «И не должна знать! В этом вся соль! Естественность! — Кардек наконец обернулся к ней, и его взгляд стал острым, оценивающим. — Ты сделала невозможное. Ты заставила её опустить щиты. Не с помощью заклинаний или угроз, а с помощью… кофе и кино. Это блестяще. Цинично и блестяще». Он назвал это циничным. И был прав. Только цинизм был не в её действиях тогда, в тот день, а в его оценке сейчас. Гермионе стало физически плохо. «Так что план прост, — продолжил Кардек, потирая руки. — Продолжаем в том же духе. Чаще. Дольше. Может, даже ночёвки? Представь: «Ночь в поместье Лестрейндж: что происходит, когда камеры выключаются?» Хотя, нет, камеры выключаться не будут, — он засмеялся своему же чёрному юмору. — Но иллюзию можно создать. Ты поняла задачу?» Он смотрел на неё, ожидая того же огня, той же амбициозности, что была у него. Гермиона стояла, выпрямившись, с каменным лицом, за которым бушевала буря из стыда, ярости и щемящей боли. «Я поняла, — сказала она без интонации. — Ты понимаешь люди могут неправильно растолковать наши… наши взаимодействия. Как я могу углублять контакт.» «Именно! Пусть додумывают! Самые сочные, самые человечные отношения, которые мы когда-либо получали! — Кардек удовлетворённо кивнул. — Работай, Гермиона. У тебя нет ограничений. Используй что угодно. Её скуку, её одиночество, её… интерес к тебе. Всё, что работает. Главное — рейтинг. Всё остальное — детали». «Интерес к тебе». Эти слова прозвучали в тишине кабинета особенно громко. Кардек не был слеп. Он видел то, что и она начала видеть, но видел это сквозь призму эксплуатации. «Хорошо, — просто сказала Гермиона. Ей нужно было уйти. Сейчас же. Иначе она сорвётся. — Если позволите, я пойду готовить отчёт по вчерашним наблюдениям». «Конечно, конечно! И готовься к следующему визиту. Чем скорее, тем лучше. С меня премия!» Она вышла, закрыв за собой дверь, и прислонилась к холодной стене коридора. В ушах звенело. Перед глазами стояли те самые кадры — но теперь не как воспоминания, а как экспонаты в галерее Кардека. Она продала их. Продала доверие Беллатрисы, её улыбку при виде кофе, её тихий голос, рассказывающий о звёздах. Продала за рейтинги и одобрение этого человека. Она чувствовала себя самой отвратительной предательницей на свете. Но хуже всего было то, что часть этого дня — та самая, что была настоящей, — уже никуда не денется. Она засела в ней глубоко, как заноза. И теперь ей предстояло жить с этим: с теплом воспоминаний и ледяным сознанием того, что всё это было частью самого жестокого шоу, которое она только могла себе представить. И что она, добровольно или нет, была его ведущей актрисой. - - - Сессия 8. 22 декабря Солнце в тот день было обманчивым — ярким, но не дающим тепла. Оно заливало желтеющий сад поместья Лестрейндж холодным, медовым светом, превращая засохшие фонтаны и спутанные кусты роз в театральные декорации. Именно здесь, на каменной скамье под голым вязом, Кардек велел провести сессию. «Естественная среда, — говорил он. — Динамика на открытом воздухе. Отличный свет для камер». Гермиона сидела, сжимая блокнот, который уже давно стал бутафорским. Основные камеры были вмонтированы в садовые скульптуры и стволы деревьев. Они видели всё. Но микрофоны, как она выяснила из технических спецификаций, здесь работали плохо — мешал ветер, шуршание листьев, отдалённый гул города. Была зона слышимости, но она заканчивалась в двух метрах от скамьи. Они сидели на самой грани. Беллатриса вышла не сразу. Она появилась из тени дома, медленно, как призрак, одетая в простое тёмно-зелёное платье, набросив на плечи тонкий шерстяной палантин. Она выглядела бледной, почти прозрачной на фоне пожухлой осенней позолоты. Сев на скамью, она оставила между ними расстояние в пол-локтя — достаточно для приличия, недостаточно для комфорта. Первые десять минут прошли в привычном ритме: нейтральные вопросы Гермионы, отточенные, скучные ответы Беллатрисы. Но потом, после паузы, затянувшейся дольше обычного, Беллатриса повернула к ней голову. Солнечный луч упал прямо в её глаза, и на миг они стали не чёрными, а тёмно-янтарными, с золотыми искорками. «Надоело, — заявила она тихо, так тихо, что Гермионе пришлось инстинктивно наклониться. Голос был лишён театральности. — Эти дурацкие вопросы. «Что вы чувствуете, глядя на закат?» Как по-твоему, что я чувствую, глядя на закат в сороковой год подряд из одного и того же сада?» Гермиона почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Не от страха. От вызова. И от того, как Беллатриса сказала «по-твоему», а не «по-вашему». «Может, стоит спросить о чём-то другом? — также тихо предложила она, делая вид, что пишет в блокноте. — О чём-то, о чём вас никогда не спрашивали». Беллатриса усмехнулась, уголок её рта дрогнул. «Например? О первом поцелуе?» — её взгляд стал острым, изучающим. Гермиона закашлялась. «Это… слишком личное для протокола». «А мы разве ведём протокол? — Беллатриса кивнула на блокнот. — Или просто притворяемся?» Они смотрели друг на друга. Ветер шевельнул прядь чёрных волос, упавших на щёку Беллатрисы. Гермиона невольно проследила за этим движением. «Хорошо, — сдалась она, чувствуя, как границы тают. — Первый поцелуй. Был. В пятом курсе. С Виктором Крамом». Беллатриса фыркнула — коротко, почти по-дружески. «Дургар. Предсказуемо. Он целовался как… как тюлень, пытающийся удержать рыбу. Наверняка». Гермиона рассмеялась. Звук вырвался неожиданно и искренне. «Боже, да! Именно так! Как ты…?» «Я наблюдательна, — пожала плечами Беллатриса, но в её глазах светилось удовольствие от удачной догадки. — А мой… был с одним из моих двоюродных братьев. На балу. Он был пьян, я — из принципа. Это было мерзко, влажно и совершенно бессмысленно. Я потом трижды прополоскала рот огненным виски». Они снова рассмеялись. На этот раз вместе. Тихий, приглушённый смех, потерявшийся в шорохе листьев. Камеры видели две женщины, сидящие близко, улыбающиеся. Они не могли услышать, над чем. «А первая магия? — спросила Гермиона, уже не думая о вопросах. — Та, которой ты гордилась?» Беллатриса откинулась на спинку скамьи, её взгляд стал далёким. «Мне было одиннадцать. Я случайно нашла в библиотеке отца старый фолиант по некромантии. Не настоящей, детской, иллюзорной. Я вызвала фантома лебедя из пруда. Он был прекрасен. И абсолютно нем. Потому что я забыла чары голоса. Отец… не оценил». Её голос стал ровным, но в последних словах была пропасть. «Он сказал, что магия должна быть острой, как клинок, а не красивой, как картинка. Он сжёг книгу». История висела в воздухе, холодная и тяжёлая. Гермиона молчала. Никакое «мне жаль» здесь не подходило. «А ты? — перебила тишину Беллатриса, повернувшись к ней. — Не школьные успехи. Что-то, что ты сделала для себя. Тайно». Гермиона задумалась. «Я… в третьем курсе взломала чары на кухне Хогвартса. Чтобы печь печенье ночью. Не для еды. Просто… чтобы пахло домом. Потому что скучала по родителям». Беллатриса смотрела на неё долго, её выражение было нечитаемым. «Сентиментально, — наконец произнесла она. Но без насмешки. Скорее, с оттенком… удивления. — И очень по-твоему. Взломать систему, чтобы получить запах». Их руки лежали на холодном камне скамьи. Расстояние между ними сократилось само собой. Мизинец Гермионы почти касался края палантина Беллатрисы. Она чувствовала исходящий от неё холодок — не эмоциональный, а физический, как от мраморной статуи, долго пролежавшей в тени. «Холодно?» — спросила Гермиона, не думая. «Вечно, — просто ответила Беллатриса. Её взгляд упал на их почти соприкасающиеся руки, потом поднялся на лицо Гермионы. В её глазах было что-то сложное, пытливое. Не желание, но… интерес. Глубокий, личный интерес к источнику тепла рядом. — Солнце здесь лжёт. Светит, но не греет». «Может, ему просто не к чему приложить тепло, — тихо сказала Гермиона, и тут же испугалась своих слов. Это было слишком. Слишком лично, слишком двусмысленно.** Беллатриса не отвечала. Она просто смотрела. И в этом молчаливом, долгом взгляде было больше общения, чем за все предыдущие сессии. Камеры ловили этот взгляд, этот наклон головы, эту минимальную дистанцию. Они фиксировали «улучшение невербального контакта». Они не могли зафиксировать тихое землетрясение, происходившее в груди Гермионы, или едва уловимую дрожь ресниц Беллатрисы, будто она тоже что-то чувствовала и не знала, что с этим делать. Когда время сессии истекло, они встали почти одновременно. Палантин Беллатрисы соскользнул с её плеча. Гермиона, движимая импульсом, подхватила его и на мгновение задержала в руках, прежде чем вернуть. Шерсть была тонкой и холодной. «До завтра, Лестрейндж», — сказала она, и имя прозвучало не как ярлык, а как констатация факта её существования. «До завтра, Грейнджер, — кивнула та. И добавила, уже отворачиваясь к дому, так тихо, что Гермиона едва расслышала: — Привези завтра… что-нибудь горькое. Этот сладковатый осенний воздух начинает надоедать». Гермиона шла по аллее к выходу, а её пальцы всё ещё чувствовали призрачное прикосновение холодной шерсти. В ушах стоял не ветер, а её собственный вопрос, повисший в воздухе: «Может, ему просто не к чему приложить тепло?» И тот долгий, безмолвный взгляд в ответ. Она понимала, что только что перешла какую-то невидимую черту. Не в протоколе. В чём-то гораздо более важном. И отступать было уже некуда. Да и не хотелось.