В объятиях заката
22 мая 2026 г., 20:03
Это был первый весенний день. Зимняя одежда — тяжёлые пальто и тёплые шарфы — постепенно уступала место лёгким курткам и тонким свитерам. Солнце светило ярче и дольше, и даже ветер, всё ещё прохладный, пах уже не снегом, а сырой землёй, молодыми листьями и чем-то сладким, обещающим. Город просыпался от зимней спячки, и вместе с ним просыпались надежды, замершие было в холоде.
Воздух был напоён ожиданием перемен — не только в природе, но и в душах двух людей, которые всё ещё боялись признаться себе в самом главном. Они были как деревья — покрытые почками, но ещё не распустившиеся, ждущие правильного тепла, правильного момента.
Алья и Джихан делали шаги навстречу друг другу, но, несмотря на все пережитые бури, несмотря на риск, на опасность, на близость смерти, они всё ещё не решались открыться до конца. Каждый взгляд, случайное прикосновение, каждая невзначай оброненная фраза — всё это было пропитано недосказанностью, которая тянулась между ними, как тонкая, но прочная нить, сотканная из страха и надежды. Они ходили по кругу, приближаясь и снова отдаляясь, словно боялись спугнуть то хрупкое, что зарождалось между ними. Словно были двумя планетами, которые давно притягиваются друг к другу, но всё ещё не могут столкнуться, боясь, что от удара разлетятся на куски.
---
Джихан вышел из тюрьмы, в которую попал, расследуя убийство Борана, с необычайной информацией. Тяжёлая железная дверь закрылась за ним с глухим стуком, и он на мгновение замер, щурясь от яркого дневного света. Свобода пахла бензином, пылью и чем-то сладким — может быть, цветами с ближайшего рынка. С этими мыслями, не дававшими ему покоя ни днём ни ночью, он направился в особняк. Сердце колотилось где-то в горле, но не от страха — от предвкушения, от острого, почти болезненного желания увидеть её. Он никому не сообщил о своём освобождении, и встретить его приехал только Кайя. Вечно назойливый, но необходимый. Кайя, который был за рулём чёрного внедорожника, уже десять минут задавал вопросы, но так и не мог получить от Джихана никакого ответа.
Машина мерно гудела по дороге, за окном проплывали знакомые с детства пейзажи — холмы, поля, старые каменные дома — но Джихан их не замечал. Он смотрел на свои руки, сжатые в кулаки на коленях, на побелевшие костяшки, и думал только о ней. Об Алье. О её глазах цвета тёмного мёда. О её улыбке, которая появлялась редко, но каждый раз заставляла его сердце пропускать удар. О запахе её духов — цветочном, таком родном, что у него щипало в носу.
— Брат, ради бога, не мучай, расскажи мне сейчас же. Я не могу ждать до особняка. Кто убийца моего брата? — Кайя нервно барабанил пальцами по рулю, его голос звенел от напряжения.
— Кайя, ради бога, хватит! Сколько осталось до особняка? Ты не замолкаешь с того момента, как мы сели в машину! Если бы я знал, я бы позвонил Старику. — Джихан потёр виски пальцами, чувствуя, как под черепом пульсирует знакомая боль, предвестница мигрени. Голос Кайи, обычно просто раздражающий, сейчас казался физическим ударом.
— Это, конечно, отдельный разговор. Почему ты никому не сказал, что вышел? Ты и брата Эрола настрого предупредил. И невестки тоже нет в особняке. Хотя бы ей мы могли бы сообщить. — Кайя бросил быстрый, многозначительный взгляд на брата, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.
Джихан медленно повернул голову к окну, скрывая улыбку, которая сама собой расползалась на его лице. Невестка. Смешно. Она никогда не была ему просто невесткой. Она была вызовом, наваждением, вопросом, на который он не знал ответа, и ответом, который он боялся принять.
— Кайя, если ты будешь продолжать говорить, тебе придётся вести машину на одной ноге! — сказал он, но в голосе уже не было прежней резкости, скорее усталое раздражение.
— Понял, брат, понял. — Кайя поднял левую руку в знак капитуляции, но в его глазах плясали искорки любопытства, и он явно что-то обдумывал. Тишина в салоне продержалась не больше минуты.
---
Когда они прибыли в особняк, во дворе их встретили только Кадир и Музаффер. Оба выглядели весьма удивлёнными, но, будучи обученными не задавать лишних вопросов, они сразу же сообщили новость на кухню Уммю — и попросили накрыть на стол к возвращению хозяина.
Узнав, что госпожа Садыкат и Наре находятся в своих комнатах — одна погружена в свои вечные интриги, другая — в девичьи грёзы, — а Дениз играет в своей комнате с Пакизе, своей няней, Джихан сказал: «Не сообщайте, что я приехал, я приму душ и выйду». И направился прямо в свою комнату, тяжело ступая по знакомым каменным ступеням, быстрым шагом прошёл в свои апартаменты, чтобы принять душ. Ему нужно было смыть с себя запах тюрьмы, запах несвободы, запах времени, потраченного впустую.
Когда он вышел, готовый — в свежей, идеально выглаженной тёмно-синей рубашке с закатанными до локтя рукавами и чёрных брюках, с влажными после душа волосами, зачёсанными назад, — он встретил во дворе ожидавшего его Кайю. Тот стоял, прислонившись к колонне, и в его позе читалось упрямство. Кайя был полон решимости не отставать от него.
— Брат, ради бога, куда ты идёшь, мы могли бы поговорить? — Кайя сделал шаг вперёд, преграждая ему путь к машине.
— Потом, Кайя, потом. — Джихан попытался обойти его, но Кайя снова оказался на его пути.
— Джихан, разве я бы отпустил тебя? — Кайя схватил его за рукав, и в его голосе прозвучала не только настойчивость, но и искренняя тревога.
— Не беспокойся, я справлюсь сам. — Джихан мягко, но твёрдо высвободил руку, и его взгляд сказал Кайе всё: не лезь не в своё дело, это касается только меня.
Джихан быстро сел в свою машину — и, не оглядываясь, выехал за ворота. Он направился в больницу. Всю дорогу, лавируя в потоках машин, он прокручивал в голове, что скажет. Как посмотрит на неё. Сможет ли он сдержать себя? Сможет ли не броситься к ней, не обнять её прямо в коридоре, не обращая внимания на медсестёр и пациентов? Сердце билось как бешеное, отдаваясь пульсом в висках, в кончиках пальцев, сжимающих руль.
---
Он прибыл в больницу за полчаса до того, как Алья должна была выйти, и сразу же, никого не спрашивая, поднялся в её кабинет на третьем этаже. Больничные коридоры пахли антисептиком и чем-то безнадёжным, но это был её мир, и он был готов принять его. Альи в кабинете не было, она заканчивала последний обход пациентов. Джихан сел в её рабочее кресло — мягкое, продавленное именно под неё — провёл рукой по гладкой поверхности стола, вдоль разложенных бумаг, и закрыл глаза. Пахло ею. Её духами, кофем, который она пила по утрам, и чем-то родным, домашним.
Наконец дверь открылась. Звук ключа, поворачивающегося в замке, и тихий шаг.
Закрыв за собой дверь и повернув голову, чтобы снять с плеча сумку, она внезапно увидела Джихана, сидящего в её кресле, и испугалась до смерти. Задыхаясь, она начала задавать вопросы, слова вырывались быстрее, чем она успевала их обдумывать:
— Джихан!? Ты… что ты здесь делаешь? Как ты вышел, как приехал? Когда ты вышел, почему не предупредил? — Она подбежала к нему, едва не споткнувшись о собственную сумку, и остановилась в полуметре, боясь подойти ближе. Её глаза были широко распахнуты, щёки побледнели.
Джихан, пока запаниковавшая Алья продолжала задавать вопросы, перебивая саму себя, медленно встал из-за стола и, пытаясь успокоить её руками — выставив ладони вперёд, как делают с испуганным животным, — сказал:
— Алья, успокойся, пожалуйста? Разве так встречают мужа, который вышел из тюрьмы? А где моё «с возвращением» и «хорошо, что ты здоров»? — В его голосе звучала мягкая насмешка, но глаза были серьёзными и почти умоляющими.
Алья, закатив глаза на его наигранное спокойствие, попыталась открыть шкафчик, чтобы налить себе воды, но руки дрожали так сильно, что она никак не могла ухватить хромированную ручку. Её пальцы скользили по гладкому металлу.
— С возвращением, Джихан, хорошо, что ты здоров. А теперь, пожалуйста, ответь на мои вопросы! — выпалила она на одном дыхании, наконец дёрнув дверцу шкафчика.
Так как она ещё не открыла воду, Джихан подошёл вплотную, взял у неё бутылку — их пальцы соприкоснулись, и обоих словно током ударило, рука Альи дёрнулась — и лёгким, привычным движением открутил крышку.
— Давай сюда, дай я открою. На, возьми, госпожа врач. — Он протянул ей бутылку, и она сделала несколько жадных, почти детских глотков, вода потекла по подбородку, и она вытерла её тыльной стороной ладони.
Поставив бутылку на стол и сев на стул перед столом. Но тут же, словно её подбросила пружина, снова вскочила и встала напротив Джихана — так близко, что он чувствовал тепло её тела, видел, как вздымается её грудь от частого дыхания, и едва сдерживал себя.
— Что происходит, Джихан, ты расскажешь наконец? — В её голосе звучало отчаяние и требовательность одновременно.
Джихан глубоко вздохнул, чувствуя, как напряжение в его плечах немного спадает, и, позволив себе лёгкую, уголками губ, улыбку, сказал:
— Алья, а помнишь, ты обещала мне, что когда я выйду, ты угостишь меня чаем? — Он знал, что это звучит нелепо, но не мог сейчас говорить о смерти и предательстве. Не здесь. Не с ней. Не сейчас.
— Серьёзно, это единственное, что нас сейчас волнует? Расскажешь, что случилось? Что ты узнал? — Она топнула ногой — совсем по-детски, и этот жест, такой неожиданный для серьёзной женщины-врача, заставил его улыбнуться шире.
— Ладно, расскажу, но давай хотя бы выйдем отсюда. Мы будем говорить здесь? — Он взял её за руку — она не отдернула, только замерла на секунду, а потом её пальцы слабо, почти незаметно сжались в ответ.
— Хорошо, ладно, пошли. — Она выдохнула и потянула его к выходу.
Сказав это, они быстро вышли из кабинета. Их шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Когда они повернули за угол, они столкнулись с Мине. Та стояла у окна, и на её лице играла ядовитая улыбка собственницы.
— О-о, господин Джихан, как приятно вас видеть. То слышим, что вы внутри, то видим, что вы в больнице. Как же это прекрасно, не так ли? — Мине сложила руки на животе, демонстративно поглаживая его, и её взгляд скользнул по скрещенным рукам Альи и Джихана.
— Мине, занимайся своей работой и не выводи меня из себя, давай. — Глаза Джихана потемнели, голос стал низким и опасным. Он сделал полшага в её сторону.
— Джихан, успокойся, пойдём. — Алья потянула его за рукав, с силой удерживая на месте.
— Идите, идите, господин Джихан, не заставляйте жену ждать, конечно. Игнорируйте женщину, которая здесь, в больнице, с ребёнком в животе, переживает за вас. — Мине сделала вид, что обиделась, но в её глазах горела злоба и торжество.
Джихан в гневе двинулся на Мине, воздух вокруг, казалось, сгустился, но Алья, встав между ними, едва успела остановить его:
— Послушай меня, Мине, не говори всякую ерунду и не выводи меня из себя. Через месяц твоя работа в больнице закончится, и до тех пор ты будешь держать рот на замке. — Его голос прозвучал как приговор, холодный и бесповоротный.
— Джихан, всё, пожалуйста, оставь, пошли. — Алья вцепилась в его руку и потянула прочь.
— Конечно, как прикажете, господин Джихан, вы же начальник. Всего доброго, госпожа Алья, до завтра. — Мине развернулась, но её глаза сверкнули, и она зашагала прочь, громко цокая каблуками.
Как ни старалась Мине не показывать этого, она была крайне разозлена. Когда она шла в свой кабинет, внезапно почувствовав резкую, режущую боль внизу живота, она схватилась за живот и слегка согнулась на месте, прислонившись к стене. Её лицо побледнело, на лбу выступила испарина. Увидев это, Алья подбежала помочь, мгновенно забыв о своей неприязни и включив режим врача.
— Что случилось? Ты в порядке? — Алья опустилась на корточки рядом с ней, пытаясь взять её за запястье, чтобы проверить пульс.
— Оставь меня, ах… Мой ребёнок… — Мине застонала, отталкивая её руку, и скрючилась от новой волны боли.
— Успокойся, глубоко дыши. Быстро принесите каталку! Живо! — крикнула Алья пробегавшей мимо медсестре, и её голос, обычно тихий, прозвучал как хлыст.
— Оставь свои ангельские выходки. Ах… Я ненавижу тебя, Алья! Если… если ты не спасешь моего ребёнка, этими двумя руками… Аххх!.. Этими двумя руками я до тебя доберусь, знай! — Мине сжала руку Альи с такой нечеловеческой силой, что на коже остались красные, быстро багровеющие следы.
— Эй, ты мне… — начал было Джихан, делая шаг вперёд.
— Джихан, хватит, оставь, она сейчас не понимает, что говорит. — Алья остановила его взглядом — в нём была сталь врача, который не терпит помех.
Мине немедленно отправили в отделение неотложной помощи. Она категорически отказалась от того, чтобы Алья проводила её осмотр, кричала и отбивалась, но когда она не выдержала болей и потеряла сознание — её глаза закатились, тело обмякло, — Алья, не раздумывая, закатала рукава и сразу же приступила к осмотру.
Примерно через час, выйдя из смотровой, когда Алья подошла к Джихану, который ждал её, сидя на пластиковом стуле в коридоре, она была в шоке. Её лицо было бледнее простыни, губы сжаты в тонкую линию, руки слегка дрожали — то ли от усталости, то ли от потрясения.
— Алья, что с тобой? Что случилось? Ребёнок жив? — Джихан вскочил и взял её за плечи, заглядывая в глаза.
— Скажи, этому ребёнку было 4 месяца? Ты надо мной издеваешься? — Алья смотрела на него расширенными, почти безумными глазами, и в них читалась такая буря эмоций, что Джихан растерялся.
— Какие издевательства, Алья, что ты несёшь? — Он нахмурился, чувствуя неладное.
— Этому ребёнку не 4 месяца. Только что пошёл третий месяц! — выпалила она, и её голос сорвался на крик.
— Что!? Как это? — Джихан отшатнулся, как от удара, и его руки упали с её плеч.
— Самым обычным образом, только что начался третий месяц! И хочу сообщить тебе ещё одну новость, которой ты обрадуешься: это девочка! — Алья покачала головой, проводя руками по лицу, будто пытаясь проснуться от кошмара.
— Не может быть! — Джихан провёл рукой по лицу, растирая щёки, и его голос прозвучал глухо.
— Что именно «не может быть», девочка она! Обманула она вас! — Алья почти кричала, и её крик разнёсся по пустому больничному коридору.
— Да я не о том говорю! Ребёнок не может быть трёхмесячным. Если ему три месяца, он не может быть от меня! — Его голос стал ледяным, и в нём появилась та опасная нотка, которая заставляла людей бледнеть.
— Как это? — Алья замерла, и её гнев сменился недоумением.
— Очень просто, не может, Алья. Мне объяснять прямо? — Он посмотрел на неё в упор. — Я был с ней последний раз четыре месяца назад. После этого ничего не было. И я сказал «четыре месяца», подсчитав сам, Мине не говорила мне, какой у неё срок. — Джихан говорил медленно, чеканя каждое слово, как будто вколачивая гвозди.
— Не верю, я думала, может ли такое быть, но только что говорила себе, что на такое она бы не пошла. — Алья опустила голову, и её плечи поникли.
— Конечно, ты не могла представить, что Мине на такое способна, но ты предположила, что я могу тебе солгать, Алья, так? — В голосе Джихана прозвучала обида, и он отвернулся, чтобы она не видела его лица.
— Джихан, какую чушь ты несёшь, ради бога! Если есть такие подозрения, вам срочно нужно сделать тест на отцовство. — Алья подняла голову и посмотрела на него с вызовом, но в её глазах уже появились слёзы — не от злости, а от унижения и неловкости.
— Алья, какие подозрения, какой тест? Я ничего не буду делать. Этот ребёнок не от меня. А остальное меня ни капли не волнует. — Он развернулся к ней, и в его взгляде была твёрдость, смешанная с усталостью. — Я скажу парням, чтобы кто-нибудь подождал здесь. Если у тебя больше нет дел, давай выйдем уже, ради бога. — Он взял её за руку — на этот раз жёстко, властно — и потянул к выходу.
— Я всё ещё не верю. Как человек может сказать такую ложь? Разве у него нет ни капли совести? Ладно, оставим это, разве ему не страшно, что всё раскроется? — бормотала Алья, пока они быстро шли по парковке, и Джихан открыл ей дверь машины.
— Вот именно, если бы это был человек, как ты говоришь, либо совесть бы не позволила, либо, по крайней мере, он бы испугался. — Он дождался, пока она сядет, и сам сел за руль, хлопнув дверью. — Ты всё ещё можешь считать того, кто перед нами, человеком?
Сказав это, он завёл двигатель, и машина с рыком выехала с больничной парковки. Алья всё ещё не могла оправиться от шока, она не знала, радоваться ей или печалиться. Мине — лгунья. Ребёнок — не от Джихана. Но внутри всё ещё билась маленькая, тёмная мысль: «А если он врёт?» Она открыла окно и попыталась вздохнуть, подставив лицо встречному ветру. Прохладный, почти холодный воздух хлестал по щекам, но не приносил облегчения. Только разгонял волосы, которые тут же лезли в глаза.
Следя за дорогой, краем глаза она заметила, что они едут не в особняк. Знакомые улицы давно сменились узкими переулками, которые она не знала.
— Джихан, куда мы едем? — спросила она, поворачиваясь к нему и вглядываясь в незнакомые, старые каменные стены.
— Чай пить. — Он не смотрел на неё, только улыбнулся уголком губ, и в этой улыбке было что-то мальчишеское и одновременно опасное.
— Ты серьёзно? Не глупи, ради бога, вези в особняк. — Она толкнула его в плечо, но беззлобно, скорее в знак протеста.
— Лучше выпью чай с тобой, чем поеду в особняк. — Его голос был твёрдым, и он даже не подумал сбавить скорость.
— Те, кто в особняке, знают, что ты вышел? Как госпожа Садыкат отпустила тебя? — Алья прикусила губу, представляя реакцию свекрови.
— Я заезжал в особняк, принял душ и сразу же приехал к тебе. Я не видел ни маму, ни Наре, ни Джихана, но они, наверное, уже узнали. По крайней мере, мама точно должна была узнать, раз она звонила мне 5 раз. — Он вздохнул и на секунду оторвал руку от руля, чтобы почесать затылок.
— Ну вот, теперь ещё и из-за этого спорить будем. — Алья откинулась на сиденье и закрыла глаза, чувствуя, как начинается головная боль.
— Мы ни с кем и ни из-за чего спорить не будем, Алья. Отныне каждый будет знать своё место и границы. — В его голосе прозвучала сталь, и она поняла, что спорить бесполезно.
Почему-то Алье казалось, что это поведение Джихана в конечном итоге обернётся против неё со стороны госпожи Садыкат. Она уже представила себе её недовольное, застывшее лицо и длинные нравоучения, от которых веяло холодом.
---
Наконец они добрались до места, где собирались пить чай. Это место, затерянное в самых укромных уголках Мардина, было как раз из тех, куда пришёл бы такой человек, как Джихан: тихое, спокойное, уютное и тёплое. Оно пряталось в лабиринте старых улочек, куда не доносился шум большого города, где время, казалось, остановилось лет двести назад.
Оно словно затерялось между высокими, грубыми каменными стенами, было похоже на потайное место, о котором знают только избранные. В помещении, освещённом тусклым, маслянистым светом старых ламп, никого не было. Их встретили лишь несколько деревянных столиков, потёртых, но чистых, табуретов с резными ножками да старые рамки с фотографиями, висевшие на стенах. Пахло здесь деревом, нагретым солнцем, пряностями — корицей, гвоздикой, — и временем. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то вдалеке поёт сверчок.
Джихан, слегка взяв Алью под локоть — прикосновение было лёгким, но она почувствовала его всем телом, — захотел направить её наружу:
— Пойдём, то место, которое я действительно хочу тебе показать, не здесь.
Когда они вышли наружу, на небольшую каменную террасу, прилепившуюся к скале, Алья была словно заворожена открывшимся перед ней закатом. Она замерла, открыв рот. Солнце очень ценится на этой земле, и, возможно, поэтому оно показывает себя им во всей своей величественной красе. Небо полыхало оранжевым, розовым и лиловым, словно какой-то безумный художник смешал все краски на огромной палитре. Тени от старых оливковых деревьев тянулись длинными, пальцеобразными линиями.
— Джихан… Как красиво, словно оно прямо рядом с нами… Большое, совсем оранжевое. Я никогда не чувствовала солнце так близко. — Голос Альи был полон детского восторга. Она подошла к каменным перилам и оперлась на них, наклонившись вперёд.
Алья, очарованная пейзажем, забыла обо всём: зачем они приехали, что произошло только что в больнице, кто такой Боран и что он сделал. Она чувствовала себя ребёнком, впервые увидевшим чудо. Только ветер в волосах и это огромное, умирающее солнце.
Джихан, сложив руки на груди, повернувшись спиной к пейзажу и опираясь на перила, с восхищением смотрел на свою картину, на свою Алью, на её огромную, искреннюю улыбку. Для него самым красивым видом сейчас была она. Свет заката падал на её лицо, делая кожу золотистой, а глаза — прозрачными, как янтарь.
Алья заметила его взгляд не сразу. Она была слишком поглощена небом.
— Джихан? Ты меня не слушаешь? Посмотри на этот вид, как красиво. — Она махнула рукой в сторону заката, даже не обернувшись.
Джихан, не меняя улыбки, ответил:
— А я и смотрю. И вид, должен сказать, впечатляет. — Его голос был низким и тёплым.
Алья на мгновение растерялась, потом резко обернулась и поняла, что он говорит о ней. На её щеках заиграл румянец, и она, сделав вид, что не поняла, тут же сменила тему, стараясь скрыть смущение.
— Здесь что, нет официанта? Где, интересно, чай? — Она огляделась по сторонам, делая вид, что ищет кого-то.
— Никого нет, они заварили чай и ушли. Теперь обязанность подачи осталась за вами, госпожа, то есть за той, кто обещал. — Джихан сделал шаг назад, пропуская её вперёд, к небольшой деревянной двери, ведущей внутрь.
— Ладно, продолжай любоваться видом. А я попробую обслужить тебя в этом совершенно незнакомом мне месте. — Она поджала губы, стараясь не улыбнуться, и с вызовом вздёрнула подбородок.
Сказав это, она быстро прошла внутрь. Выглядела она рассерженной, но это было совсем не так. Она была вполне довольна сложившейся ситуацией — остаться с ним наедине, в этом странном, забытом богом месте, было именно тем, чего она хотела, но боялась себе в этом признаться. Когда она направилась внутрь, Джихан, конечно же, сразу последовал за ней, бесшумно ступая по каменному полу.
— Ты совсем не умеешь шутить, да. Сразу такой настрой. — Он зашёл следом и встал у неё за спиной.
— Что «такой»? Иди, отпусти. Я сама справлюсь. — Она пыталась отогнать его от медного чайника, но он не сдвинулся с места.
Джихан уже прошёл к тому месту, где стоял чай — маленькая медная джезва на спиртовке, — и направился наливать его в стоящие рядом стаканы в форме тюльпана, которые Алья всё ещё не могла найти в недрах старого буфета:
— Ты ещё даже чайник не нашла, Алья. Вот, смотри, здесь. — Он указал на старый медный чайник, покрытый зеленоватым налётом патины.
Как только Алья взяла в руки тяжёлый, горячий чайник, она быстро подошла и схватила Джихана за запястье:
— Джихан, отпустишь? Я сама справлюсь. Пожалуйста. — Её пальцы сжались на его руке, и он почувствовал, как сильно бьётся её пульс.
— Ну ладно, пожалуйста, госпожа. Только осторожно, не обожгись. — Он отпустил чайник и отошёл на шаг, подняв руки в знак капитуляции.
— Не волнуйся. — Она гордо подняла подбородок и, стараясь не обжечься, взяла тряпицу и чайник.
Алья разлила чай по стаканам — аккуратно, стараясь не расплескать ни капли, — поставила их на медный поднос, взяла поднос в руки и, дождавшись, пока Джихан откроет дверь, вышла на террасу:
— Ну, давай же, не будем медлить, успеем к виду. — Она прошла к столику и поставила поднос.
— Прошу, госпожа. — Джихан распахнул перед ней дверь и снова сел напротив.
Они успели к закату. Солнце уже почти коснулось горизонта, окрасив всё вокруг в кроваво-красные тона. Алья села с одной стороны квадратного столика, Джихан — с другой. Он опёрся левой рукой на каменные перила, правой потянулся к стакану. Они одновременно сделали по глотку горячего, терпкого чая. Алье понравилось — вкус был глубоким, с нотками яблока и корицы, — её удовлетворение отразилось на лице.
— Нравится? — спросил Джихан, наблюдая за ней поверх стакана.
— Мы что, в больнице вместо чая что-то другое пили? Это просто невероятно. — Она сделала ещё глоток и закрыла глаза от удовольствия. — Где ты нашёл это место?
— Это тайна, — улыбнулся он. — Моё личное убежище.
— Итак, Джихан, рассказывай, что случилось, что ты узнал? — Она поставила стакан на стол, посерьёзнела и посмотрела ему прямо в глаза.
Джихан на мгновение забыл об этом разговоре. Ему не хотелось разрушать эту атмосферу, эту хрупкую, волшебную тишину, когда мир принадлежал только им двоим. Но он знал, что должен. Он спокойно прочистил горло, чувствуя, как в горле встаёт ком. Сделал ещё один глоток чая, словно набираясь сил, и поставил стакан на стол. Выпрямившись, он немного приблизился к Алье, почти касаясь её колена своим.
— Алья, прежде всего, пожалуйста, выслушай меня спокойно. Всё уже случилось. Мы уже проверили достоверность. Эрол исследовал всё, что мы узнали. Он до сих пор продолжает свои изыскания, но сомнений почти не осталось. — Его голос был тихим, но твёрдым, как сталь.
— Я тебя слушаю, Джихан. — Она положила руки на стол, сцепив пальцы в замок, показывая, что готова, и сделала глубокий вдох.
— Пять лет назад, когда Эджемель узнал местонахождение Борана, он связался с ним и предложил работать вместе. — Джихан пристально смотрел на неё, ожидая реакции, и его челюсть была сжата.
— Что!? — Алья вскочила со стула, отодвинув его назад с резким скрежетом по камню.
— Спокойно, слушай дальше. — Он взял её за руку, мягко потянул вниз, заставляя сесть обратно. — Я не знаю, какие обещания он дал, как уговорил, но это факт. Оказывается, пять лет они работали вместе, как партнёры. Конечно, они занимались контрабандой. И дела у них шли довольно хорошо. Оружие, наркотики, люди. Всё, что приносило быструю и грязную прибыль.
Алья в ужасе слушала Джихана, и с каждым его словом у неё словно болело сердце. Она снова села, чувствуя, как ноги становятся ватными, а в груди разрастается холодная пустота. Джихан, сделав ещё один глоток чая, чтобы смочить пересохшее горло, продолжил:
— Конечно, потом дела запутались. Эджемель начал тайно, за спиной Борана, саботировать наши поставки. Чтобы подставить нас, чтобы выставить дураками. Но Боран узнаёт об этом от Халиса.
— Зачем Халис сказал? Какова его цель? — Алья нахмурилась, пытаясь понять логику этого предательства.
— Потому что этот Эджемель, когда дело касается его собственной выгоды, никого не видит. Он переступил через Халиса. Когда между ними возникла напряжённость, Халис разозлился и, чтобы отомстить, сообщил Борану. Боран и спросил с Эджемеля, мол, мы так не договаривались, ты же не должен был вредить Альборе. — Джихан покачал головой, в его глазах застыла боль.
— А дядя Хасан всё это время работал рядом с Эджемелем, неужели он ничего об этом не знал? — В голосе Альи звучало недоверие, почти мольба — пусть это будет неправдой.
— Я ещё не говорил с дядей на эту тему, но он тоже в списке наших расследований, не волнуйся. — Голос Джихана стал жестче. — Я не собираюсь доверять ему только потому, что он мой дядя или что он посадил Эджемеля в тюрьму. В этой игре никому нельзя верить, пока не проверишь.
— И что потом? — еле слышно спросила Алья, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.
— А потом… Эджемель снова каким-то образом убеждает Борана, и на этот раз Боран сам, по доброй воле, участвует в этом саботаже.
— Как, то есть как? Боран… Боран предал вас? — Её голос дрожал, и она вцепилась в край стола, чтобы не упасть.
Джихан глубоко вздохнул, чувствуя, как грудь сдавливает от боли. Ему было физически больно это произносить.
— К сожалению, так оно и есть. Он ввязался и в торговлю наркотиками, и в контрабанду тяжёлого оружия. И предал нас, свою семью. Я… я не знаю, как я это переживу, честно, Алья. — Он опустил голову, не в силах смотреть на неё, и провёл рукой по лицу, растирая веки.
— Джихан, я не знаю, что сказать. Я в шоке. — Алья закрыла лицо руками, её плечи задрожали. — Я провела с этим человеком почти 7 лет. Семь лет, Джихан! Как я не смогла его узнать, как за эти пять лет я не поняла, что он делал? Как я спала с ним в одной постели, как я доверяла ему свою жизнь, жизнь моего сына?
— Алья, к сожалению, ты не одинока в том, что не смогла узнать. — Он накрыл своей ладонью её дрожащие руки. — Я не смог узнать своего родного брата, с которым прожил тридцать лет. Тридцать лет, Алья. С которым я ел за одним столом, с которым дрался, с которым защищал нашу семью. Какая разница, прожил ты с кем-то 6-7 лет или 30? Если человек умеет лгать, он будет лгать до последнего вздоха.
— Офф. — Она выдохнула и убрала руки от лица. Её глаза были красными, но сухими. — И что же, почему его убили? Если он снова наладил отношения с Эджемелем?
— Он так думал. — Джихан горько усмехнулся. — Они какое-то время продолжали, но Боран не был до конца уверен в том, что они делают. По крайней мере, так сказал Халис. Его совесть, видите ли, проснулась. Эти его нерешительные действия начали мешать планам Эджемеля, Эджемель стал бояться, что мы узнаем. Решив, что не может больше терять время с Бораном и что он стал слишком опасен… — Джихан опустил голову, не закончив предложение, но и так было всё ясно.
— То есть убийца Борана — Эджемель. — Алья произнесла это шёпотом, как заклинание. — Не верю, я правда не могу в это поверить. Человек стал убийцей своего сына, сам того не зная. Он убил его своими руками, не понимая, кто перед ним. Ужасно, очень ужасно.
Алья посмотрела на Джихана, который сидел, уставившись в одну точку на горизонте, и его челюсть была сжата так сильно, что на скулах ходили желваки. Мгновенный страх заставил её внутренности сжаться в тугой ком. С опаской она задала вопрос:
— Джихан, что теперь будет? Ты что-нибудь сделаешь с Эджемелем? — Её голос был едва слышен.
Глубоко вздохнув, она продолжила, чувствуя, как слова застревают в горле:
— Джихан, поверь, мне тоже очень трудно это говорить, но если Боран предал вас, то ты собираешься пойти и отомстить его убийце? Эджемелю? Ты правда это сделаешь?
Джихан повернулся к ней, и его взгляд был спокоен — слишком спокоен для человека, который только что узнал такое.
— Алья, ты испугалась, что я убью Эджемеля, да? — Он взял её руки в свои. — Не волнуйся, пока у меня таких мыслей нет. Нам нужно всё тщательно обдумать. Мы должны действовать без малейшей ошибки. В противном случае я даже думать не хочу о том, что может случиться. Он опасен, и у него есть свои люди.
— Джихан, пожалуйста, пусть у тебя не будет таких мыслей не только сейчас, но и вообще никогда. — Она сжала его пальцы, с силой, почти до боли. — Я умоляю тебя. Я больше не хочу быть лицом к лицу с опасностью. Я больше не хочу, чтобы ты занимался такими делами. Что случилось, то случилось, пожалуйста, давай смотреть вперёд. Мы можем начать новую жизнь. Я хочу спокойной жизни для Дениза. Для нас.
— Смотреть вперёд? — переспросил он, и в его голосе прозвучало сомнение.
— Да, смотреть вперёд. — Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде была такая сила, что он невольно замер. — Давай больше не позволять тому, что случилось в прошлом, отбрасывать тень на наше будущее. Я устала от тёмных дорог. Пожалуйста, давай выбирать светлые пути. Я хочу видеть солнце. Я хочу, чтобы мой сын рос без страха.
— Алья, если бы это был вопрос выбора, как ты думаешь, разве я не выбрал бы свет? — Он горько улыбнулся, проведя большим пальцем по её костяшкам.
— Ты бы выбрал, я знаю. — Её голос стал мягче. — Ты не мог выбрать до сих пор, так пусть теперь, хоть немного, мы поживём в свете. Ради себя. Ради Дениза. Ради нас.
— Тогда позволь мне сделать шаг ради этого света, пожалуйста. — Его голос стал ниже, почти шёпотом.
Алья, находясь между пониманием и непониманием, смотрела на Джихана удивлёнными, расширенными глазами. Она не до конца понимала, что он имел в виду, но сердце подсказывало ей, что сейчас произойдёт что-то важное. Джихан придвинул свой стул к Алье — дерево скрипнуло по камню. Теперь они сидели так близко, что их колени соприкасались, а руки на столе почти переплелись.
— Алья, мы с тобой многое пережили за это время. — Он начал говорить тихо, но его голос вибрировал от напряжения. — Мы были на волосок от смерти, нас проверяли на прочность жизнью близких нам людей. Что будет дальше — я не знаю, честно, не знаю. Но я знаю только одно, Алья… — Он сцепил свои руки с её руками, сжимая их так, словно боялся потерять, и поднёс к своим губам. — Я больше не хочу отпускать эти руки, что бы ни случилось, Алья. Я больше не хочу скрывать эти чувства, которые с каждым днём всё больше распирают меня изнутри, как вино распирает старую бочку. Мой свет — это вы. Ты и маленький Джихан. Если вы есть — я свет, если вас нет — я сама тьма. Самая беспросветная, вечная тьма.
Алья полностью поняла, к чему клонится этот разговор, и слушала Джихана затаив дыхание, с глазами, полными слёз, которые уже начали катиться по щекам. Она не могла поверить, что этот момент наконец настал.
— Я никогда не хочу тебя ни к чему принуждать, Алья. — Он смотрел на неё в упор, и в его взгляде не было ничего, кроме искренности. — Но я уверен, уверен, как в том, что меня зовут Джихан, и что я родился в этом городе. Мы с тобой ведь и так уже были на грани того, чтобы начать что-то, ты и сама знаешь. Ты чувствовала это. Я чувствовал это. Каждый раз, когда наши взгляды встречались.
Алья слегка улыбнулась сквозь слёзы и один раз кивнула в знак согласия. Слёзы текли по её щекам, падая на их сцепленные руки, но она не вытирала их.
— Чего же мы ждём, Алья? — Его голос охрип. — Как ты думаешь, мы разве не потратили достаточно времени? Сколько ещё можно ходить вокруг да около? Я устал. Я так устал притворяться, что твои улыбки ничего не значат, что ты для меня всего лишь…
— Джихан… Думаю, больше не о чем говорить. — Она высвободила одну руку и дрожащими пальцами коснулась его щеки, провела по скуле, по губам.
Алья внезапно отпустила руки Джихана и, не говоря больше ни слова, обвила его шею руками, крепко-крепко обняв. Джихан тут же, в ту же секунду, обхватил её за талию, прижимая к себе с такой силой, что она почти не могла дышать. Он уткнулся лицом в её шею, глубоко вдыхая, чувствуя под губами биение её пульса — быстрого, как у пойманной птицы. Он вдыхал её запах — цветы, лекарства, её саму. Оба, не в силах больше сдерживать слёзы, наполнившие глаза, тихо заплакали. Они плакали от облегчения, от боли, от счастья, от долгого, мучительного ожидания — всего сразу.
Пока солнце всё ещё не спеша погружалось в горизонт, окрашивая небо в багровые тона, они какое-то время оставались так, осознавая, что плачут навстречу друг другу. Когда они медленно отстранились, Джихан поднёс обе руки к щекам Альи и большими пальцами вытер её слёзы, целуя солёные дорожки. Алья сделала то же самое, проводя кончиками пальцев по его скулам, по его мокрым щекам. Джихан тихо, почти благоговейно поцеловал Алью в лоб — долгий, тёплый поцелуй — и прижался своим лбом к её лбу. Их дыхание смешалось, горячее, прерывистое.
— Если позволишь, я хочу сбросить эту ношу из трех слов, что висит у меня на шее, как камень, который тянет на дно. — прошептал он, и его губы почти касались её губ.
Когда Алья кивком дала своё согласие — молча, одними глазами, — Джихан глубоко вздохнул и сказал, глядя ей прямо в зрачки, чтобы она видела его душу:
— Я люблю тебя, Алья. Я люблю тебя. — Каждое слово было пропитано таким чувством, такой тяжестью, что у неё перехватило дыхание. — Я люблю тебя так, что это пугает меня самого.
— И я, Джихан. — Её голос был твёрдым, несмотря на слёзы. — Я тоже люблю тебя. Я люблю тебя, и я больше не хочу это скрывать.
Их губы были так близки друг к другу, что после признания они уже не могли отступить. Осторожно, спокойно, словно боясь спугнуть момент, они начали одновременно приближать свои губы. Они двигались миллиметр за миллиметром и наконец соприкоснулись губами с невероятно тонким, почти неощутимым касанием. В тот миг они закрыли глаза. И, нежно чмокнув, замерли, не отстраняясь. Через секунду, может быть, две, они поцеловались снова, всё так же мягко, но на несколько секунд дольше, чем в прошлый раз. Затем, когда они снова нежно прижались губами, на этот раз уже никто не отпускал. Долгое время они оставались неподвижны, а затем их поцелуй медленно начал оживать. Но он никогда не был быстрым.
Когда они отстранились, чтобы перевести дух — оба тяжело дышали, как после долгого бега, — Джихан поцеловал её сначала в щеку, затем в уголок губ, затем в шею, под ухо, и уткнулся лицом в её шею. Он продолжал целовать — лёгко, едва касаясь губами, вдыхая её запах, чувствуя, как она вздрагивает от его прикосновений. Алья же проводила руками по его затылку, по коротким волосам, которые кололись. Медленно, нежно она тоже поцеловала его в плечо, в шею, в то место, где бьётся пульс, и слегка отстранилась. Она положила руку на щеку Джихана и нежно, почти с благоговением погладила. Затем она повернула его голову к затухающему пейзажу. Сама она тоже повернулась, прижавшись щекой к его щеке, чувствуя лёгкую щетину. Обнявшись, они какое-то время наблюдали за почти полностью заходящим солнцем. Когда начал дуть прохладный ветерок с гор, заставляя её поёжиться, тишину нарушил Джихан, который поцеловал Алью в висок и повернулся к ней:
— Ты замёрзнешь, пойдём внутрь? — Он начал стягивать с себя пиджак, чтобы накинуть ей на плечи.
— Не внутрь, а прямо в особняк, Джихан, — Алья взяла его за руку, останавливая его жест, — все, наверное, волнуются. Госпожа Садыкат, наверное, уже места себе не находит.
Джихан, который не хотел ехать в особняк — ему хотелось остаться с ней наедине, хотелось продлить этот вечер до бесконечности, — но знал, что они обязаны это сделать, глубоко вздохнул и сжал её руку. Он посмотрел на неё, и в его глазах читалась мольба о большем, но и принятие неизбежного.
— Хорошо, ладно. — сказал он, хотя внутри всё сопротивлялось, каждый мускул был напряжён. — Поехали.
Он взял Алью за руку — крепко, нежно, уверенно — и улыбнулся. Крепко-крепко, сцепив пальцы так, что между ними не осталось воздуха. Он держал её руку так, словно давал понять, что больше никогда её не отпустит. Они пошли к машине по каменным ступеням, и его пальцы ни на секунду не разжимались. Только когда они сели в машину, он отпустил её. Он выехал. Но вместо того, чтобы повернуть в сторону особняка, он поехал в противоположном направлении, вверх, в горы, где светились редкие огоньки. Алья удивлённо посмотрела на него, повернув голову.
— Джихан, куда мы? — спросила она, и в её голосе не было страха, только лёгкое недоумение и надежда.
Он не ответил сразу. Его профиль был напряжён: челюсть сжата, на лбу залегла вертикальная складка, пальцы крепко сжимали руль, так что костяшки побелели. Он смотрел на дорогу, извивающуюся лентой в лунном свете, но в глазах у него было только её лицо, её глаза, её губы, которые он только что целовал.
— Алья, — наконец сказал он, и его голос был хриплым, сорванным, как будто он долго молчал, — я не хочу никого видеть. Не сейчас. Не сегодня. Я не хочу думать о Боране, о предательстве, о том, что будет завтра. Я не хочу слушать мамины упрёки и видеть её осуждающий взгляд. Позволь мне украсть этот вечер только для нас. Пожалуйста. — Он повернул голову и посмотрел на неё. В его взгляде было столько отчаяния и надежды, столько мольбы, что она не смогла отказать. Она просто не могла.
Алья ничего не ответила, только откинулась на сиденье и закрыла глаза, доверившись ему.
Джихан завёл мотор, и они поехали не в особняк, а в сторону старого квартала, где знали один тихий отель, спрятанный от чужих глаз среди узких улочек и старых виноградников, обнесённых высокой каменной стеной.
В машине тихо играло радио. Сначала играла какая-то быстрая, раздражающая песня, но Джихан переключил на другую волну, покрутив ручку настройки. И вдруг — словно сама вселенная, сжалившись, подыгрывала им — зазвучала медленная, тягучая, почти прозрачная песня о любви. Глубокий мужской голос пел на турецком о том, как теряешь голову, как не можешь дышать без любимого человека, как весь мир сужается до двух глаз. Такие песни обычно вызывают у Джихана лишь усмешку и желание переключить, но сейчас… сейчас каждое слово отзывалось в его груди, резонировало с каждым ударом сердца, отдавалось в самых дальних уголках души.
Он взглянул на Алью. Она смотрела в окно, на проплывающие мимо фонари, но он видел, как её губы слегка дрожат, как она сжимает свои колени ладонями, пытаясь унять дрожь. Вечерний свет, уже почти ночной, сменяемый огнями города, падал на её лицо, делая его почти прозрачным, нереальным, похожим на старую фотографию.
— Алья, — тихо позвал он, боясь нарушить тишину.
Она медленно повернулась к нему. В её глазах отражались огни ночного города — маленькие, дрожащие точки.
Джихан медленно, почти боясь спугнуть этот момент, не глядя на дорогу — только краем глаза следя за ней — протянул правую руку и накрыл её ладонь, лежавшую на колене. Пальцы Альи дрогнули, как струны, но она не отстранилась. Наоборот, она медленно, осторожно переплела свои пальцы с его. Тепло разлилось по всему телу Джихана — горячая волна от руки к сердцу, от сердца к голове. Ему казалось, что он чувствует биение её пульса через эту простую связь — ладонь в ладони, как будто их сердца соединились невидимой нитью. Каждая клеточка его тела откликалась на это прикосновение электричеством.
Алья повернула голову и посмотрела на их сцепленные руки, лежащие на его колене. На её губах появилась лёгкая, почти несмелая, робкая улыбка. В её глазах блестели слёзы — не грусти, а какого-то огромного, невыносимого облегчения. Она словно впервые за много лет выдохнула, скинув с плеч тяжёлый груз. Как будто весь этот год, все эти годы она несла на плечах непомерную тяжесть одиночества и непонимания, и сейчас кто-то наконец взял её за руку и сказал: «Я с тобой. Ты не одна».
— Джихан, — прошептала она, и её голос дрожал, — у меня такое чувство, будто я всю жизнь ждала именно этого момента. — Она замолчала, сглотнула, горло перехватило. — Только этого. Твоей руки в моей.
Он поднёс её руку к своим губам и поцеловал. Нежно, долго, не отрывая глаз от дороги — только на секунду скосив взгляд вниз. Он поцеловал каждый её пальчик, один за другим, медленно, смакуя, и Алья судорожно выдохнула, чувствуя, как по телу бегут мурашки.
— Ты даже не представляешь, как долго я хотел это сделать, — сказал он, и его голос был низким, почти шёпотом. — Как много ночей я просидел в тюрьме, глядя на голую стену, и представлял себе твою руку в своей. Как я засыпал и просыпался с этим желанием. С этим единственным желанием.
Песня закончилась, наступила тишина — только шум двигателя и шин по асфальту, но они всё ещё держались за руки, и эта тишина между ними была наполнена таким теплом, что не нужны были слова. Только шум мотора, только их дыхание, только их сплетённые пальцы на его колене.
---
Отель оказался именно таким, как хотел Джихан: старые, грубые каменные стены, покрытые плющом, резные деревянные двери с массивными коваными ручками, приглушённый, янтарный свет масляных ламп на стенах и запах сухих трав и старого, благородного дерева, которое помнит не одно поколение. Внутри было тихо — ни суеты, ни громких голосов, ни лишних глаз. Только тишина и покой. Идеальное место, чтобы спрятаться от мира, от его вопросов, от его осуждения. Портье, молчаливый пожилой мужчина с усталыми, но умными глазами, которые, казалось, видели всё на свете, протянул им ключи — тяжёлые, латунные, на массивных кованых брелоках в виде виноградных гроздей.
И тут наступила та самая минута, когда оба почувствовали себя зелёными подростками на первом свидании. Та самая сладкая, томительная неловкость, которая возникает, когда два человека понимают, что сейчас они останутся наедине, и никто не нарушит эту тишину, и всё зависит только от них.
— Нам нужны… — начал Джихан и тут же запнулся, словно язык прилип к нёбу. Он посмотрел на ключи в своих руках, потом на Алью, потом на портье, потом снова на Алью.
Алья стояла рядом, нервно теребя край своей кофты — мяла ткань, крутила, разглаживала и снова мяла. Её щёки порозовели так сильно, что даже уши покраснели, а на шее выступили красные пятна. Она смотрела то на ключи, то на Джихана, то себе под ноги, то в потолок, не зная, куда деть взгляд, избегая встречаться глазами.
— Два номера? — спросила она тихо, почти шёпотом, и в её голосе прозвучал вопрос, а не утверждение. В нём было столько сомнения, столько надежды и страха одновременно, что Джихан почувствовал, как его сердце сжимается.
Джихан посмотрел на неё. Его сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь болезненным пульсом в висках, в кончиках пальцев, в каждом нервном окончании. Он хотел сказать «один», хотел сказать «один» так сильно, что рот наполнился слюной, но побоялся спугнуть её, испугать, показаться навязчивым. Он хотел сказать «два», но не мог заставить себя произнести это слово, которое казалось предательством. Слова застревали в горле, как кости. Он сглотнул, и это было слышно в тишине.
Портье, заметив их замешательство и явно развлекаясь этой сценой — на его лице заиграла едва заметная, понимающая улыбка, — кашлянул и сказал, делая вид, что оформляет бумаги:
— У нас есть два смежных номера. Дверь между ними закрыта, но… по вашему желанию можно открыть. Ключ есть у меня, или вы можете попросить. — Он сделал паузу, и это «но» повисло в воздухе, наполненное тысячью смыслов и возможностей.
Джихан посмотрел на Алью. Она смотрела на него. Никто не произносил ни слова, но их взгляды говорили слишком много. В её глазах он видел то же, что чувствовал сам: жаркое, почти болезненное желание и ледяной страх, нетерпение, которое сводит с ума, и нерешительность, которая парализует.
— Два номера, — наконец выдохнул Джихан, и его голос прозвучал хрипло, как будто он пробежал марафон. — Но смежных. — добавил он, и в этом уточнении прозвучала вся его надежда.
Алья кивнула, и этот кивок был таким быстрым, нервным и резким, что Джихан едва сдержал улыбку. Она закусила нижнюю губу — жест, который он уже успел полюбить до безумия, — и опустила глаза.
— Возьмите ключи, господа. — Портье протянул им два ключа с едва заметной, понимающей улыбкой, и его глаза сказали: «Я ничего не видел, ничего не знаю, но я за вас рад».
Джихан взял оба ключа. Один протянул Алье. Их пальцы снова встречились на холодном металле, и снова — та самая искра, то самое электричество, которое пробежало от кончиков пальцев до позвоночника, и Алья отдёрнула руку, как будто обожглась, но в глазах у неё уже плясали смешинки, а на губах застыла робкая, почти детская улыбка.
Они поднялись на второй этаж по старой, широкой, скрипучей лестнице из тёмного дуба. Каждый шаг отдавался гулким эхом в тишине, как удары сердца. У дверей они остановились. Номера были прямо напротив друг друга, разделённые узким коридором. Алья взялась за блестящую латунную ручку своей двери и посмотрела на Джихана. В коридоре горела только одна маленькая лампа, и её свет падал на её лицо.
— Спокойной ночи? — сказала она, и это прозвучало как вопрос, как приглашение, как мольба.
— Спокойной ночи, — ответил он, но ни один из них не двинулся с места.
Они смотрели друг на друга несколько бесконечных секунд, которые растянулись в вечность. Воздух между ними, казалось, вибрировал. Потом Алья, набравшись смелости, открыла свою дверь и исчезла за ней.
Номера оказались именно такими, как можно было ожидать от этого отеля, пропитанного историей. Комната Джихана: огромная, почти квадратная кровать с белоснежным, накрахмаленным бельём, пахнущим лавандой, — постель была такой высокой, что на неё нужно было почти забираться. Тяжёлые, бархатные бордовые шторы на высоких окнах, вязаное покрывало ручной работы со сложным геометрическим узором, старый, массивный деревянный шкаф из ореха, на дверцах которого были вырезаны виноградные листья, лампа с тёплым, янтарным светом на прикроватной тумбочке, сделанная из старой керосиновой лампы. На стене висела старая, выцветшая картина маслом — горный пейзаж с рекой. В углу стоял небольшой круглый столик, накрытый кружевной салфеткой, с графином воды и двумя гранёными стаканами. Пахло здесь деревом, нагретым за день солнцем, и сушёными цветами, которые лежали в маленькой вазе на подоконнике.
Комната Альи была почти такой же, как близнец, но с другой аурой. В ней пахло не лавандой, а сушёными яблоками и корицей — сладко, уютно, по-домашнему. На её кровати лежало покрывало с вышивкой — алые розы по белому льну, на подушке — маленькая шоколадка в золотой фольге, как знак внимания от отеля, и веточка сушёной лаванды. Окно выходило не на горы, а во внутренний дворик, где росли старые, корявые оливковые деревья, освещённые луной.
Алья зашла в свой номер, закрыла за собой дверь, повернула ключ в замке и прислонилась к двери спиной. Сердце выпрыгивало из груди так сильно, что она чувствовала его удары в горле, в висках, в кончиках пальцев, в животе. Она слышала, как Джихан ходит за стеной — через тонкую перегородку было слышно почти всё. Его шаги. Размеренные, тяжёлые, уверенные. Иногда они останавливались. Что он делает? Смотрит в окно? Сидит на кровати? Расстёгивает рубашку? Стоит и смотрит на дверь, соединяющую их номера?
Она подошла к маленькому столику, налила себе стакан воды из графина — руки дрожали так сильно, что вода расплёскивалась, — и выпила залпом. Вода была прохладной, но не помогла. Она налила ещё. И снова. Ничего.
Она посмотрела в зеркало в тяжёлой деревянной раме. Её щёки горели алым, глаза блестели влажным блеском, губы были припухшими после поцелуя на закате. Она провела пальцами по губам, по щекам и закрыла глаза. Она всё ещё чувствовала его вкус — горьковатый, мужской, с нотками чая и табака.
Потом она посмотрела на дверь, которая соединяла их номера. Обычная деревянная дверь, ничем не примечательная, с латунной ручкой и замочной скважиной. Закрыта. Ключ торчал с её стороны — маленький, чёрный. Она могла открыть. Или не могла? Что она скажет? Зачем она придёт?
Джихан сидел на краю своей кровати, опустив руки на колени, и смотрел на ту же самую дверь, но со своей стороны. Он снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку деревянного стула. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, потом вторую, третью, оголив шею и часть груди. Расстегнул манжеты и закатал рукава до локтей. Провёл рукой по волосам, взъерошив их так, что они стали стоять торчком. Ему было сорок с лишним лет, он был главой огромного клана, он видел смерть, предательство, кровь. Он держал в руках оружие и не боялся ничего на свете, кроме двух вещей — потери сына и страха сделать ей больно. Но сейчас он чувствовал себя мальчишкой, который боится постучать в дверь девочки, которая ему нравится. Смешно. Жалко. И так правильно.
Он усмехнулся сам себе, проводя ладонью по лицу, растирая щёки и глаза.
— Джихан Альбора, ты, блин, идиот, — прошептал он в пустоту комнаты, и голос его прозвучал глухо. — В тюрьме не боялся, а тут трясёшься, как осиновый лист.
Он встал, подошёл к той самой двери. Приложил ладонь к холодному дереву — ладонь горела, а дерево было прохладным. За дверью было тихо. Ни звука. Она там? Спит? Стоит и слушает так же, как он? Думает о нём? Он представил, как она сидит на своей кровати, обхватив колени руками, поджав ноги, и смотрит на эту же дверь с другой стороны.
Он не постучал. Не сейчас. Он вернулся на кровать, лёг на спину, закинув руки за голову, и уставился в высокий потолок с деревянными балками. Но сон не шёл. В голове было только её лицо, её улыбка, её шёпот: «Я тоже люблю тебя». Её запах, который, казалось, пропитал всю комнату, хотя она здесь никогда не была.
---
Прошло, наверное, полчаса. А может, час. Может, целая вечность. Время потеряло всякий смысл, растворилось в ожидании. Алья переоделась в светлую блузку из тонкого хлопка, которую взяла с собой на дне сумки, даже не надеясь, что она пригодится. Зачем она взяла её? Может быть, подсознательно знала, что этот момент настанет. Может быть, надеялась. Сверху, накинула мягкий, шерстяной кардиган цвета слоновой кости. Посмотрела в зеркало. Щёки всё ещё горели, но в глазах появилась твёрдая, почти отчаянная решимость.
«Просто поговорить, — сказала она себе, глядя на своё отражение. — Просто поговорить. Сказать ему то, что не сказала. Просто…»
Она не закончила мысль. Потому что знала — если она зайдёт в ту комнату, разговорами дело не кончится. И она хотела этого. Боялась этого. Но хотела больше, чем боялась. Хотела так сильно, что ноги подкашивались.
Она подошла к двери, соединяющей номера. Её рука дрожала крупной, нервной дрожью, когда она вставила ключ в замочную скважину и повернула его. Металл щёлкнул громко, резко, и в тишине ночи этот звук прозвучал как выстрел. Дверь со скрипом, медленно, нехотя открылась.
Джихан сидел на кровати, всё в той же позе, с руками за головой, и смотрел прямо на неё. Он не спал. Он ждал. Он слышал, как поворачивается ключ, как скрипит дверь, и его сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что застучало в ушах. В его глазах, когда он увидел её на пороге в лунном свете, читалось столько надежды и страха одновременно, столько желания и благоговения, что у Альи перехватило дыхание и пересохло во рту. Он выглядел растерянным, почти беззащитным — не таким, каким она привыкла его видеть: с железной маской на лице. Сейчас маска упала, и она видела настоящего Джихана.
— Привет, — сказала она тихо, почти беззвучно, одними губами.
— Привет, — ответил он хрипло, и его голос сорвался, как у подростка.
Алья сделала шаг в его комнату, потом второй, третий. Она пересекла разделявшее их пространство и остановилась у стены, у самого края ковра, не решаясь подойти ближе. Расстояние между ними было всего в несколько метров, но казалось непреодолимым, как пропасть.
— Я не могла уснуть, — сказала она, хотя и не пыталась заснуть ни секунды. Её голос дрожал. — Я думала о тебе. О нас. Я хотела… поговорить. О том, что случилось сегодня. О нас. О том, что мы сказали друг другу. О… — Она замолчала, потому что Джихан медленно встал с кровати.
Медленно, осторожно, как будто боялся спугнуть дикое, лесное животное, которое вышло на опушку, он подошёл к ней. Каждый его шаг был осторожным, рассчитанным, но в глазах горел такой огонь, что, казалось, он готов сжечь всё вокруг. Он остановился в шаге от неё, почти касаясь её грудью. Так близко, что она слышала его сбивчивое дыхание, чувствовала жар, исходящий от его тела, видела, как расширены его зрачки.
— О чём ты хочешь поговорить, Алья? — спросил он, и его голос, низкий, вибрирующий, прокатился по её коже, как горячая волна. Он пах одеколоном с нотками можжевельника и кедра, кофе, который он пил несколько часов назад, и чем-то ещё, неуловимым, глубоким, что было только его запахом — запахом мужчины, который стал ей родным.
— Я не знаю, — честно призналась она, поднимая на него глаза. В них стояли слёзы — крупные, дрожащие, готовые упасть. — Просто… я чувствую, что должна быть здесь. С тобой. Я не могу быть по ту сторону стены. Не после того, что мы сказали друг другу. Не после того, как ты сказал, что любишь меня. Я бы сошла с ума, если бы осталась там.
— Ты должна быть здесь, — повторил он, как заклинание, как молитву, наклоняясь к ней. — И я хочу, чтобы ты была здесь. Я так хочу, что это сводит меня с ума. Я не могу думать ни о чём другом. — Он протянул руку и коснулся пряди её волос, упавшей на лицо, заправил её за ухо, и его пальцы задержались на её щеке.
Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы. Слёзы облегчения, слёзы страха, слёзы того самого чувства, которое она так долго прятала, отрицала, с которым боролась, от которого убегала. А теперь оно вырвалось наружу, мощное, как половодье, и она не могла его остановить. Да и не хотела.
— Джихан, я боюсь, — прошептала она, и её голос сломался. — Я так долго была одна. Так долго. Я так долго думала, что любовь — это просто привычка, просто обязанность, просто удобство. Я вышла замуж за Борана, потому что так было нужно. Потому что так было правильно. Я делала то, что от меня ждали всю свою жизнь. А теперь… теперь я чувствую такое, чего никогда не чувствовала. И мне страшно. Мне страшно, что это исчезнет. Что я проснусь, и всё это окажется сном. Что он — реальность. А ты — сон.
Он сделал последний шаг. Теперь они стояли так близко, что она чувствовала его дыхание на своей щеке, на губах, в волосах. Его руки легли на её плечи — осторожно, почти невесомо, как крылья бабочки.
— Мне тоже страшно, — признался он, и в его глазах она увидела свою собственную боль, своё собственное отражение. — Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, как мы будем жить среди всей этой лжи и грязи, среди этих призраков. Но я знаю одно: с тобой я готов пройти через всё. Потому что ты — единственное, что имеет для меня значение. Не Альбора, не деньги, не власть. Ты. — Его голос сорвался на последнем слове, и он сглотнул.
Его рука медленно поднялась от плеча к её лицу и коснулась её щеки. Ладонь была шершавой, мозолистой, но невероятно нежной. Алья закрыла глаза, прильнула к этой руке, повернув голову, и поцеловала его ладонь. Её губы приоткрылись. Она ждала. Боялась. Хотела больше всего на свете — сейчас, в эту секунду.
И в этот момент она сделала шаг назад, чтобы сказать что-то ещё — может быть, «я тебя люблю», может быть, «поцелуй меня», — но её нога зацепилась за край толстого, старого ковра, лежавшего на полу, у которого загнулся угол. Она покачнулась, потеряла равновесие, вскрикнула — коротко, испуганно — и в следующую секунду Джихан уже держал её в своих объятиях.
Крепко. Надёжно. Так, как будто боялся, что она разобьётся вдребезги, если упадёт. Его руки — сильные, уверенные — обхватили её талию, прижимая к себе так, что между ними не осталось ни миллиметра. Она чувствовала его сердце — оно колотилось так сильно, что отдавалось в её собственной груди глухим, тяжёлым эхом.
Алья замерла, не дыша. Её руки упёрлись ему в грудь — твёрдую, горячую, живую. Ткань тонкой рубашки почти ничего не скрывала, и она чувствовала тепло его тела, каждый мускул, каждый вздох, поднимающий и опускающий его грудную клетку. Сердце Джихана билось так сильно, что она чувствовала это даже через ткань, чувствовала, как пульсирует кровь в его венах.
Они смотрели друг на друга. Время остановилось. Луна застыла в окне. Весь мир сузился до двух пар глаз, до горячего, прерывистого дыхания, которое смешивалось в одном ритме, до электрического напряжения, которое пульсировало в воздухе между ними, как перед грозой.
Алья попыталась высвободиться — чисто автоматически, из врождённой, въевшейся в кровь застенчивости, из привычки отступать, когда становилось слишком хорошо, слишком правильно, слишком страшно.
— Я… прости, я нечаянно… Я не хотела… — Она упёрлась ладонями в его грудь, пытаясь отстраниться, но её пальцы не слушались, они хотели остаться.
Но Джихан не отпустил. Наоборот, его руки сжались ещё сильнее, стальным обручем, и он прижал её к себе так, что она услышала, как скрипнули его зубы от напряжения.
— Не уходи, — сказал он. Одно слово. Короткое. Резкое. Но в нём было всё. Вся его жизнь, вся боль всех потерянных лет, всё ожидание, вся надежда, которую он похоронил, и вся любовь, которую он не смел назвать.
Пауза затянулась. Секунды тянулись как часы, как дни. В комнате было слышно только их дыхание — частое, прерывистое, почти судорожное, как у зверей после погони. Грудная клетка Джихана вздымалась, и Алья чувствовала каждый его вдох, каждый выдох, как свой собственный. Напряжение между ними достигло такого предела, такого накала, что, казалось, воздух начал искрить, плавиться, гореть.
Алья подняла глаза. В них было смятение. Желание. Страх. И — любовь. Такая огромная, что она не помещалась в ней, переполняла, давила изнутри, не оставляя места для сомнений. В её взгляде читалась мольба — не о пощаде, нет, а о том, чтобы он не отпускал, никогда, ни за что.
Она не выдержала.
Она сама потянулась к нему — резко, отчаянно, как бросаются в воду с обрыва — и поцеловала.
Это был не тот нежный, пробный поцелуй, как на закате. Этот был другим. В нём была вся её тоска по нему, все эти долгие месяцы ожидания у его дверей, вся боль, которую они пережили, и вся надежда, которая, несмотря ни на что, ещё теплилась в её сердце. В нём был крик, который она сдерживала годами — крик одиночества, непонимания, желания быть нужной.
Джихан на секунду оцепенел от неожиданности — она, такая робкая, такая сдержанная, такая правильная, сама сделала первый шаг. А потом в нём словно прорвало плотину, которую он строил годами. Он прижал её к себе так сильно, что она вскрикнула прямо в поцелуй, но этот крик утонул в его губах. Его руки скользнули по её спине, сжали талию, зарылись в её волосах, сжимая и распуская пряди. Он целовал её так, будто хотел выпить её всю, будто боялся, что если остановится, то она исчезнет, растворится в воздухе, как утренний туман.
Они целовались так, будто боялись, что если остановятся, то всё исчезнет, всё это волшебство развеется. Будто этот поцелуй мог заменить все слова, которые они не сказали за эти месяцы. Будто они могли вложить в него всю свою жизнь, всю свою боль, всю свою любовь. Их языки встретились, и это было так интимно, так правильно, так сладко, что у обоих закружилась голова.
Джихан оторвался от её губ только чтобы перевести дыхание, и даже тогда он не отпустил её, только отстранил лицо на сантиметр. Его лоб прижался к её лбу, они оба тяжело дышали, открытыми ртами, смотря друг другу в глаза. Его взгляд был тёмным, почти незнакомым — в нём горело такое животное, первобытное желание, что у Альи пересохло во рту и подкосились ноги. Он смотрел на неё — растрёпанную, с покрасневшими, припухшими, влажными губами, с глазами, полными желания и страха, и с щеками, раскрасневшимися как маков цвет.
— Алья, — прошептал он, и его голос был низким, хриплым, почти молящим, как у человека, который стоит на краю пропасти и молит о спасении. — Ты уверена? Скажи мне сейчас. Пожалуйста, скажи мне сейчас. Если ты скажешь «нет», я отступлю. Я уйду, закрою дверь и не приду. Клянусь. Но скажи мне сейчас. Потому что если ты не скажешь… если ты промолчишь… я не смогу остановиться.
Она смотрела на него. В его глазах она видела борьбу — желание и уважение, страсть и нежность, зверя и мужчину. И она поняла, что никогда ни в ком не была так уверена, как в нём в эту самую секунду.
Вместо ответа она взяла его руку — ту, что лежала на её талии — и медленно, глядя ему в глаза, положила себе на сердце. Под её блузкой, под тонкой тканью, сердце колотилось как бешеное — стучало в рёбра, отдавалось в горле, в висках, в животе, в кончиках пальцев, которые сжимали его запястье.
— Ты слышишь? — спросила она, и её голос дрожал, срывался, превращался в шёпот. — Это только для тебя. Никогда ни для кого другого. Ни для кого, Джихан. Только для тебя. Слышишь? Только для тебя.
Этого было достаточно.
Он подхватил её на руки — резко, одним движением, как перышко — она вскрикнула от неожиданности и тут же, не думая, обхватила его шею руками, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как он силён, как надёжен — и медленно, почти торжественно, с благоговением, опустил её на широкую кровать. Белоснежная, накрахмаленная простыня смялась под ними, собралась в мягкие, пушистые складки, зашуршала, как юбка балерины.
Свет от старой лампы падал на её лицо, делая его ещё более прекрасным, почти неземным. Джихан замер, просто смотря на неё, опираясь на одну руку, а другой — поглаживая её щёку. На её волосы — густые, тёмные, рассыпавшиеся по белой подушке, как река в ночи. На её глаза — огромные, влажные, которые смотрели на него с такой откровенностью, с такой доверчивостью, что у него перехватывало дыхание. На её губы — всё ещё влажные после поцелуя, приоткрытые, манящие.
Он провёл пальцами по её щеке — медленно, изучая, запоминая каждую чёрточку, — по её губам — она поцеловала его подушечки пальцев, и он замер, поражённый этой нежностью, от которой что-то перевернулось у него в груди, — потом по шее, спускаясь ниже, к ключицам. Алья вздрагивала от каждого его прикосновения, выгибалась, как струна, из-под её губ вырывались тихие, сдавленные стоны, и это сводило его с ума.
Он медленно расстегнул пуговицы на её блузке — одну за другой, не торопясь, наслаждаясь каждым мгновением, каждым звуком расстёгиваемой пуговицы. Пуговица. Её дыхание становилось всё чаще. Ещё одна. Её пальцы сжали простыню. Третья. Алья закусила губу, чтобы не закричать. Когда блузка соскользнула с её плеч, открывая нежную, бледную в свете лампы кожу, Джихан наклонился и поцеловал её ключицы. Нежно, едва касаясь губами, водя по ним кончиком языка, чувствуя солоноватый привкус её кожи. Алья выгнулась ему навстречу, тихо, протяжно застонав. Её руки гладили его плечи, его спину, вцеплялись в ткань рубашки, сминая её, пытаясь стянуть.
Он помог ей избавиться от блузки, от тонкого кружевного бюстгальтера — застёжка поддалась легко, как будто знала, что её час настал, — и когда она лежала перед ним обнажённой по пояс, с распущенными волосами, в лунном свете, он не мог отвести глаз, забыл, как дышать. Он смотрел на неё так, будто видел чудо, сошедшее с небес. Его ладони, горячие, слегка шершавые, легли на её грудь — сначала осторожно, почти боязливо, потом увереннее, сжимая, массируя. Алья застонала громче, запрокинув голову, её пальцы вцепились в его волосы, притягивая его ближе, к своей груди.
Он снимал с неё одежду медленно, благоговейно, будто изучал каждый сантиметр её тела — каждую родинку, каждый изгиб, каждую выпуклость, каждую впадинку, будто собирался нарисовать её по памяти. Алья чувствовала себя так, будто её раздевают впервые в жизни. Потому что с Бораном никогда не было так. С Бораном всё было механически, привычно, без этой дрожи в коленях, без этого желания раствориться в другом человеке, без этого чувства, что ты наконец-то вернулся домой, в единственное безопасное место на земле.
Джихан разделся сам, не торопясь, глядя ей в глаза, позволяя ей смотреть. Он хотел, чтобы она видела его всего — без одежды, без доспехов, без масок. Хотел, чтобы она знала — он не прячется, не стыдится, не боится. Его тело было покрыто шрамами — следы прошлой жизни, следы битв, следы пуль и ножей, следы огня. Шрамы на рёбрах, на плече, на животе. Алья провела по ним пальцами — медленно, нежно, будто пытаясь залечить каждую рану, — и Джихан вздрогнул всем телом, но не от боли, а от нежности этого жеста, от того, что она не спрашивала, не отворачивалась, не боялась. Просто принимала. Всё.
— Алья, — прошептал он, скользя рукой между её бёдер, раздвигая их, чувствуя, как она влажная, горячая, готовая, — скажи, если тебе будет больно. Скажи, если ты захочешь остановиться. Пожалуйста.
— Я не захочу, — ответила она, глядя ему в глаза, и её голос был твёрдым, как сталь.
Когда он вошёл в неё — медленно, осторожно, сантиметр за сантиметром, — мир перестал существовать. Исчезла комната, исчез отель, исчез город, исчезла вся вселенная. Остались только они двое.
Алья вскрикнула — не от боли, нет, от того, насколько это было правильно, насколько это было точно, насколько это было ей. Как будто две половинки одной души, разлученные тысячу лет назад, наконец соединились и срослись, и больше никогда не смогут быть разделены. Джихан замер, давая ей привыкнуть, ощущая, как её тело принимает его — тесно, влажно, горячо, — как её пальцы впиваются ему в спину, оставляя красные полосы. Он чувствовал, как она пульсирует вокруг него, как её дыхание сбивается, как сердце колотится где-то в горле.
— Джихан, — прошептала она, и в её голосе была мольба, — не останавливайся. Пожалуйста. Я умоляю тебя, не останавливайся.
Он начал двигаться. Медленно, ритмично, как прилив и отлив, с каждым толчком погружаясь в неё всё глубже, всё увереннее. Алья сжимала его плечи, её ногти впивались в кожу, её дыхание сбивалось, превращалось в протяжные, сладкие стоны. Она кусала губы, до крови, чтобы не закричать на весь отель, но Джихан наклонился и прошептал ей прямо в губы, тяжело дыша:
— Не сдерживайся. — Его голос был хриплым, властным. — Я хочу слышать тебя. Я хочу слышать каждый твой звук.
И тогда она отпустила себя.
— Ах… Джихан… да… пожалуйста… — Её стоны становились всё громче, прерывистее, отчаяннее. Она выгибалась ему навстречу, её бёдра поднимались, принимая его глубже. — Так хорошо… так хорошо…
— Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, — хрипел он, ускоряясь, чувствуя, как она сжимается вокруг него. — Как много ночей я представлял тебя под собой. Твои стоны. Твоё лицо в экстазе. Ты такая красивая сейчас, Алья. Такая красивая, такая моя…
Он наклонился и поцеловал её, впиваясь в губы, заглушая её крики. Их языки сплелись в бешеном танце, дыхание смешалось. Он чувствовал её вкус — сладкий, солёный от слёз, которые всё ещё текли по её щекам, — и пьянел от него.
— Смотри на меня, — приказал он, отрываясь от её губ. — Не закрывай глаза, Алья. Я хочу видеть твои глаза, когда ты кончишь.
Он ускорился, почти грубо, вбиваясь в неё с каждым толчком. Алья уже не могла говорить — только кричать, коротко, отрывисто, задыхаясь. Её тело напряглось, выгнулось дугой, пальцы вцепились в его спину с такой силой, что он наверняка почувствует это завтра.
— Сейчас… Джихан, я сейчас… — простонала она, и её голос сорвался.
И когда она кончила — с громким, отчаянным, почти болезненным стоном, который разнёсся по всей комнате, — её тело выгнулось дугой, как лук перед выстрелом, пальцы впились в его спину, оставляя глубокие, кровоточащие следы, внутренние мышцы сжались вокруг него в спазме. Джихан смотрел на неё — на её искажённое удовольствием лицо, на распахнутые глаза, которые смотрели прямо на него, на прикушенную губу — и это было самое прекрасное, самое эфемерное, самое желанное, что он видел в своей жизни.
Он кончил сразу после неё, погрузившись в неё как можно глубже, с криком — низким, гортанным — который заглушило её плечо, которое он целовал, впиваясь зубами, оставляя след.
Они замерли, тяжело дыша, покрытые потом, дрожащие.
— Господи… — выдохнула Алья, когда смогла говорить, и её голос был чужим. — Это было… это было невероятно.
— Тише, — прошептал он, целуя её шею, влажную от пота. — Ещё не всё.
Он не вышел из неё. Медленно, осторожно, чтобы не разъединяться, он перевернул её на бок и лёг сзади, плотно прижимаясь к её спине, грудью к её лопаткам, бёдрами к её ягодицам. Его рука скользнула под её бедро, приподнимая ногу, чтобы войти под другим углом, глубже, острее. Так было интимнее, теснее, как будто они стали одним целым. Он двигался медленно, лениво, ритмично, одной рукой массируя её грудь, сжимая и отпуская, другой — спускаясь ниже, к клитору, рисуя круги, дразня.
Алья выгибалась в его руках, тихо, по-кошачьи постанывая, прижимаясь к нему всё теснее, чувствуя его горячее дыхание на своей шее.
— Джихан… это так… я чувствую тебя всего… — шептала она, запрокидывая голову ему на плечо, открывая шею для его поцелуев.
Он целовал её шею, плечи, покусывал мочку уха, шептал ей на ухо что-то бессвязное, грязное, нежное — всё сразу.
— Ты моя, — шептал он, ускоряясь. — Ты слышишь? Только моя. Никогда, никогда не отпущу.
Он ускорился, и Алья кончила снова — тихо, дрожа всем телом, как осиновый лист на ветру, выгибаясь в его руках. Он последовал за ней через несколько секунд, прижав её к себе так сильно, что, казалось, хотел сломать её рёбра.
— Я люблю тебя, — прошептала она, оборачиваясь, чтобы поцеловать его в уголок губ.
— Я люблю тебя больше, — ответил он, целуя её в ответ.
Он вышел из неё, и Алья тихо всхлипнула от потери. Он сел на кровать, прислонившись спиной к резному деревянному изголовью, и посадил её к себе на колени, лицом к нему. Алья обхватила его ногами за талию, чувствуя, как его член упирается ей в живот, и медленно, наслаждаясь каждым мгновением, опустилась на него.
Оба застонали от этого движения — глубокого, полного, как первый глоток воды после долгой жажды.
Он придерживал её за бёдра, помогая двигаться вверх-вниз, вверх-вниз, а Алья сама задавала темп — то быстрее, почти неистово, срываясь на крик, то медленнее, чувственно, наслаждаясь каждым толчком, наклоняясь к нему для долгих, тягучих поцелуев. Их груди соприкасались, и это сводило с ума. Джихан смотрел на неё снизу вверх — растрёпанную, с раскрасневшимся лицом, с прикушенной губой, с глазами, полными слёз и удовольствия.
— Ты богиня, — прошептал он, задыхаясь. — Самая красивая женщина на свете.
Алья улыбнулась сквозь слёзы и стоны, чувствуя, как внутри неё что-то нарастает, как снежный ком.
— Не говори так… я сейчас расплачусь… — выдохнула она, сжимаясь вокруг него.
— Плачь, — сказал он, хватая её за ягодицы и ускоряя её движение, чувствуя, что сам уже на грани. — Но не останавливайся.
Она кончила третьей — резко, сильно, как взрыв, вскрикнув и упав ему на плечо, царапая его спину. Он поймал её, обхватил за талию, прижимая к себе, и сделал ещё несколько сильных, глубоких толчков, прежде чем кончить сам, с глухим, протяжным стоном, крепко прижимая её к себе и утыкаясь лицом в её волосы.
Они сидели так долго, всё ещё соединённые, тяжело дыша, покрытые потом и невероятно, бесконечно счастливые. Абсолютно, всецело счастливые.
---
Уже давно стемнело. Луна поднялась высоко и светила прямо в окно, заливая комнату серебристым, почти магическим светом. За окном горели звёзды — яркие, чистые, как в детстве, которых не видно в городе, в этом забытом богом месте они были видны все, как на ладони. Свет от лампы, которую они так и не потушили, отбрасывал мягкие, танцующие тени на стены и потолок, создавая уют, какого не было нигде.
Алья лежала обнажённая на его груди, её голова покоилась в маленькой, идеально подходящей ей ямочке между его плечом и ключицей. Её волосы рассыпались по его коже, по его груди, по его плечам, и Джихан лениво, задумчиво перебирал их, наматывая тёмные пряди на палец и отпуская, слушая, как тихо, шурша, они падают обратно на подушку. Его другая рука медленно, неторопливо, по-хозяйски двигалась по её спине — от самой поясницы, где позвоночник уходил в копчик, до шеи, где начинались мягкие, пушистые волоски, и обратно, и обратно. Он не просто гладил её: он слегка царапал её спину кончиками ногтей, едва ощутимо, как кошка, выпускающая когти, и от этого по всему телу Альи бежали мурашки, разбегались по рукам, по ногам, по животу. Она прижималась к нему всё теснее, как счастливый, мурлыкающий котёнок, который нашёл наконец своё тёплое, родное место, своё убежище. Её дыхание было ровным, но время от времени она вздыхала — глубоко, полной грудью, умиротворённо, и эти вздохи отдавались теплом на его коже.
Они молчали. Но это было то молчание, которое бывает только у безумно влюблённых — когда слова не нужны, потому что тела уже всё сказали, когда тишина говорит громче любых фраз, когда пауза между вздохами длиннее самой жизни.
Джихан смотрел в потолок, но видел только её — её профиль, её ресницы, её губы, чуть приоткрытые во сне. И он не мог поверить, что она здесь. Что это происходит на самом деле. Что она лежит на его груди — живая, тёплая, настоящая, — что её рука обнимает его за талию, что её дыхание согревает его кожу. Он столько ночей провёл в тюрьме — холодных, пустых, бетонных, — где единственным светом были воспоминания о ней, единственным теплом — её имя, которое он шептал в темноту. Он представлял её лицо, её голос, её руки, её смех. Он представлял, как она будет лежать рядом с ним, в одной постели. Миллион раз представлял, в тысяче разных вариантов. Но реальность превзошла все его мечты, все его фантазии, все его самые смелые надежды. Она была реальной. Тёплой. Живой. И она была его.
— Алья, — тихо позвал он, боясь нарушить эту хрупкую, волшебную тишину, боясь, что она исчезнет, если он скажет слишком громко.
— М-м? — Она не открыла глаза, только прижалась носом к его груди, сильнее, глубже, вдыхая его запах, вбирая его в себя, запоминая навсегда.
— Я столько ночей мечтал об этом, — сказал он, и его голос был хриплым, низким, пропитанным эмоциями, от которых он сам не ожидал. — В тюрьме. На холодном полу, когда не мог уснуть от боли в спине. Я закрывал глаза и представлял, как ты лежишь на моей груди. Твои волосы у меня на руке. Твоё дыхание. Твоё тепло. Я представлял это так часто, каждую ночь, по несколько раз, что почти поверил, что это никогда не случится. Что это наказание, насмешка судьбы — дать мне такую мечту и никогда не дать ей сбыться. — Он замолчал, сглотнул, чувствуя, как горло сдавило спазмом. — И вот ты здесь. — Он покачал головой, не веря своим глазам. — Я не могу поверить, что ты так легко лежишь и обнимаешь меня. Что ты прижимаешься ко мне… как счастливый котёнок.
Алья открыла глаза — медленно, лениво, как просыпающаяся кошка — и подняла на него сонный, но очень ясный взгляд. В них стояли слёзы, но она улыбалась — широко, искренне, тепло.
— Я и есть твой счастливый котёнок, — прошептала она и поцеловала его в грудь, прямо над сердцем, долгим, влажным поцелуем. — Мур.
Джихан рассмеялся — тихо, раскатисто, свободно, и этот смех, низкий, вибрирующий, отдался в его груди, и Алья почувствовала это всем телом, каждой клеточкой. Она прижалась ухом к его груди и слушала, как внутри него, глубоко, рождается этот смех, как он поднимается по горлу, как вырывается наружу. Это был самый прекрасный звук в её жизни.
— Ты даже не представляешь, как я ждал, чтобы услышать этот звук, — сказал он, наматывая прядь её волос на палец. — Твой голос. Твои шутки. Я готов слушать это вечность.
— А ты не представляешь, как я боялась, что никогда не услышу твоего смеха, — ответила она, проводя пальцем по его груди, по тёмным волоскам. — В последние месяцы, до тюрьмы, ты так редко смеялся. Ты всё время был таким напряжённым, хмурым, злым. Я думала, что забыла, как это звучит. Я боялась, что ты разучился смеяться.
— Теперь будешь слышать часто, — пообещал он, и в его голосе была такая уверенность, что она поверила безоговорочно. — Если ты будешь рядом. Только если ты будешь рядом.
Она провела кончиком пальца по его губам — по верхней, по нижней, по уголкам, которые всё ещё хранили улыбку.
— Я никуда не уйду, Джихан. — Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде была такая серьёзность, что он перестал дышать. — Даже если ты прогонишь. Даже если будешь кричать на меня. Даже если скажешь, что я тебе не нужна. Я не уйду. Ты застрял со мной навсегда.
— Не прогоню. — Он поймал её палец губами и поцеловал, медленно, нежно. — Никогда. Даже если ты сама захочешь уйти, я не отпущу.
Она опустила голову обратно на его грудь, устраиваясь поудобнее, и замолчала на минуту, наслаждаясь тишиной, теплом, его руками — одна продолжала перебирать её волосы, распутывая узелки, поглаживая голову, массируя затылок, другая — медленно гладила спину, иногда слегка почесывая, царапая, заставляя её довольно жмуриться и прижиматься ближе. Это было лучшее ощущение в мире — его руки на её коже.
— Знаешь, — начала она снова, тихо, задумчиво, почти шёпотом, тыкая пальцем в его грудь, рисуя невидимые узоры, — я только сейчас поняла одну вещь. И мне кажется, я должна сказать тебе это. Пока мы здесь, пока я не передумала.
— Какую? — Он продолжал гладить её, не прерываясь, боясь, что если остановится, то она замолчит и не скажет.
Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. В её взгляде была печаль — глубокая, взрослая, прожитая — но не горечь. Принятие. Освобождение.
— Боран никогда не был моим мужем по-настоящему. — Она вздохнула, и этот вздох был долгим, как будто она выдыхала всё, что копила годами. — Потому что я не знала его. Совсем. Я жила с незнакомцем — красивым, вежливым, правильным, но незнакомцем. Делила с ним постель, еду, заботы, родила ему сына, доверяла ему свою жизнь… но я не знала, кто он на самом деле. Что у него в голове. Что он делает по ночам, когда я сплю. С кем встречается. В какие грязные игры играет. — Она горько усмехнулась, проведя пальцем по шраму у него на ребре. — Может быть, поэтому мне было так легко… отпустить его. Когда его не стало, я плакала. Конечно, я плакала. Но я плакала не по нему. Я плакала по тому, кем, как я думала, он был. По иллюзии. По тому образу, который я сама создала в своей голове. По тому, чего никогда не существовало.
Джихан молчал. Он не перебивал, не комментировал, не пытался её утешить. Он знал, что сейчас нужно только слушать. И продолжать гладить её — медленно, нежно, успокаивающе.
— А ты, — продолжила Алья, поднося свободную руку к его лицу, проводя пальцами по щеке, по скуле, по губам, по шраму на подбородке, — я знаю тебя всего несколько месяцев. Несколько! А мне кажется, что я знала тебя всю жизнь. Все сорок лет. Может быть, потому что ты никогда не притворялся со мной. Ты не был идеальным. Ты злился, кричал, ошибался, угрожал, был грубым и невыносимым. — Она улыбнулась. — Но ты был настоящим. Ты не носил маску. И за это я… я полюбила тебя. — Она сглотнула, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. — Ты — моя первая любовь, Джихан. Настоящая. Та, которую я никогда не испытывала. Я не знала, что так бывает. Что сердце может болеть от счастья. Что от одного взгляда может кружиться голова. Что прикосновение может согревать даже в самую холодную ночь. Что можно хотеть человека так, что забываешь, как дышать.
Джихан смутился. Он слегка отвёл взгляд, смущённый такой откровенностью, такой правдой, которую не ожидал услышать. И улыбнулся — той самой своей редкой, тёплой, почти застенчивой улыбкой, которая появлялась только рядом с ней и больше ни с кем. Он провёл рукой по затылку — жест, который он всегда делал, когда чувствовал себя неловко, как мальчишка.
— Алья, я… — Он вздохнул, подбирая слова, которые давались с трудом. — Я не могу сказать того же. Это было бы неправдой. И я не хочу начинать наши отношения — то, что у нас есть — с лжи. Я поклялся себе, что с тобой у меня не будет лжи.
— Я знаю, — тихо сказала она, и в её глазах не было ревности, только понимание. — Мерьем.
Он удивлённо поднял бровь.
— Я не слепая, Джихан. И не глупая. — Она усмехнулась. — Я вижу, как ты смотришь на некоторые вещи. Как иногда в твоём взгляде появляется тень, когда ты проходишь мимо определённых мест в особняке. Я знаю, что была кто-то до меня. И это нормально.
Он кивнул, сжимая её руку, переплетая пальцы.
— Мерьем была моей первой любовью, — сказал он тихо, глядя куда-то в сторону, в стену, в прошлое. — Я любил её так, как умел в свои двадцать. Это была другая любовь — юная, наивная, обжигающая, глупая. Она… она разбила моё сердце. Вытоптала его. И я думал, что после неё я больше никогда никого не полюблю. Что моё сердце умерло. — Он замолчал, чувствуя, как её палец гладит его ладонь. — Но потом появилась ты.
Алья не отвела взгляда. Она смотрела на него в упор, и в её глазах было только принятие. Без тени обиды или ревности.
— Ты — моя последняя любовь, Алья, — сказал он, поворачиваясь к ней и беря её лицо в свои ладони, заставляя смотреть на него. — Та, которую я уже не смогу оставить. Даже если всё рухнет, даже если небо упадёт на землю — я буду искать тебя в руинах, разгребать камни голыми руками. Ты — конец моего пути. Точка, в которой я хочу остановиться. И я благодарен судьбе, что она привела меня к тебе. — Он усмехнулся. — Хотя сначала я думал, что ты — моё самое большое наказание. Моя кара за все грехи.
Она рассмеялась — звонко, чисто, от души, запрокинув голову. Её смех отразился от стен, и комната наполнилась светом.
— А теперь? — спросила она, сверкая глазами.
— Теперь я знаю, что ты — моё самое большое благословение. — Он поцеловал её в лоб — долгий, тёплый поцелуй, от которого у неё защипало в глазах. — Ты — моя награда за все эти годы. За всю боль, за все потери, за всю кровь. Ты — причина, по которой я всё ещё здесь, а не сгнил в какой-нибудь канаве.
Алья улыбнулась сквозь слёзы — слёзы счастья, облегчения, любви. Она прижалась губами к его груди, поцеловала, потом поднялась и поцеловала его в губы. Нежно, долго, смакуя, чувствуя, как его губы — мягкие, тёплые — отвечают.
— Тогда, — прошептала она, — давай сделаем так, чтобы этот конец был счастливым. Самый счастливый конец из всех возможных.
Она поцеловала его снова. И снова. И снова. Короткие, лёгкие, воздушные поцелуи — в уголки губ, в щёки, в нос, в подбородок, в закрытые веки. Джихан сначала замер, поражённый этой лавиной нежности, а потом рассмеялся — тихо, счастливо, уютно.
— Ты меня зацелуешь до смерти, — сказал он, перехватывая её лицо и удерживая на расстоянии.
— Хорошая смерть, — ответила она, чмокая его в подбородок, потому что он не давал добраться до губ.
— Лучшая, — согласился он.
Он обнял её, прижал к себе, укрывая пуховым одеялом, которое пахло лавандой и сном. Алья свернулась калачиком у него на груди, поджав ноги, её голова снова оказалась в том самом, ставшем уже родным месте — между плечом и ключицей, которое, казалось, было создано специально для неё. Её рука легла на его живот, пальцы лениво, сонно водили по его коже, рисуя круги.
Джихан продолжал гладить её по спине — медленно, убаюкивающе. Его другая рука перебирала её волосы, распутывая узелки, массируя кожу головы, гладя от макушки до кончиков.
— Джихан, — сонно, еле ворочая языком, пробормотала она.
— М-м? — Он поцеловал её в макушку, вдыхая запах её волос.
— Ты будешь здесь, когда я проснусь? — Её голос был детским, беззащитным.
— Я буду здесь. — Он поцеловал её снова. — Всегда.
— Обещаешь? — Она подняла на него сонные, слипающиеся глаза.
— Обещаю. — Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде была клятва. — Клянусь тебе.
Она улыбнулась — последний раз перед тем, как глаза закрылись, утонув в тяжёлых, бархатных веках. Её дыхание стало ровным, глубоким, спокойным. Она уснула, прижимаясь к нему всем телом, как будто боялась потерять даже во сне, как будто хотела врасти в него, стать его частью.
Джихан смотрел на неё ещё долго. На её спокойное, умиротворённое лицо. На пушистые, длинные ресницы, которые чуть подрагивали во сне, как крылья бабочки. На губы, сложенные в лёгкую, счастливую улыбку. На разметавшиеся по подушке волосы. Он смотрел на неё и не мог поверить, что это происходит на самом деле. Не мог надышаться, не мог насмотреться.
Он поцеловал её в лоб — легко, почти невесомо, чтобы не разбудить.
— Сладких снов, моя любовь, — прошептал он ей в волосы. — Сладких снов, моя жизнь.
И наконец закрыл глаза, чувствуя, как её тепло разливается по всему его телу, как её сердце бьётся в унисон с его сердцем в медленном, убаюкивающем ритме, как дыхание становится общим, как они становятся одним целым — не только телом, но и душой.
За окном горели звёзды. Луна светила в окно, заливая их серебром. Первая весенняя ночь обещала быть тёплой, долгой и очень, очень доброй.
Они заснули в объятиях друг друга — усталые, разбитые, счастливые, наконец-то целые, наконец-то дома. И ничто в мире, никакая сила, никакой враг, никакая ложь не могли нарушить эту тишину, это счастье, этот покой.
---
Знаю, получилось длинно. Даже очень. Я немного увлёклась, но честно — эту главу я хотела написать именно так. Без спешки, без сжатых сцен. Так, как видела её сама. Простите за долгое отсутствие этого фанфика.
Как вам такой формат? Жду комментарии 😘
Увидимся в следующей главе. Надеюсь, уже скоро.🫣
