Обороты

      Семь дней после возвращения из Барселоны превратились для Бакуго в медленное погружение в своеобразный ад — не тот, где терзают болью, а тот, где пытка исходит из тишины. Монотонной тишины, раздающейся гулким эхом несказанных слов и нерешённых вопросов. Его жизнь словно разделилась на две реальности. В одной он был Кацуки Бакуго, пилотом команды "Вулкан", сражающимся за чемпионский титул. Он оттачивал своё мастерство на симуляторах, вместе с инженерами доводил до идеала мотоцикл для предстоящего этапа в Арагоне, участвовал в пресс-конференциях, где сдержанно отшучивался на вопросы о «нестабильных результатах» и «психологическом давлении». Всё шло по отработанной схеме — чётко, хладнокровно, с почти автоматической эффективностью. В другой реальности он был просто Кацуки — растерянным, напуганным двадцатичетырёхлетним парнем, ночами просыпающимся ровно в три часа утра от одного и того же кошмара. Во сне он стоял на пустом подиуме под холодным ливнем, сжимая в руках трофей. Но трофей был пустым, словно бесполезная скорлупа. Когда он поднимал его над головой, изнутри начинала струиться ледяная вода, заливая глаза, заполняя рот, проникая до костей. В толпе вокруг не было радостных лиц болельщиков — только одно лицо. Лицо Киришимы. Оно не смотрело на него гневно или обвиняюще. Оно было пустым. Пустым и равнодушным, как будто видело не его, а что-то другое — более значимое. И это холодное безразличие пугало больше самой ненависти. Каждую ночь он приходил в себя с застрявшим в горле криком, бешено колотящимся в груди сердцем и липким холодным потом на теле. И так до самого утра он лежал в темноте, устремив взгляд в безмолвный потолок, ощущая, как тишина заполняет комнату и медленно обвивает его тело плотным саваном. Он не звонил Киришиме. Не писал. Не приходил к нему. Киришима тоже не пытался сделать первый шаг. После той ночи в Барселоне, после признаний и слёз, между ними возникло хрупкое перемирие, словно тонкая нить, которая удерживалась на молчаливом соглашении: пока сезон не завершён, они остаются коллегами. Всё остальное — неопределённо, сомнительно, буквально подвешено в воздухе под тяжестью вопроса, нависшего над ними, как дамоклов меч. Однако полностью избегать Киришиму было невозможно. Их работа требовала постоянного пересечения: стеклянный штаб команды «Вулкан» на окраине Милана ежедневно становился общей территорией. Ровно в девять утра Бакуго заходил в зону анализа данных. Там Киришима всегда уже был — за своим неизменным местом, сосредоточенно следя за мониторами, с наушниками на голове. Их взаимодействие ограничивалось сухими формальными фразами, короткими кивками. Утренние данные по температурным режимам шин в Арагоне готовы. Скинул тебе на планшет. Понял. Будет время — посмотрю. По двигателю новости от инженеров. На тестах в четверг хотят попробовать новую карту впрыска. Хорошо. Дай знать, когда будут результаты. На этом всё. Никаких личных моментов, никаких лишних взглядов. Киришима оставался учтивым, собранным и профессиональным, совершенно недоступным. А Бакуго всё чаще ловил себя на том, что незаметно наблюдает за ним: как он машинально поправляет волосы во время сосредоточенной работы; как слегка прикусывает губу, изучая очередной запутанный график; как смеётся на шутку одного из инженеров — негромко, сдержанно, но искренним и тёплым смехом, который звучал для него слишком редко. Каждый раз эта улыбка, не предназначенная ему, вызывала внутри Бакуго что-то тягостное и ледяное. Сковывающее, как тяжёлый камень в груди.

***

      Ситуацию осложнял отец. Масару Бакуго, не улетевший после встречи в Барселоне, обосновался в Милане. Он остановился в роскошном отеле в центре города и с хладнокровной настойчивостью принялся воздействовать на сына. Их утренние встречи проходили за завтраком, обычно в дорогих, полупустых ресторанах. За соседними столами сидели преимущественно такие же, как Масару, — люди в идеально скроенных костюмах с непроницаемыми выражениями лиц и взглядом, сосредоточенным на подсчёте прибыли. Отец, разрезая безупречно свежий круассан, говорил спокойно и точно: — «Ямаха» ожидают ответа. Но у них нет намерения ждать вечно. У них есть другие кандидаты. Бакуго угрюмо водил вилкой по тарелке с омлетом, который так и остался нетронутым. — Я уже сказал, что мне нужно время, — буркнул он. Отец, не приняв возражений, продолжил: — Время — это то, чего у тебя нет. Пока ты размышляешь, твои конкуренты работают: они тренируются, подписывают контракты, действуют. Возьми хотя бы Вилара — он уже заключил предварительное соглашение с «Дукати» на следующие три сезона. Тридцать пять миллионов. Ты действительно хочешь остаться позади? Молчание Бакуго выдавало, как ему ненавистны такие разговоры. Особенно то, как упоминания соперников заставляли его чувствовать себя уязвимым. Но хуже всего было то, что это подспудно действовало. — А ещё есть вопрос твоего стратега, — сдержанно добавил Масару, делая глоток кофе. — «Ямаха» провела своё расследование. Его репутация опасна. Это замедленная мина. Стоит журналистам немного глубже покопаться в трёхлетней давности, и последствия падут не только на него, но и на тебя. Хочешь, чтобы твоё имя было связано со скандалами? Бакуго не сдержался: — Он не виноват! Голос прозвучал громче, чем хотелось. А ведь он поклялся сохранять спокойствие. Масару лишь слегка наклонил голову: — Неважно, виноват он или нет. Важно только восприятие остальных. И «Ямаха» чётко обозначили свою позицию. Они предлагают тебе возможность начать с чистого листа, Кацуки. Без лишнего груза. Без балласта. Слово «балласт» резануло, словно сильная пощёчина. Бакуго бросил острый взгляд на отца. — Он не балласт. Он лучший стратег в этом спорте. — Возможно. Но он не единственный. «Ямаха» готова предоставить тебе целую команду первоклассных аналитиков, людей с безупречной репутацией. Почему рисковать? Потому, что ни эти «аналитики», ни кто-либо ещё не будут знать, как он дышит, какие у него инстинкты, страхи, ярость. Не поймут его так, не прочтут его взгляд через весь паддок и не осознают, что он означает. Не поцелуют его в темноте, когда кажется, что всё вокруг рушится. Но Бакуго не смог сказать это отцу. Не хотел. Потому что такие слова означали бы не только признание в личных связях — они стали бы признанием слабости. А слабость была единственным грехом, который Масару Бакуго никогда не простил бы. — Дай мне время до конца сезона, — ответил он, смотря в окно на затянутое серое небо Милана. — Я обязан выиграть этот чемпионат. Для команды. Для... себя. — Чемпионат, — с лёгким пренебрежением повторил отец, будто речь шла о школьных соревнованиях. — Ты можешь выиграть десятки чемпионатов с «Ямахой». С «Вулканом» ты борешься за один. Где логика? Логики здесь не было. Был лишь долг. Долг не перед отцом и даже не перед «Ямахой». Перед Айдзавой, который поверил в него, когда все сомневались. Перед механиками, которые отдавали ночи, чтобы его байк был идеальным. Перед Киришимой... перед Эйджиро, который вложил в него не только своё мастерство, но и фрагменты своей израненной души. — Я приму решение после гонки в Арагоне, — уверенно заявил Бакуго, поднимаясь из-за стола. — Не ранее. Масару окинул его долгим, пронзительно холодным взглядом. В голубых глазах не отражалось ни негодование, ни разочарование. Только сухая, безжизненная констатация: сын допускает ошибку. — Делай как знаешь. Но помни: эмоции — худшие советчики в делах. А спорт, сын, это прежде всего бизнес. Бакуго шагнул за порог ресторана, даже не обернувшись. Ледяной осенний ветер хлестал его лицо, но он был благодарен этому холоду. Он прояснял мысли, будто стирал навязчивую сладость элитного кофе и ложную приторность отцовских слов. Он брёл по улице, не имея ясного представления, куда держит путь. Милан бурлил вокруг: рев автомобилей, выкрики торговцев, веселая болтовня туристов. Чужой город. Чужая реальность. Порой ему казалось, что собственной жизни у него совсем нет. Лишь бесконечная череда гонок, мотоциклов, цифр и тренировок. А теперь ещё этот мучительный выбор, рвущий его изнутри. Достав телефон из кармана, он открыл чат с Киришимой. Последнее сообщение датировалось пятью днями назад: сдержанное и сухое — «Отправляю новый разбор траекторий для сектора 2 в Арагоне». Он начал писать: «Можем поговорить?» Тут же стер. «Как ты?» Опять удалил. «Мне нужно тебя увидеть». Вновь стёр. В итоге отправил простое: «Есть новые данные по аэродинамике от инженеров?» Ответ пришёл почти сразу: «Да. Отправляю. Встреча в 15:00 в конференц-зале, обсуждаем всё». Безэмоционально и чётко. Как будто ничего между ними не случалось. Как если бы той ночи, тех слёз и всех признаний никогда не было — лишь исчезнувший мираж, растворившийся с первыми лучами утра. Бакуго судорожно сглотнул, засунул телефон в карман и пошёл к штабу. У него было ещё три часа до встречи. Три часа, чтобы попытаться собрать себя в кучу и стать тем, кем он должен был быть: Кацуки Бакуго, пилотом. А не Кацуки, потерянным человеком, который любит того, кого, возможно, придётся потерять.

***

      Обстановка в конференц-зале была наэлектризована, словно струной натянута. За длинным металлическим столом собрались ключевые фигуры: Айзава, руководящий инженер проекта, несколько специалистов по аэродинамике, а также пилоты — Киришима и Бакуго. Тема обсуждения не оставляла места для отвлечений: необходимо было принять решение о последних изменениях в дизайне гоночного мотоцикла. Новый байк готовился к битве на трассе Арагон в Испании, славящейся своим сложным характером — длинные, скоростные прямые сменяются внезапными слепыми поворотами, требующими филигранного мастерства от гонщиков. Один из инженеров деловито выступал перед собравшимися, показывая на большом экране графики и технические выкладки. Он выделил главное: установленное на прототипе антикрыло обеспечивало улучшенную прижимную силу на высоких скоростях, увеличивая этот показатель на семь процентов. Однако обратной стороной нововведения стало усиленное аэродинамическое сопротивление на прямых участках, что приводило к потере скорости — целых пять километров в час на ключевой прямой. Когда инженер закончил объяснения, Бакуго незамедлительно высказал своё мнение. Его тон был резким, как удар молнии: — Это неприемлемо. Главная прямая в Арагоне — стратегически важное место. Если мы потеряем там скорость, то «Ямаха» и «Дукати» уйдут вперёд ещё до первой точки торможения. Инженер попытался привести контраргумент: — Но зато стабильность в поворотах... — Я спокойно справлюсь со стабильностью без вашей дополнительной прижимной силы, — резко перебил его Бакуго. — Просто предоставьте мне скорость. Всё остальное я доведу сам. После этих слов воцарилось напряжённое молчание. Взгляды присутствующих поочерёдно обратились к Айзаве, который сохранял загадочное спокойствие и задумчиво выпускал клубы ароматного пара из своей электронной сигареты. Пауза затягивалась, прежде чем он, наконец, лениво спросил у молчавшего до этого Киришимы: — А ты что думаешь, Эйджиро? Киришима сидел прямо напротив Бакуго, его взгляд был сосредоточен на планшете. Он изучал данные симуляций с сосредоточенным выражением лица. Голос его, спокойный и безэмоциональный, прозвучал скорее аналитически, чем эмоционально. — По результатам моделирования ясно одно: новое антикрыло действительно даёт преимущество. Средняя выгода составляет 0.3 секунды на круге благодаря более высокой скорости в третьем секторе трассы с его затяжными быстрыми поворотами. С другой стороны, потеря времени на прямых — 0.15 секунды. Таким образом, итоговая чистая выгода составляет примерно 0.15 секунды за круг. Киришима продолжил немного медленнее, договаривая фразу так, как будто взвешивал каждое слово: — Однако это справедливо лишь в идеальных условиях. Если температурные показатели снизятся или появятся сильные порывы ветра, то мы рискуем утратить весь этот выигрыш. Ситуация может оказаться нестабильной. При этих расчетах Киришима выглядел абсолютно собранным и сосредоточенным, без малейшего намёка на то, что выдвигаемая гипотеза может поставить под угрозу результаты его партнёра не только по команде, но и за пределами трека. — Да, риск несомненно присутствует, — добавил он после недолгой паузы. — Но потенциальная выгода тоже очевидна. Всё упирается в один вопрос: насколько Кацуки уверен в своей способности выдерживать управление мотоциклом с уменьшенной прижимной силой на прямых отрезках трассы. Зал снова погрузился в тишину. Все знали: возвращать слово Бакуго означало разжечь настоящий спор. А пока напряжение сокрушительно давило даже воздух в комнате. Все взгляды вновь обратились к Бакуго. Он всем своим существом ощущал пристальный, оценивающий взгляд Киришимы. Это был не взгляд друга или любовника, а выверенная, холодная оценка стратега, рассматривающего инструмент. — Я уверен, — сказал Бакуго, глядя прямо в пронизывающие его тёмно-красные глаза. — Давайте мне эту настройку. Киришима лишь коротко кивнул, делая отметки на своём планшете. — Отлично. Есть предложение: сделаем антикрыло регулируемым. Тогда пилот сможет изменять угол в ограниченных пределах прямо во время гонки, адаптируясь к условиям. — Это увеличит сложность конструкции и добавит веса, — тут же возразил главный инженер. — Верно, но зато обеспечит гибкость, — не замедлил парировать Киришима. — Мы можем позволить добавить двести грамм. Зато Кацуки будет решать сам: стабилизация или скорость — что важнее в конкретный момент. Айзава глубоко затянулся очередной порцией дыма. — Делайте, как сказал Эйджиро. Регулируемое антикрыло. А ты, Кацуки, готовься. В гонке будет больше работы: тебе придётся не только фокусироваться на дороге, но и следить за настройками. — Справлюсь, — коротко бросил Бакуго. Встреча подошла к концу. Участники начали расходиться, но Бакуго задержался, надеясь застать Киришиму наедине. Он всё ещё лелеял слабую надежду, что они смогут поговорить. Однако Киришима быстро собрал свои вещи и направился к выходу, даже не взглянув в его сторону. — Эй, — не выдержав молчания, окликнул Бакуго. Киришима замер у дверей, обернулся. Его выражение оставалось спокойным: ни намёка на эмоции, только сдержанность и деловой тон. — Что-то случилось? — Может... может, выпьем кофе? Обсудим детали? — Бакуго сам слышал неестественность в собственном голосе. — Все детали будут в отчёте, который я пришлю через час, — ответил Киришима после короткой паузы. — Если останутся вопросы, напиши. А сейчас мне нужно на совещание с телеметрическим отделом. И вот он медленно поднялся, оставляя за собой пустоту конференц-зала, где теперь царила тишина, пропитанная тягучей тяжестью невысказанных слов. Бакуго остался один на один с этим подавляющим, гулким чувством, которое, словно волна, окутывало его грудь. Чувство это было нестерпимо – не бурное как вспышки гнева, не обжигающее, как боль утраты, а холодное и отстранённое. Это было равнодушие. Леденящее своей формой, идеально профессиональное, тщательно вежливое, но пугающе безжизненное. Напряжённое молчание жестоко намекало, что всё, что когда-то связывало их, растворилось без следа, оставив лишь пустоту. Словно для Киришимы он стал лишь очередной единицей – ещё одним пилотом с набором данных для анализов, ничем более значимым. Но самое страшное для него было осознание того, что Киришима делал это сознательно. Зная его годы, стиль и принципы, Бакуго понимал: этот человек не был способен на такие резкие перемены без причины. Нет, это была не вспышка эмоций или обрыв дружбы в гневе. Киришима выстраивал между ними барьер – прочный, высокий, построенный не из ярости, а из страха перед неизбежным. Он защищался заранее от удара судьбы, который предчувствовал всем нутром, и совершал осознанный выбор: отдалиться первым. Бакуго разрывался от противоречий. В сердце бурлил протест: он рвался в отдел телеметрии, чтобы ворваться туда, схватить Киришиму за плечи и встряхнуть его так сильно, чтобы тот наконец-то разглядел эмоции в его глазах. Чтобы тот перестал прятаться за этим холодным профессионализмом и взглянул на него искренне, по-настоящему. Тем не менее, что-то глубоко внутри останавливало его. Голос разума – тот самый строгий голос отца, которого он всегда слушал через зубы – внезапно заставил его признать правоту Киришимы. Да, так будет легче. Не только Киришиме, но и ему самому. Латать рану больнее, чем предотвратить её. Скрепя сердце и стиснув зубы до боли в челюсти, он вышел из конференц-зала томящим шагом и направился в спортзал – единственное место, где ему давали законное право сбрасывать накал эмоций через физическую боль. Там его всегда ждала беговая дорожка – первая помощница в борьбе с бесконтрольными вспышками гнева. Настроив её на максимальную скорость, он запустил механизм и побежал изо всех сил. Его ноги ритмом молотили по гладкой поверхности ленты; лёгкие казались объятыми пламенем; сердце буквально стучало в такт гулу тренажёра. Шаг за шагом он выбегал свой гнев и отчаяние до тех пор, пока перед глазами не начала плыть темнота. А когда мышцы будто взвыли от боли и больше не могли подчиняться разуму – он остановился. Физическая усталость пробила важный барьер. Она принесла с собой временное облегчение – тяжёлое дыхание и жжение в теле перебили на мгновение ту тупую внутреннюю боль, которая не давала ни дышать полной грудью, ни мыслить ясно последние часы. Да, эти муки были целительными. По крайней мере сейчас они заглушали то необъяснимое чувство одиночества и разъедающую изнутри пустоту, которые ни к чему хорошему привести не могли.

***

      За пару дней до отлёта в Арагон на Кацки Бакуго обрушился новый виток давления — в этот раз со стороны прессы, которая не оставила шансов на отдых и сосредоточенность. Утро началось привычно: за завтраком в своём гостиничном номере он пролистывал спортивные новости, как вдруг его взор остановился на заметной статье в одном из крупнейших изданий в индустрии. Заголовок бросался в глаза: «Бакуго на перепутье: остаётся с «Вулканом» или уходит к «Ямахе»? Будущее одной из самых ярких звёзд MotoGP висит на волоске». Текст оказался написанным в подчеркнуто хорошо информированном, но при этом явно тенденциозном ключе. Журналисты ссылались на неназванные «источники, близкие к «Ямахе», которые якобы подтвердили их интерес к пилоту. Тут же напоминалось о «разочаровании менеджеров «Вулкана» его непостоянными результатами и недостаточной приверженностью». Но куда сильнее всего ему резанули глаза строки, адресованные не ему непосредственно, а его стратегу, Эйджиро Киришиме. «Роль спортивного стратега Эйджиро Киришимы нельзя игнорировать в наступившем кризисе Карьеры Бакуго, — передавалась вырисованная обтекаемыми фразами атака. — Назначение Киришимы, некогда богатого амбициями пилота, чья репутация была подорвана публичным скандалом три года назад, с самого начала вызвало сомнения. И хотя за последнее время команда «Вулкан» демонстрировала впечатляющие подъёмы, неизбежны были и болезненные падения. Всё чаще из уст экспертов звучат предположения о том, не мешают ли слишком личные отношения между пилотом и стратегом профессиональным решениям Становятся ли такие узы слабым звеном амбициозной команды, нацеленной на титул мирового чемпиона?» Бакуго вскипел. Его пальцы сжали планшет до такой степени, что белые костяшки выступили на руках. Секунду он даже подумывал запустить устройство в стену, утопив свою злость во звуке глухого удара. Эта статья, написанная с намерением взбудоражить и задеть за живое, словно раскалённая стрела пронзила все его слабые места. Они знали куда целиться, жонглируя правдой и догадками. Кто слил эти детали? Возможно, отец? Или кто-то из лагеря «Ямахи», кто жаждал дестабилизировать его положение? Или же предатель нашёлся внутри самой команды «Вулкан»? Собственный коллектив мог быть недоволен его отношениями с Киришимой по причинам, которые он понимал, но принимать — категорически не собирался. Он немедленно набрал Айзаву. Ответ пришёл не сразу — голос был сонным, в Италии все еще раннее утро. — Ты видел? — выпалил Бакуго, даже не поздоровавшись. — Видел, — спокойно откликнулся Айзава. — Не нервничай. — Как это «не нервничай»?! Они пишут полный бред! Они... — Они пишут ровно то, что им выгодно, или то, что кто-то хочет, чтобы они написали, — перебил Айзава. — Это все игра. А твоя задача — играть по её правилам, а не терять голову. — Кто это подстроил? — Это не имеет значения. Главное сейчас — твоя реакция. У тебя сегодня интервью с «MotoGP.com». Вопрос об этом обязательно прозвучит. Ты должен держать себя в руках. Скажи, что полностью сосредоточен на чемпионате, что у тебя контракт с «Вулканом», а все решения о будущем будут приниматься после окончания сезона. Никаких упоминаний о Киришиме. И никаких эмоций. Понял? Бакуго сглотнул; горло пересохло от напряжения. — Понял. — И еще, Кацуки... — голос Айзавы стал теплее. — Береги его. Он не виноват и не должен быть замешан в это грязное дело. Бакуго молча кивнул, хотя Айзава этого видеть не мог, и завершил разговор. Интервью проходило в уютной студии штаба «Вулкана». Журналистка — опытная женщина с умными глазами и доброжелательной профессиональной улыбкой — задавала стандартные вопросы: об уровне подготовки к гонке в Арагоне, о тяжелой конкуренции с Виларом, о шансах на чемпионский титул. Бакуго отвечал коротко и лаконично, но сохранял уважительный тон, стараясь придерживаться предписанной Айзавой линии. И вот наступил тот момент, который он ожидал с напряжением и легким страхом. — Кацуки, сегодня в прессе появилась статья о вашем возможном переходе в «Ямаху». Что вы можете сказать по этому поводу? Он сделал короткую паузу, чтобы собраться с мыслями. — У меня действующий контракт с командой «Вулкан», — ответил он уверенно, прямо смотря в камеру. — На данный момент мои мысли и усилия направлены исключительно на то, чтобы завоевать этот чемпионский титул для своей команды. Все вопросы будущего будут обсуждаться только по завершении сезона. — А интерес со стороны «Ямахи» — это правда? — Я не обсуждаю слухи или домыслы. Сейчас я пилот команды «Вулкан», и это единственное, что имеет значение. Журналистка кивнула, записывая что-то в блокнот, затем перевела взгляд на свои документы. — В той же статье был поднят вопрос о роли вашего стратега, Эйджиро Киришимы. Некоторые утверждают, что ваши... тесные рабочие отношения могут оказывать влияние на профессиональные решения. Как вы это прокомментируете? Бакуго ощутил, как неприятный холод пробежал по спине. Под столом его руки сжались в кулаки. — Эйджиро Киришима — лучший стратег в чемпионате, — заявил он, его голос прозвучал увереннее, чем он рассчитывал. — Его профессионализм бесспорен. Наши отношения на работе основаны исключительно на взаимном уважении и общем стремлении к победе. Всё остальное касается только нас и не имеет никакого отношения к спорту. Он заметил, как в глазах журналистки зажегся хищный интерес. Он сказал больше, чем следовало. Слишком прямо. Чёртова эмоциональность. — То есть вы всё же признаёте, что ваши отношения превышают рамки профессиональных? — мягко уточнила она. Бакуго замер. Мысли лихорадочно мчались в его голове. Отрицать? Это будет ничем не прикрытой ложью, в которую никто не поверит. Признаться? Это обернулось бы шквалом заголовков и разрушением их крошечного островка спокойствия. — Я могу лишь подтвердить, что глубоко уважаю Эйджиро как профессионала и как человека, — наконец, проговорил он. — И абсолютно уверен, что личная жизнь не должна становиться предметом обсуждения в прессе. Так же, как и моя. Этими словами он только ушёл от прямого ответа. Но ничего большего он позволить себе просто не мог. После окончания интервью, выходя из студии, его взгляд тут же наткнулся на Киришиму. Тот стоял в коридоре, слегка опираясь о стену, скрестив руки на груди. Лицо казалось бледным, а глаза — огромными и тревожными. — Ты слышал? — тихо спросил он. Бакуго едва заметно кивнул. — Интервью? Да, я старался... — Не интервью. Статью. Ты читал, что они пишут обо мне? О том, что я якобы «порчу репутацию команды»? Голос Киришимы звучал срыво. Это был не гнев, а страх — глубокий, парализующий. Бакуго быстро осознал, что для Киришимы эта статья была чем-то гораздо большим, чем примитивные сплетни. Она снова оживила самый ужасный момент его жизни, ту травмирующую историю, которая разрушила его карьеру. Тот кошмар, от которого он пытался скрыться все эти годы. Бакуго шагнул ближе, но едва собирался поддержать друга, как остановился, вспомнив, где они находились. — Эй, — проговорил он тихо. — Не обращай внимания на этот бред. Они ничего не понимают. — Они знают ровно столько, сколько им захотели рассказать, — голос Киришимы звучал с горечью и усталостью. — И тот, кто это сделал, явно хочет избавиться от меня. Дать тебе возможность спокойно двигаться к цели — на место в «Ямахе». — Я не дам... — Не дай? Ты не можешь ничего контролировать! — Киришима резко выпрямился, в глазах зажглась злость, смешанная с отчаянием. — Думаешь, эту игру можно управлять? Всё контролирует твой отец! «Ямаха»! Пресса! Мы просто фигуры на их шахматной доске. И если им понадобится, они уберут меня как лишний элемент. Как уже сделали когда-то! Он говорил тихо, но каждое его слово ударяло болезненно, словно плеть. Бакуго почувствовал подступающую ярость, направленную не на Киришиму — на обстоятельства, на отца, на весь этот мир, где не оставалось места для выбора или свободы. — Никто не посмеет тронуть тебя! — прошипел он со стиснутыми зубами. — Я... — Что ты сделаешь? Откажешься от контракта с «Ямахой»? От миллионами измеряемых перспектив? От своей мечты? — Киришима недоверчиво покачал головой, в его взгляде появилась жалость, которую Бакуго терпеть не мог. — Не нужно, Кацуки. Не давай обещаний, которые не выполнишь. Это унизительно для нас обоих. Он развернулся и уверенно ушёл в конец коридора. Его силуэт становился меньше, исчезая за горизонтом пустого пространства, и каждый шаг гулко отзывался в тишине. Бакуго остался стоять неподвижно, кулаки были так сильно сжаты, что острые ногти порвали кожу до крови. Ему хотелось побежать за ним — остановить, убедить что-то объяснить. Но что можно объяснить? Что любит? Это итак было очевидно. Очевидно и бесполезно. Любовь не давала защиты от реальности; она только открывала новые слабости. Тяжело шагнув к выходу, он почувствовал вибрацию телефона в кармане. Достал его и бросил взгляд на экран: новое сообщение от отца. «Статья — предупреждение. Пресса поддерживает тебя, пока ты на вершине. Но они радостно разорвут тебя на части, как только ты дашь слабину. Киришима — слабое звено. Убери его, пока не слишком поздно. «Ямаха» ждёт твоего ответа после Арагона. Не подведи». Бакуго заглушил экран телефона. Желание с размаху метнуть его в стену, разнести на куски, захлёстывало его с головой. Но вместо этого он лишь сунул устройство обратно в карман и шагнул за порог. Холодный осенний ветер резко хлестнул по лицу, но теперь уже не принес привычного облегчения. На этот раз он обрёк его на осознание другого — шторм, подступавший к ним, был куда более разрушительным, чем ожидалось. И что, возможно, они уже потерпели поражение, даже не успев выйти на борьбу.

***

      Вылет в Арагон был запланирован на следующий день. Вечер Бакуго проводил в своём номере, бездумно собирая вещи. Руки двигались автоматически, мысли будто застряли где-то далеко. В этот момент в дверь постучали. Он вздрогнул, сердце сорвалось в ритмичный бег. Бакуго не нужно было гадать, кто это. Так стучал только один человек — негромко, но настойчиво, с какой-то скрытой уверенностью. Дверь открыл он сам. На пороге стоял Киришима. Обычный, но в то же время чем-то особенно усталый: джинсы, тёмное худи, слегка помятая одежда. В одной руке он держал бутылку виски, в другой — два стакана. — Можно войти? — спросил он, голос был слегка севшим. Бакуго промолчал и просто отошёл в сторону, позволив ему пройти. Киришима шагнул внутрь, поставил виски на стол, откупорил бутылку и разлил напиток по стаканам. Один из них он протянул Бакуго. — За что? — голос Бакуго прозвучал приглушенно хрипло, пока он принимал стакан. — За завтра. Каким бы оно ни было. Стаканы встретились с лёгким звоном. Виски обжёг горло резким теплом, растёкся жаром внутри. Оба молча стояли посреди комнаты, продолжая пить, не поднимая взгляда друг на друга. Киришима заговорил первым, после мрачной паузы. — Я не хочу ссориться, — его голос звучал ровно, но взгляд оставался отведённым в сторону. — Завтра мы улетаем. Ещё через день начнётся практика. Потом квалификация и гонка. У нас просто нет времени для ссор. — Но мы и не ссоримся, — ответил Бакуго, коротко бросив взгляд на друга. — Мы... Просто не знаем, что сказать друг другу. — Потому что больше нечего говорить. Всё уже сказано. Осталось лишь принять решение... — тихо добавил Киришима. Бакуго поставил свой стакан на стол и сделал шаг вперёд, оказываясь вплотную к нему. — А если я... не могу? Не готов принять? — Тогда за тебя всё решат другие, — Киришима ответил ему, подняв голову и взглядом встретив его глаза. В этих глазах читалась усталость и мудрость, неожиданная для его двадцатисемилетнего лица и тяжёлая для осознания. — Так этот мир устроен, Кацуки. Не выбираешь сам — за тебя выбирает жизнь. И чаще всего это худший из возможных вариантов. Бакуго взял его за руку. Его пальцы обхватили запястье, ощущая тёплую кожу, биение пульса. — А если я выберу тебя? Киришима улыбнулся. Это была грустная, обречённая улыбка. — Тогда ты потеряешь всё остальное. И через год, через два... ты начнёшь ненавидеть меня за это. Потому что будешь смотреть на тех, кто гоняет на «Ямахе», кто выигрывает чемпионаты, и думать: «Это мог быть я». И эта мысль начнёт разъедать тебя изнутри. А потом... она уничтожит нас обоих. Голос был тихим, но каждое слово звучало с болью, будто вбивалось гвоздями в крышку гроба их отношений. — Ты так уверен? — одними губами вымолвил Бакуго. — Я уверен в людях. В их амбициях; в сожалениях. Я видел, как это происходит снова и снова. Киришима медленно выпустил запястье из пальцев, допил оставшийся в бокале виски. — Я пришёл сказать, что какой бы выбор ты ни сделал... я не стану мешать. Я сделаю всё возможное, чтобы мы выиграли в Арагоне. Это моя работа. И ещё потому, что... я хочу, чтобы ты ушёл на вершине. Если уж уходить, то так. Сказано это было так хладнокровно, будто речь шла не о разрыве их совместной жизни, а о простом увольнении с работы. — А потом? — Бакуго с трудом выдавил вопрос, чувствуя, как горло перехватывает боль. — А потом… посмотрим. Жизнь длинная. Кто знает. Поставив пустой бокал на стол, Киришима развернулся к выходу. И всё же перед дверью он на мгновение застыл на пороге: — Выспись. Завтра будет тяжёлый день. Его шаги затихли так же внезапно, как появились, оставляя пустоту в комнате и в сердце Бакуго. Он даже не пытался остановить его на этот раз. Остаться было нечем — в руке лишь холод стеклянного сосуда, словно символ того, что внутри него самого медленно угасает жизнь. Но это была не любовь. Её огонь ещё грелся в груди, пульсировал ярким и живым светом. Угасала другая искра — надежда. Та самая надежда на то, что они смогут преодолеть всё вместе; смогут сохранить друг друга в мире среди амбиций, прежних решений и будущих ошибок. Он приблизился к окну, задумчиво вглядываясь в ночной пейзаж городских улиц. Огни Милана простирались вдаль, зарницами мерцая в густой тени, словно звёзды, которые потеряли свою живительную силу. Эти огни не освещали дорогу, они лишь акцентировали непроницаемую темноту окружающей ночи. В его голове роились мысли об Арагоне. О трассе, где судьба в очередной раз бросит вызов его упорству. О гонке, возможно, последней, где они будут работать вместе. Он не мог перестать думать о том, что приближается момент, когда голос Киришимы, знакомый и надёжный, будет звучать в его наушниках последний раз. И в этот короткий миг будущего их существа снова сольются воедино: пилот и стратег, тело и разум, одержимо гармоничные в борьбе за победу. Сложно было признать, но он уже знал, что должен победить любой ценой. Не ради похвал отца и не в угоду «Ямахе». Даже не ради продления контракта, от которого зависела его карьера. Он хотел сделать это ради них двоих, ради их напоследок созданного чуда. Чтобы их финальный акт стал не поражением, что разрывает связующую нить, а торжеством общей воли и вдохновения. Победа должна стать их последним подарком другу другу и всему миру — моментом, украсившим воспоминания и вытеснившим неизбежный горький осадок расставания. Чтобы запечатлелась в памяти не тягостная утрата, а образ триумфа: они на подиуме, вознося трофей в небо, завоеватели неизменной связи. Пусть этот день будет прощанием. Но только прощанием истинно достойным. Лёжа на холодной постели, он закрыл глаза, позволяя темноте поглотить остатки дня. И прежде чем сон окончательно охватил его разум, он дал себе обещание: что бы ни ждало его за горизонтом после этой гонки, в Арагоне он отдаст всё без остатка. Он вложит каждую каплю оставшихся сил, каждому мгновению придаст значение и наполнит каждое движение всей мощью своей страсти и выносливости. Он выиграет эту гонку — для себя. Для него. Для них. А что будет потом? Это станет ясно уже после того, как опустится клетчатый флаг. Но где-то глубоко внутри ему уже был известен ответ на этот вопрос, тотчас пробуждавший ощущение холодной пустоты в груди и угнетающего грузом предчувствия. Он знал: потом не будет места радости. Будет боль — острая и всепоглощающая. За ней придёт одиночество, пустота не менее глубокая, чем ночное небо. И всё же он чувствовал свою беспомощность перед этим прогнозом судьбы. С этим он ничего не мог поделать.