Обороты

      Арагон. Безжизненное шоссе, прорезающее сердцевину Испании, раскинулось среди обожжённых солнцем холмов, под небом такого ослепительного синего оттенка, что он словно проникал до самого дна души. Бесконечные прямые участки, где мотоциклы набирали скорость до трёхсот пятидесяти километров в час, сменялись крутыми, непредсказуемыми поворотами, где одно неверное движение грозило катастрофическим вылетом на гравий, превращая тело в брошенную игрушку, окровавленную и сломанную ещё до остановки. Эта гонка испытывала на прочность не только машины, но и тех, кто ими управлял: их разум, нервы, веру. Испытанием становился даже тот тонкий мостик недоверия, едва связывавший Бакуго и Киришиму. Все началось с утренней тренировки в пятницу. Бакуго вышел на трассу с ледяным спокойствием, больше похожим на холодную расчетливость машины. Всё внимание было сосредоточено только на цифрах и параметрах: температура асфальта, давление в шинах, угол наклона в седьмом повороте. Он отбросил всё человеческое. И это устраивало его. Машины ничего не чувствуют. Ни боли. Ни страха. Ни любви. В наушниках раздавался голос Киришимы — ровный, точный и лишённый эмоций, состоящий исключительно из фактов и указаний. — Температура заднего колеса на критической отметке. Убавь обороты на пятьсот на следующем круге. — Принял. — Поднялся северо-западный ветер, возможен снос на десятом повороте. Будь начеку. — Понял. Никаких лишних слов. Никаких намёков на то, что когда-то между ними было что-то большее. Это была дисциплина и работа — сухая необходимость, за которую Бакуго держался так, будто от неё зависела его жизнь. В этой отрешённости крылась спасительная пустота, подавляющая любые чувства и мысли. Он продемонстрировал впечатляющий результат в первой тренировочной сессии, показав лучшее время среди всех участников. Его результат оказался на три десятых секунды быстрее времени Вилара, выступающего на мотоцикле марки «Дукати». В командном боксе царила атмосфера радости и восторга — механики с удовлетворением хлопали его по плечу, выражая свою поддержку, Айдзава одобрительно кивал, подтверждая свое восхищение проделанной работой. Киришима стоял в стороне, сосредоточенно изучая данные на экране планшета, его выражение лица оставалось непроницаемым, словно застывшая каменная маска. Когда Бакуго снял шлем и проходил мимо него, их взгляды пересеклись на мгновение, едва заметно, но достаточно, чтобы привлечь внимание. В тёмно-красных глазах Киришимы Бакуго уловил что-то неожиданное — краткую вспышку чего-то необъяснимого, чего-то более человечного, чем сухие цифры или аналитика, как будто мелькнуло на мгновение и тут же исчезло из виду, словно никогда не существовало. Однако во время второй тренировочной сессии начали проявляться первые трудности. На трассу тогда выехал Йоари Шиндо — дерзкий и амбициозный пилот, представляющий команду «Ямаха». Он был молод, невероятно прямолинеен и многими признавался будущим преемником самого Бакуго. Как только он оказался на круге, Шиндо моментально принялся демонстрировать свои навыки, ведя рискованную игру: он приближался к велосипеде Бакуго с вызывающей самоуверенностью, следил за его траекториями движения и пытался психологически давить на более опытного соперника. Его поведение явно напоминало Бакуго самого себя в начале карьеры — скорость, дерзость и ядовитая харизма. Во время этой напряжённой ситуации Бакуго начал ощущать раздражение, растущее в нём с нарастающей силой, словно едкая кислота сжигала его терпение. Он ненавидел моменты, когда кто-то преследовал его целью спровоцировать или отвлечь; особенно это касалось таких самоуверенных новичков, как Шиндо — тех, кто считал себя значимым до того, как им позволили доказать это. Киришима попытался успокоить его через радиосвязь и направить внимание на более важные вещи. — Шиндо пристроился у тебя за спиной. Постарайся не отвлекаться. Сосредоточься на сборе данных о торможении. — Этот щенок лезет на рожон, — раздражённо проворчал Бакуго. — Игнорируй его поведение. Это всего лишь практика. Но игнорировать наглый стиль езды Шиндо не представлялось возможным. На девятом круге он предпринял крайне опасный маневр, решив атаковать изнутри крута на быстром левом повороте трассы. Места для двух мотоциклов на этом участке практически не оставалось, и столкновение казалось неизбежным. Бакуго удалось увернуться от столкновения буквально чудом: его мотоцикл резко наклонился, заднее колесо потеряло сцепление с поверхностью дороги на несколько мгновений. Лишь его профессионализм и холодная концентрация позволили справиться с начавшимся заносом. Несмотря на то что авария была предотвращена, пульс Бакуго взметнулся до предела, а ярость начала бурлить внутри него. В ситуации крайнего напряжения он выплеснул эмоции прямо в радиосвязь: — Сука! Голос Киришимы прозвучал из динамика с холодным спокойствием и несгибаемой твердостью. — Соберись. Это провокация. Не дай ему взять над тобой верх. — Этот идиот мог нас обоих угробить! — Но этого не случилось. Сейчас важно другое — успокойся. Заверши круг и возвращайся в бокс для анализа данных. Бакуго заехал в боксы, руки дрожали от прилива адреналина и злости, еле сдерживаемой внутри. Соскочив с мотоцикла, он с размахом отправил шлем на пол, заставляя механиков инстинктивно отступить на шаг. Тем временем Шиндо только что спокойно загнал свой байк в соседние боксы, делая всё максимально демонстративно. Сняв шлем, он с ухмылкой послал Бакуго воздушный поцелуй. Самодовольство в его взгляде было настолько явным, что у Бакуго перед глазами всё заволокло красным. Не отдавая себе отчёта, он направился прямиком к боксам "Ямахи". Кулаки сжались, мышцы напряглись в готовности нанести удар. Но внезапно чья-то сильная рука остановила его резким рывком за плечо. – Стой. Обернувшись, он увидел Киришиму. Тот стоял с суровым выражением лица, хватка его руки через комбинезон была стальной. – Отпусти меня. – Нет. Ты сейчас сорвёшься и все испортишь. В трейлер. Немедленно. Взгляд Киришимы был жёстким, в нём не было места просьбам — только решительный приказ. В этом тоне прозвучала сила, которая заставила Бакуго неохотно подчиниться. Киришима увёл его в трейлер команды, захлопнув за ними дверь. Внутри царила тишина. Прохладный воздух немного остудил пылающий гнев Бакуго, но хватило лишь мгновения, чтобы его внимание переключилось на Киришиму. Тот смотрел на него с выражением едва сдерживаемого раздражения и ярости. – Ты хоть понимаешь, что ты творишь? Хочешь дисквалификацию? Чтобы нас с гонки сняли? Бакуго обжёг его взглядом, молчаливый вызов читался в каждом движении его напряжённого тела. – Да ты бы видел… – начал было он. – Я знаю, что он сделал! – перебил Киришима резким шагом вперёд, заставив Бакуго на мгновение замолчать. – Он нарочно провоцирует тебя. Хочет вывести из себя, и ты был готов сыграть на руку его жалким уловкам! Думаешь, тебе всё сойдёт с рук? Что твоё бешенство важнее всей команды? Важнее чемпионата? Бакуго снова сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. Внутренняя злость спешила вырваться наружу, но её направление неожиданно сместилось. Теперь его злость была направлена не на Шиндо — а на человека перед ним, который осмелился бросить ему в лицо столько неприятных истин. – Перестань читать нотации! – сорвался он. – Кто-то должен это делать! Потому что ты ведёшь себя как ребёнок! Мы висим на волоске от провала, Кацуки! Одна ошибка – одна! – и всё пропало! Всё то, ради чего мы так долго работали! Ты хоть это осознаешь? Они стояли настолько близко, что их дыхания смешивались, соединяясь в едином ритме. Бакуго с острым вниманием смотрел в глаза Киришимы, ощущая, как они открывают перед ним весь мир его эмоций. Там был не только гнев, бушующий пламенем, но и что-то глубже, сокрытое за этой пылкой маской. Он уловил страх. Этот страх казался всеобъемлющим, холодным, пугающим до дрожи. Это был страх лишиться всего — не только чемпионата, но гораздо больше. Это был страх потерять Бакуго. И этот всепоглощающий ужас оказался отражением той же тьмы, что таилась где-то внутри Бакуго самого. Сжав кулаки, он прошептал сквозь стиснутые зубы, словно заклиная самого себя. — Я не дам этому разрушить нас. Киришима не сомневался ни на секунду и резко ткнул пальцем в его грудь, будто стараясь пробудить спящего льва. — Тогда хватит разваливаться самому! Соберись! Оставь Шиндо за спиной. Забудь об их «Ямахе». Отбрось всё лишнее! Сейчас есть только трасса. Только эта гонка. Только мы. Ты понимаешь? Только мы! Его слова оборвались на напряжённой ноте, голос сорвался и задрожал под тяжестью эмоций. Но в этом переломе прозвучало что-то необыкновенное, хрупкое и искреннее, что за мгновение развеяло ярость, закипавшую в груди Бакуго, и оставило после себя лишь усталость. Усталость вперемешку с одной болезненно знакомой тоской. Словно сломав собственные стены, он тихо прошептал то, чего никогда бы не признал раньше. — Я не уверен, смогу ли. Киришима тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу и выглядел так, будто весь груз произошедших событий вдохнул в него свою усталость. — Я знаю... я тоже не уверен. Но мы должны попробовать. Ради всего. Ради нас. Они умолкли, погрузившись в шум внешнего мира — гудение генераторов за стенами, громкие голоса механиков и рёв моторов, доносящийся с дистанции наружного хаоса. Два человека, два острова спокойствия посреди бушующего океана. Наконец Бакуго прерывистым голосом произнёс: — Хорошо... мы попробуем. Киришима молча кивнул и направился к выходу. Но уже у самой двери он задержался, на мгновение остановившись и повернувшись к Бакуго с выражением, которое было невозможно описать словами — смесь благодарности и сожаления. — Кацуки... что бы ни произошло завтра на трассе... я хочу, чтобы ты знал одну вещь. Эти дни — работа твоим стратегом... это было лучшее время в моей жизни. И он вышел, оставив Бакуго в тяжёлой тишине, среди круговорота эмоций и мыслей, которые трудно вместить в слова. Он не сказал, что любит. Он сказал, что будет твоим стратегом. Для них обоих это значило одно и то же. Он ушел, оставив Бакуго одного. Тот опустился на койку, закрыв лицо руками. Его тело вибрировало от напряжения. Мысли метались между завтрашней гонкой, Шиндо, «Ямахой», отцом и Киришимой. Сейчас каждое их слово, каждый взгляд имели невероятную ценность. Потому что послезавтра всё могло закончиться. Абсолютно всё. Он взял в руки телефон. На дисплее высветилось сообщение от отца: «Шиндо — будущее «Ямахи». Ты останешься в прошлом, если не примешь решение. Не дай ему себя унизить». Бакуго выключил телефон. Ему не хотелось больше слышать этот голос. По крайней мере, сейчас. Он вышел из трейлера. Сумерки уже опустились, трасса тонула в синем полумраке, который разрезали жёлтые лучи прожекторов. Где-то вдалеке, в районе паддока, раздавалась музыка — одна из команд устроила вечеринку. Смех, шум, жизнь продолжались своим чередом, никак не касаясь его внутреннего хаоса. Направившись к боксам своей команды, он заметил, что они пустуют — механики отправились на ужин. Лишь дежурный техник возился в углу среди запасных частей. Бакуго прошёл мимо него, коротко кивнув, и двинулся дальше к своему мотоциклу. Тот стоял на подставке, блестя оранжево-чёрной краской его лакированная поверхность слегка отражала холодный свет люминесцентных ламп. Мотоцикл. Просто кусок металла. Но для него это было больше, чем механизм. Это была часть его самого. Олицетворение скорости. И, возможно, последний призрак связи с человеком, которого он любил. Он положил руку на бак, ощущая холод металла под пальцами. Завтра он станет с машиной единым целым. Будет мчаться так быстро, как только способен. Не движимый страхом. Не охваченный гневом. Толкаемый отчаянием. Желанием сбежать от самого себя, от решений, от будущего. Что случится после финиша, ему неизвестно. Но одно он понимал: в момент гонки ему будет дарована свобода. Потому что на трассе не существует ни прошлого, ни будущего. Только настоящее. Только скорость. Только этот миг. И он держался за это мгновение изо всех сил, страшась того, что ждет впереди.

***

      Субботняя квалификация прошла под диктовку Шиндо. Этот молодой гонщик Ямахи словно сорвался с цепи, показывая одно невероятное время за другим. Бакуго пытался не отставать, но как только ему удавалось вырваться вперед, Шиндо снова взвинчивал темп, опережая его на какие-то микроскопические доли секунды. Но это была не просто борьба за лучшее время круга. Это напоминало настоящую дуэль, столкновение амбиций и разных подходов к гонкам. Шиндо, казалось, представлял собой новую волну пилотов – расчетливых, техничных и хладнокровных. Бакуго же, напротив, был воплощением старой школы – горячей, яростной и полагающейся на инстинкты. И все говорило о том, что будущее – за Шиндо. В последней отчаянной попытке Бакуго выложился без остатка. Он пилотировал на пределе возможностей, рискуя в каждом повороте и чувствуя, как его мотоцикл трясется и вибрирует на грани сцепления с трассой. Ему удалось побить свой предыдущий лучший круг, но, увидев результат на табло, он понял, что этого недостаточно. Шиндо оказался быстрее. Всего на 0,047 секунды. Но быстрее. В итоге Бакуго получил второе место на старте. Рядом с ним, на поул-позиции, стоял Шиндо. И это было символично. Символ уходящей эпохи, символ того, что мир не стоит на месте, и он рискует остаться позади. В боксах команды царила атмосфера уныния. Второе место само по себе – неплохой результат. Но после серии побед и безоговорочного доминирования это воспринималось как поражение. Особенно поражение от того, кого многие считали выскочкой. Айзава, главный инженер команды, был чем-то озабочен. – Завтра будет непросто, – сказал он, изучая данные телеметрии. – Шиндо не станет церемониться. Он пойдет на жесткий контакт с самого начала. Тебе нужно быть готовым к этому. – Я готов, – процедил Бакуго сквозь стиснутые зубы. Он посмотрел в сторону Киришимы, своего друга. Тот стоял у мониторов, общаясь с инженерами. Лицо Киришимы было сосредоточенным, но Бакуго заметил в его позе легкое напряжение. Он знал, что это значит. Киришима волновался. Но не о гонке. А о нем, о Бакуго. Вечер выдался напряжённым: брифинги, встречи, обсуждения планов на завтра… После такого Бакуго обычно первым мчался на ужин с командой, но сегодня что-то его остановило. Вместо этого он засел в боксах, устроившись на ящике с инструментами и уставившись на свой байк. Сумерки быстро сменялись ночью, трасса затихала, только издалека доносились приглушённые звуки – шла подготовка к завтрашним заездам. В тишине послышались шаги. Тяжёлые, неторопливые. Бакуго даже не обернулся, сразу понял, кто идёт. Киришима примостился рядом на соседнем ящике. Долго сидели молча, оба смотрели на мотоцикл – безмолвного свидетеля их взлётов и падений. — Нервничаешь? – тихо спросил Киришима. — Нет. — Врёшь. Бакуго хмыкнул, почти неслышно. — Ладно, вру. Опять повисла тишина. Ночь была тёплой, воздух пропитался запахом горячего асфальта, машинного масла и чего-то свежего, полевого. — Помнишь нашу первую гонку вместе? – нарушил молчание Киришима. — В Сильверстоуне. Ты тогда чуть шею себе не свернул, упёртый баран. Бакуго усмехнулся. — Как не помнить. Ты орал на меня так, что, наверное, даже в соседних боксах слышали. — Я испугался. Думал, всё, расшибёшься, и это всё из-за меня. Бакуго повернул голову и посмотрел на Киришиму. В полумраке бокса его лицо казалось маской, вылепленной из теней и слабых отблесков уличных фонарей. — А сейчас? Сейчас тоже боишься? — Сейчас – больше, – честно признался Киришима. — Потому что теперь я знаю, что будет, если ты сломаешь шею. И это… это куда страшнее любой ответственности перед командой. Это страшнее всего, что я знаю. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь отголосками сказанного. Слова Киришимы давили своей искренностью, и у Бакуго перехватило горло. — Я не сдамся, — твердо произнес он. — Поклянись, — тихо попросил Киришима. Бакуго резко повернулся к нему. Их лица разделяли считанные сантиметры, и он ощущал теплое дыхание Киришимы на своей коже. — Клянусь, — выдохнул Бакуго. — Я вырву эту победу для тебя. Как и обещал. Взгляд Киришимы был полон такой глубокой, почти детской уязвимости, что Бакуго не смог сдержаться. Он подался вперед и коснулся его губ своими. Это был не порыв страсти. Скорее, клятва. Знак верности. Последняя черта, разделяющая их перед лицом грядущего испытания. Киришима ответил на поцелуй. Его ладонь медленно поднялась, коснулась щеки Бакуго. Они целовались в полумраке бокса, освещенного лишь холодным светом ламп, в окружении инструментов и запчастей, рядом с байком, который должен был принести одному триумф, а другому – возможно, горечь разлуки. Когда они разорвали поцелуй, оба тяжело дышали. — Завтра, — едва слышно прошептал Бакуго. — После финиша. Что бы ни произошло... нам нужно все обсудить. — Хорошо, — ответил Киришима, медленно кивнув. В его глазах поблескивали слезы. — Мы поговорим. Он отступил на шаг, пригладил свою куртку. — Тебе нужно отдохнуть. Сон придаст тебе сил. — А ты? — Я еще немного покопаюсь в данных. Посмотрю сводку погоды на завтра. Убежусь, что все готово. Киришима повернулся, собираясь уйти, но Бакуго схватил его за руку. — Эйджиро. — Да? — Спасибо. За всё. Киришима слабо улыбнулся. В этой улыбке смешались грусть и искренность. — Не за что. Это моя работа. И не только. Ночь поглотила его уходящие шаги, оставив Бакуго наедине с собой и тишиной. Он устремил взгляд на мотоцикл, стоящий в боксе. Впервые за долгое время, вместо привычной ярости или сковывающего страха, его охватило странное, почти ледяное спокойствие. Решение созрело окончательно. Нет, он думал не о Ямахе, не о неопределенном будущем, а о предстоящем дне. О завтрашней гонке. Он вырвет победу из когтей соперников. Для себя. И для того, кто сейчас ушел. А что будет потом… потом пусть будет то, чему суждено быть. Выйдя из бокса, Бакуго вдохнул прохладный ночной воздух. Звезды россыпью усыпали небо, а гоночная трасса, будто притаившийся зверь, утопала во тьме. Завтра она оживет от рева моторов и визга шин. И они вновь схлестнутся в яростной схватке. Возможно, в последней. Ноги налились свинцом от усталости, но в душе появилась странная легкость. Даже самое трудное решение всегда приносит облегчение, словно камень с плеч упал. Пусть даже это решение – начало конца. Он направился к отелю, размышляя о причудливой игре судьбы и неизбежности завтрашнего дня. Спать не хотелось, мысли роились в голове, но спокойствие не покидало его. Он знал, что поступил правильно. А это главное.

***

      Жара в Арагоне в это воскресенье стояла невыносимая. Солнце жарило вовсю, и на трассе было пекло – все шестьдесят градусов! Казалось, что едешь по гигантской сковородке. От асфальта поднимался жар, и всё это смешивалось с запахом бензина и волнением перед гонкой. На старте было полно народу. Механики возились с мотоциклами, проверяли всё в последний раз. Пилоты сидели на своих байках, как вкопанные, и готовились к заезду. Трибуны были забиты битком – тысяч десять зрителей точно. Крики, флаги, плакаты – всё это создавало оглушительный шум. Бакуго сидел на своём мотоцикле вторым. Первым был Шиндо из «Ямахи». Этот нахал повернул голову к Бакуго и показал ему этот дурацкий жест – провёл пальцем по горлу. Медленно так, чтобы все видели. Бакуго аж закипел от злости. Он так сильно сжал руль, что пальцы побелели. Ему хотелось сорваться с места и протаранить этого выскочку. Но тут в наушниках раздался голос Киришимы, спокойный, как тихая вода перед грозой: – Не обращай внимания. Он просто пытается вывести тебя из себя. Ты знаешь, что делать. Помни: в первом повороте действуй жёстко, но без грязи. Не дай ему тебя обойти. Бакуго сделал глубокий вдох. В шлеме было жарко и пахло резиной и потом. – Я понял, – процедил он сквозь зубы. На стартовой прямой все замерли, повисла та самая тишина, что всегда бывает за миг до начала гонки, только сейчас она казалась особенно напряжённой. Бакуго ощущал, как колотится его сердце – чётко, мощно, словно кузнечный молот. Глаза устремлены на светофор. Пять красных огней. Они зажглись по очереди, тягуче, как в замедленной съёмке. Всё вокруг словно перестало существовать, осталась лишь трасса, байк под ним и голос Киришимы в наушниках. Все мысли об отце, о его Ямахе, о будущем, даже боль – ушли куда-то на задний план, сжались в точку. Сейчас главное – гонка. Только она. И вот последний красный гаснет. Зелёный! Рёв моторов – больше двадцати байков рванули вперёд разом – оглушил, словно удар грома. Бакуго сорвался с места, выжал сцепление и добавил газу, всё сделал идеально. Мотоцикл отозвался мгновенно, будто живой, и прыгнул вперёд. Но Шиндо оказался рядом, такой же быстрый. Первый поворот, затяжной правый, встретил их плотной стеной других гонщиков, все пытались втиснуться на узкий участок трассы. Шиндо, как и говорил Киришима, пошёл в атаку жёстко. Начал смещаться вправо, стараясь выдавить Бакуго на внешнюю траекторию. Приём грязный, но допустимый – если не дойдёт до прямого столкновения. Бакуго почувствовал, как колено, защищённое слайдером, коснулось асфальта. Но он не уступил. Прижался к Шиндо ещё ближе, их колени почти задевали друг друга. Боковым зрением он видел белую Ямаху, чувствовал, как от неё идёт поток воздуха. – Держись левее! – заорал Киришима. – Он не выдержит первым! Шиндо сдался. И дело было не в трусости. Он просто смекнул, что Бакуго не остановится ни перед чем, даже если оба вылетят с трассы. В самый последний момент он ушёл в сторону, оставив Бакуго место для манёвра. Тот вырвался вперёд и на прямую вышел лидером, опережая Шиндо на полкорпуса. Первый раунд остался за ним. Но это только начало. Впереди ещё двадцать пять кругов этого пекла. Предстоит жара, предельная концентрация и жёсткая борьба. Шиндо и не думал отставать. Он пристроился прямо за Бакуго, как приклеенный, и на каждом повороте искал, где тот может оступиться, где можно проскочить вперёд. Бакуго прямо кожей чувствовал его за спиной – как будто кто-то давит на затылок, а по спине бегут мурашки. Они летели, как сумасшедшие. На прямых участках их мотоциклы разгонялись до таких скоростей, что дух захватывало. Асфальт под колёсами превращался в сплошное месиво, а ветер свистел в ушах, несмотря на шлем. В повороты они входили с таким наклоном, что казалось, вот-вот зацепят асфальт плечом. Это был рискованный танец, где каждое движение могло стать последним, а вместо музыки – только рёв моторов. – Тормоза перегреваются, – доложил по рации Киришима. – Будь осторожнее перед восьмым поворотом, там нужно резко тормозить. – Принял. – Шиндо пытается обойти справа. Закрой ему проход. Бакуго тут же перекрыл траекторию. Шиндо отступил, но тут же попробовал слева. Бакуго снова не дал ему прорваться. Это была настоящая битва нервов. С каждым кругом они боролись не только за лучшее время, но и друг с другом. К десятому кругу Бакуго поймал свой ритм. Он и мотоцикл стали одним целым. Ему больше не приходилось думать, что делать – все движения выполнялись сами собой, на автомате. Он видел трассу как последовательность кадров, которые нужно сложить в идеальную картину. Здесь тормозим. Здесь наклоняемся. Здесь даём газу. Конец гонки близился, и Бакуго постепенно увеличивал отрыв. С каждой пройденной кривой он выигрывал у Шиндо какие-то доли секунды, незаметные глазу, но ощутимые в общем зачете. Сначала полсекунды преимущества, потом целая – казалось, что победа у него уже в руках. Но на пятнадцатом кругу все пошло не по плану. На трассе неожиданно появился лэйкфлаг – этот синий флаг с желтой полосой по диагонали, как мы знаем, сигнализирует о разливе жидкости на трассе. Выяснилось, что кто-то из гонщиков в середине пелотона пробил радиатор, и охлаждающая жидкость вытекла прямо на асфальт. Образовалось скользкое и очень коварное пятно. – Внимание! – в голосе Киришимы послышалось напряжение. – Разлив в пятом повороте. Точные координаты: на выходе, прямо на траектории. Объезжай по внешней. Бакуго кивнул, хотя Киришима его, конечно, не видел. Он приближался к пятому повороту – быстрому левому, который он всегда проходил на пределе сцепления. И тут он увидел это предательски блестящее пятно на асфальте. А еще он заметил, что Шиндо, который ехал прямо за ним, даже не собирается объезжать его! Тот несся прямо на пятно, видимо, надеясь проскочить его ходом и сократить отставание. – Шиндо не тормозит! – предупредил Киришима. – Будь начеку! Бакуго, не раздумывая, объехал опасное место по широкой дуге, потеряв драгоценные доли секунды. А Шиндо влетел в пятно на полной скорости. Мотоцикл дернулся, заднее колесо на долю секунды потеряло сцепление с дорогой, и его повело. Каким-то чудом он удержался от падения, но его вынесло далеко на внешнюю траекторию поворота. В итоге он потерял две позиции, пропустив вперед пилотов Дукати и Хонды. И вот Бакуго снова один впереди. Впереди – чистая трасса, позади – Шиндо, который теперь отставал уже на три секунды и был занят борьбой с другими гонщиками. – Отрыв – три секунды, – сообщил Киришима. Впервые за всю гонку в его голосе прозвучало облегчение. – Держи темп. Не расслабляйся. Бакуго не сбавлял обороты ни на секунду. После того, как он вырвался вперёд, казалось, что Шиндо всё ещё преследует его по пятам. Каждый круг он использовал весь потенциал своего мотоцикла, словно это была его последняя возможность. Тело горело от усталости, а руки немели от гула байка. Да и в шлеме было невыносимо жарко, но Бакуго и не думал останавливаться. Он не мог себе этого позволить. Сейчас победа значила для него гораздо больше, чем просто первое место. Это было доказательство. Доказательство самому себе, ему, всем. Когда оставались последние круги, и победа была почти у него в кармане, мысли начали роиться в голове. Что произойдёт после финиша? О чём они поговорят? Какой выбор ему предстоит сделать? Эти мысли приносили с собой боль. Тупую, ноющую и до боли знакомую. Бакуго попытался отвлечься, сосредоточиться на трассе, но было уже слишком поздно. Рана, которую он так упорно пытался игнорировать, снова открылась. И из неё вырвались все сомнения и страхи. — Кацуки, ты сбавил темп, — услышал он голос Киришимы в наушнике. — Всё в порядке? — Да, — автоматически ответил Бакуго, хотя это была ложь. Он видел финишную прямую, видел развевающийся клетчатый флаг и трибуны, заполненные ликующими зрителями. Всё это казалось каким-то далёким и нереальным, словно он смотрел на происходящее сквозь толстое стекло. Последний поворот он прошёл на автомате. Выровнял мотоцикл, и вот она — финишная прямая. Он выжал газ до упора, чувствуя, как мотоцикл рвётся вперёд, словно в последнем рывке отчаяния. Клетчатый флаг взмыл вверх. Он пересек финишную черту первым. Победа. Но что теперь? Должно было быть иначе. Вокруг – взрыв эмоций, овации, всеобщее ликование. Но вместо этого Бакуго чувствовал лишь… пустоту. Огромную, всепоглощающую, как черная дыра, которая гасила все звуки и эмоции. Он сбавил скорость, проехал круг почета, стараясь изобразить радость, помахал ликующей толпе, но все это казалось каким-то автоматическим, словно он был не собой. В боксах его уже ждала команда, готовая праздновать победу. Механики кричали что-то, обнимались, поздравляли друг друга. Айдзава-сенсей похлопал его по плечу, что-то говорил, но слова словно не доходили до Бакуго – он их не слышал. Слез с мотоцикла, снял шлем. Горячий, пропитанный пылью воздух ударил в лицо. В этом воздухе витал запах победы, но для Бакуго этот запах был как дым, а вкус триумфа – как пепел во рту. Он начал искать взглядом одного человека – Киришиму. И увидел его. Киришима стоял чуть в стороне, возле входа в командный центр. Он был спокоен, без улыбки. Просто смотрел на Бакуго. И в этом взгляде было сказано все. И гордость, и какая-то щемящая боль, и… прощание. И в этот момент Бакуго все понял. Тот самый разговор, который они должны были провести, уже состоялся. Без единого слова. Просто взглядами. И эта победа словно стала и триумфом, и одновременно… эпитафией их отношениям. Кто-то протянул ему бутылку шампанского. Он взял ее машинально, не чувствуя веса. Кто-то закричал: Речь! Скажи что-нибудь! Бакуго поднял бутылку, отпил глоток. Шампанское оказалось теплым и противно кислым. – Спасибо команде, – сказал он, и собственный голос показался ему каким-то чужим, отрешенным. – Спасибо всем. Это… это была очень тяжелая гонка. Но мы справились. Больше он не смог выдавить из себя ни слова. Опустил бутылку и пошел сквозь толпу направлением к своему трейлеру. Все расступались перед ним, хлопали по плечу, поздравляли, но он словно не чувствовал ни прикосновений, ни слов. Он вошел в трейлер, захлопнул дверь. Тишина. Наконец-то долгожданная тишина. Он сел на койку и закрыл лицо руками. И только теперь, когда его никто не видел, он позволил себе дрожать. Мелкая дрожь била все его тело, словно при ознобе. Он победил, сдержал клятву, данную самому себе и другим. Но почему триумф оставил привкус поражения? Снаружи гремел праздник, а внутри воцарилась тишина. Дверь трейлера распахнулась, и вошёл Киришима. Закрыв её за собой, он прислонился к дереву двери. Они смотрели друг на друга. В тесном мирке трейлера взгляды встретились. – Ты добился своего, – тихо произнёс Киришима. – Да. – Ты был просто невероятен. – Спасибо. Пауза повисла в воздухе. Гнетущая, неловкая. – Ты… ты говорил с отцом? – спросил Киришима, нарушая тишину. – Нет. После гонки собираюсь. – И что ты ему скажешь? Бакуго поднял взгляд. Лицо его было белее мела, а в глазах – пустота. – А что я могу сказать? Ты и сам всё знаешь. Киришима кивнул. Он всегда понимал. – Значит… вот и всё. Конец? – Не обязательно! – выпалил вдруг Бакуго. Он сорвался с места, подошёл вплотную к Киришиме. – Мы можем… мы можем что-нибудь придумать! Я могу отказаться от предложения «Ямахи»! Могу остаться в «Вулкане»! Мы... – А контракт? – мягко прервал его Киришима. – Твой контракт с Вулканом заканчивается в этом сезоне. Они не смогут предложить тебе те же условия. У них попросту нет средств, чтобы тягаться с «Ямахой». И даже если бы деньги нашлись, – он вздохнул, – это лишь временное решение. Отсрочка на год, на два. А потом снова придётся делать выбор. Снова и снова. Бакуго замолчал, опустив голову. Он знал, что Киришима прав. Это не просто гонка, которую можно выиграть. Это настоящая война на истощение. Война, в которой они оба уже порядком измотаны. – Я не хочу тебя терять, – прошептал Бакуго, и голос его дрогнул. – Я тоже не хочу тебя терять, – ответил Киришима, и глаза его увлажнились. – Но знаешь… порой одной любви мало. Иногда мир оказывается сильнее нас. Он приблизился к Бакуго и взял его руки в свои. Его пальцы были тёплыми и сильными. – У нас был шанс. Целый год. Почти год вместе. И это было… это было лучшее время в моей жизни. Я не жалею ни о чём – ни об одной ссоре, ни об одной пролитой слезе. Потому что всё это было с тобой. Бакуго ощутил предательское покалывание под веками, и вот уже по щекам покатились слёзы. Он и не думал их останавливать, да и зачем? – Что же нам теперь делать? – пробормотал он, словно заевшая пластинка. Ответ, как назло, не менялся. – Жить, Кацуки. Просто жить дальше. Каждый своей дорогой. Ты будешь дальше рвать всех на трассе, побеждать, станешь легендой! А я… я попробую найти себя. Может, вернусь к тому, с чего начинал, – стану тренером для какой-нибудь молодёжи. А может, вообще завяжу со всем этим спортом. Кто знает, что меня ждёт. Киришима попытался улыбнуться, но вышло у него как-то криво и натянуто. В этой улыбке было столько тоски и безысходности, что у Бакуго внутри всё сжалось от боли. Он едва слышно простонал: – Не говори так, прошу. Звучит, будто всё уже закончилось. – Так и есть, Кацуки. Наше время истекло. Пора двигаться дальше. Пора прощаться. Киришима обнял его. Крепко, по-товарищески, как всегда. Но для Бакуго это объятие ощущалось как последний удар молотка по крышке гроба, в котором похоронили их общее будущее. Бакуго вцепился пальцами в его спину, уткнулся лицом в плечо, и его тело начало бить мелкой дрожью беззвучных рыданий. Киришима держал его в своих объятиях, гладил по спине, убаюкивая, словно маленького ребёнка. – Всё ещё наладится, – прошептал он, пытаясь приободрить. – Я обещаю тебе. Всё обязательно будет хорошо. Но оба прекрасно понимали, что это лишь пустые слова, жалкая попытка хоть как-то скрасить горечь расставания. Ничего уже не будет, как прежде. Впереди их ждали боль, пустота, одиночество. И жизнь. Потому что они оба были сильными. Потому что у них просто не было другого выбора, кроме как двигаться дальше, даже если каждый шаг отдавался эхом в пустом пространстве внутри. Прошло какое-то время, прежде чем Бакуго нашёл в себе силы отстраниться. Он вытер лицо рукавом куртки, стараясь хоть немного взять себя в руки. – Когда? – спросил он, чувствуя, как голос предательски дрожит. – Я подам заявление завтра же. Улечу через неделю. Мне нужно… мне просто необходимо уехать отсюда. Подальше. – Куда ты собрался? – Бакуго старался говорить ровно, но получалось плохо. – Не знаю пока. Туда, где нет гонок. Где нет… тебя. Мне нужно побыть одному, разобраться в себе, понять, что делать дальше. Нам обоим это нужно, Кацуки. Эти слова не звучали как злоба или упрёк, скорее как печальное признание того, что так надо. Бакуго молча кивнул, чувствуя, как в горле образовался ком. — Я… я напишу, позвоню, – пробормотал он, пытаясь хоть как-то удержать ускользающее. — Не надо, – резко ответил Киришима. В его голосе слышалась усталость и какая-то обреченность. – Не надо. Так будет только хуже. Давай… давай просто закончим это. Раз и навсегда. Без всяких «а что, если». Бакуго зажмурился. Ему до смерти хотелось закричать, возразить, сказать, что они всё еще могут что-то исправить. Но он понимал, что Киришима прав. Любая надежда сейчас была бы хуже пытки. Долгая, мучительная агония. — Ладно, – еле слышно прошептал он. – Без надежд. Они снова посмотрели друг другу в глаза. Как будто в последний раз. Как два товарища по оружию, прошедшие через огонь и воду. Как любовники, познавшие счастье друг с другом. Как два родственных человека, которые нашли утешение в этом хаотичном мире, а теперь вынуждены расстаться, потому что обстоятельства оказались сильнее их. — Прощай, Кацуки, – тихо сказал Киришима, вкладывая в эти слова всю боль и сожаление. — Прощай, Эйджиро, – ответил Бакуго, чувствуя, как сердце разрывается на части. Киришима повернулся и пошёл к двери. Открыв её, он впустил яркий свет, который тут же ослепил Бакуго. Он видел только тёмный силуэт Киришимы на фоне этого сияния. А потом дверь закрылась. И Бакуго остался в комнате один. С победой, которая казалась горше всякого поражения. С любовью, которую только что похоронил. С будущим, которое вдруг стало пустым и бессмысленным. Он сел на край кровати и уставился в пустоту перед собой. С улицы доносился шум праздника – радостные крики, смех, музыка. Его товарищи праздновали победу. Поклонники ликовали. И весь мир, казалось, радовался вместе с ними. А Бакуго сидел в тишине своей комнаты и чувствовал, как что-то важное внутри него умирает. Умирает навсегда. И никакая победа не могла этого изменить. Он был разбит, опустошён и потерян. И в этот момент он понял, что настоящая битва была не на поле боя, а здесь, в его сердце. И эту битву он проиграл. Вечером, когда огни приглушили и шум праздника стал затихать, Бакуго вышел из своего передвижного дома. Территория гоночной трассы почти опустела. Только уборщики лениво подметали остатки праздничного мусора, тогда как техники не спеша разбирали оборудование. Он направился в сторону гаражей. Его мотоцикл уже заботливо упаковали и приготовили к отправке. Он стоял, прикрытый брезентом, напоминая погребенное тело. Бакуго коснулся брезента рукой, ощущая непривычную грубость ткани. Прощай, – прошептал он, обращаясь отнюдь не к механизму. Он прощался с прошлым, с ускользнувшими мгновениями. Со всем, что могло бы случиться, но теперь никогда не произойдет. Развернувшись, он побрел в направлении гостиницы. На экране телефона уже настойчиво мигало уведомление о пропущенном сообщении от Масару Бакуго: Поздравляю с победой. Представители Ямахи ждут твоего звонка. Не заставляй их долго ждать. Он так и не дочитал сообщение до конца. Выключив телефон, он засунул его глубоко в карман и ушел в ночную темноту. Один. И, наверное, теперь всегда так будет. Его грызла неопределенность будущего. Он не знал, примет ли предложение Ямахи. Не знал, как сможет жить дальше без него – самого важного в его жизни человека. Но в одном он был уверен – эта боль, эта гнетущая пустота никогда не исчезнут. Они останутся с ним навсегда. Как болезненный шрам, как вечное напоминание об утерянном счастье. И он тащил этот груз с собой. Потому что другого выхода не оставалось. Потому что такова была цена триумфа. Цена любви. Цена всей его жизни. Ночь поглотила его, а впереди простиралась лишь долгая, одинокая дорога, ведущая в беспросветную тьму.