Обороты

      Всё началось с оглушающей тишины. Когда Эйджиро Киришима вернулся в свой кабинет после встречи, первое, что бросилось в глаза – это звенящая пустота звука. Как только дверь за Бакуго закрылась, привычный офисный шум – стук клавиш, приглушённые голоса коллег, гудение системы вентиляции – будто разом выключили. Словно кто-то просто щёлкнул выключателем. Через пару секунд, правда, всё вернулось, но звук был какой-то глухой, словно доносился издалека, как будто из-под толщи воды. И между Эйджиро и остальным миром словно тоже возникла такая вот водяная преграда. Он не стал хвататься за голову, не позволил себе ни единого вздоха. Просто сидел, тупо уставившись в монитор, где какие-то графики с данными по сцеплению шин на трассе в Мизано скакали, как сумасшедшие. Пальцы лежали на стилусе, но он даже не шевелился. Он видел эти цифры, линии, цветные зоны, показывающие температуру, но в мозгу всё это не складывалось в картинку. Там была одна-единственная мысль: бледное, измученное лицо Бакуго, стоящего в дверях. И глаза… Боже, эти глаза. В них плескалась знакомая, дикая и в то же время совершенно беззащитная боль. Боль, которую он причинил сам. Вернее, которую они причинили друг другу. Осознанно, по-взрослому, как полагается. «Правильно». «Поздравляю. Это отличный контракт», – слова сорвались как-то сами собой, на автомате, словно заученная фраза из пресс-релиза. Просто сработал защитный механизм, отточенный годами после того, как всё впервые пошло кувырком. Сказать то, что надо. Сдержанно. Не дать никому – ни назойливому журналисту, ни придирчивому чиновнику, ни даже собственной, разрывающейся на части душе – увидеть эту трещину. Не показать, как ему тяжело. Не выдать себя. Потому что, если ты покажешь слабость хоть на секунду, тебя сразу же сцапают и выкинут за борт. Таковы правила игры. И он всегда в них играл. Вот только сейчас что-то сломалось. Что-то важное. И вся эта игра вдруг показалась какой-то бессмысленной и жестокой. Кацуки выдал себя. Киришима сразу это заметил – короткую вспышку в глазах, смесь боли, смятения и какой-то почти детской обиды. Но тут же Кацуки взял себя в руки, словно закрыл какой-то внутренний клапан, и погасил все это холодом безразличия. «Так будет лучше, – подумал Киришима, глядя, как Бакуго уходит.Так будет правильно для нас обоих. Чистый разрыв, без всяких иллюзий и ненужных надежд». Но самому Киршиме от этого было совсем не легче. Рана, которую он нанес себе сам, болела ничуть не меньше. Он заставил себя вернуться к работе. Взял стилус и начал что-то чертить на планшете, вносить какие-то правки в траектории. Тело двигалось будто на автомате, выполняя привычные действия. А разум был где-то далеко, в прошлом, которое теперь казалось каким-то нереальным, ярким сном. Он вспоминал не громкие победы на соревнованиях, не призовые места. Нет, в памяти всплывали какие-то мелочи. Как Бакуго, весь в масле и поту, снимал шлем и сразу же взглядом искал его в толпе механиков. Как ворчал из-за слишком сладкого кофе, который Киришима ему постоянно приносил, но всегда выпивал его до последней капли. Как его большая, сильная рука случайно касалась его спины, когда они вместе склонялись над показателями телеметрии. Эти маленькие детали, которые ничего не значили для других, и составляли их мир. Ту самую планету на двоих, которая сейчас просто раскололась. Рабочий день закончился. Все начали расходиться по домам. Киришима не спешил, он ждал, пока в здании никого не останется. Ему не хотелось ни с кем сталкиваться, отвечать на вопросы, видеть эти сочувствующие взгляды коллег. Он уже проходил через подобное однажды, три года назад. Тогда он просто сбежал. Но теперь он решил остаться и довести все до конца. Исполнить свой долг перед Айзавой и всей командой. Это была последняя вещь, за которую он мог зацепиться в этом рушащемся мире. Как только последние отголоски дневной суеты затихли в офисных коридорах, Киришима собрал свои вещи. Он вышел из здания, и его сразу обдул свежий миланский ветер. Небо над городом окрасилось в нежные розовые тона заката. Киришима решил пройтись пешком до дома, хотя это и не близкий путь. Ему казалось, что физическая усталость сейчас даже предпочтительнее той тоски, что терзала его душу. Примерно на середине пути его окликнул Айзава. Менеджер стоял возле небольшого ресторанчика, дымя сигаретой. Увидев Киришиму, он бросил взгляд и немного замедлил шаг, чтобы поравняться с ним. — Ты долго собираешься строить из себя непробиваемого стоика? — спросил Айзава, сразу переходя к делу и выпуская тонкую струйку дыма в воздух. Киришима пожал плечами, не желая вступать в долгие объяснения. — Я работаю. Всё как мы и обговаривали. — Да вижу я, как ты работаешь, — усмехнулся Айзава. — Сидишь, уставившись в монитор, а в глазах такая пустота, будто ты потерял всё, что только можно было потерять. И не в первый раз, похоже. — Я отпустил только то, что хотел отпустить, — сухо ответил Киришима. Его собственный голос прозвучал как-то отстранённо, даже холодно. Айзава только фыркнул в ответ. — Не говори ерунду. Ты отпустил всё, потому что панически боишься, что это у тебя отнимут. Всё та же старая тактика, знакомая до боли. Эти слова прозвучали как удар под дых. Киришима остановился и резко повернулся к Айзаве. — Это не ваше дело, сэнсэй. — Моё дело — моя команда. А ты, нравится тебе это или нет, всё ещё её часть. И я не хочу, чтобы один из лучших стратегов, каких я знаю, сломался из-за какой-то бредовой идеи о самопожертвовании. Понял? — Это не самопожертвование. Это просто здравый смысл, — процедил Киришима сквозь стиснутые зубы. — Он переходит в «Ямаху». У них свои люди, свои правила игры. Я там буду лишним. Даже больше, я буду проблемой. Из-за моей репутации, из-за… прошлого. Ему нужен новый старт. И я ему его даю. — Ценой сломанной жизни? — Айзава внимательно посмотрел на него, прищурившись. — Ты уверен, что он тебе будет благодарен? Что он станет счастливее? Ты вообще на него смотрел, Эйджиро? Он ходит как тень. Подписал контракт своей мечты, а выглядит так, будто сам себе вынес смертный приговор. Киришима крепко сжал кулаки в карманах куртки. Он понял. Он видел. И это осознание только усиливало тяжесть внутри. — Он справится. У него есть сила. Больше, чем кажется. Ему просто нужно время, чтобы привыкнуть. А я… — слова застряли где-то в горле, — я только помешаю. — Идиот, — с откровенным презрением отрезал Айзава. — Вы оба идиоты. Убегаете от единственного, что в этой чертовой жизни имеет значение. Ладно, твои дела — твое дело. Но до Мисано ты будешь работать. Не как бездушная машина, а как стратег. Я не позволю твоим бессмысленным страданиям завалить мою команду. Понял? Не дождавшись ответа, Айзава развернулся и ушел, оставив Киришиму стоять на тротуаре с горечью где-то на кончике языка и странным чувством благодарности, пробудившимся под ребрами. Он, как всегда, попал в самую суть. Не дал спрятаться. Заставил чувствовать. Даже тогда, когда чувства походили на пытку. Киришима добрался до своей квартиры — небольшой студии без выраженного характера, расположенной неподалеку от офиса. Налив себе виски, он уселся на полу у огромного окна, откуда открывался вид на ночной город. Одиночество в этих стенах ощущалось иначе, чем в пустом офисе. Оно казалось осязаемым, твердым, словно воздух в комнате стал густым и тяжелым. Мысли всё возвращались к словам Айзавы: «Ты боишься, что у тебя что-то отнимут». Он действительно боялся. Боялся до дрожи. Но не за себя. За Кацуки. Видел, как тот с каждым днем теряет дух под грузом ожиданий отца, собственных амбиций и чужих требований. Видел, как его ярость — некогда чистое топливо для движения вперед — превращается в разрушительную силу, обрушивающуюся внутрь самого себя. Киришима боялся, что, оставаясь рядом, он станет ещё одной частью этого давления. Ещё одним якорем, который потянет Кацуки на дно в моменты, когда тот попытается взлететь. Он слишком хорошо помнил Арагон — тот момент, когда Кацуки едва не сорвался из-за Шиндо. Помнил его пылающий взгляд, полный ярости, направленной не только на соперника или обстоятельства, но и на весь мир, вплоть до него самого. И в тот момент до Киришимы вдруг дошло: он больше не может быть тем, кто сдерживает его бурю. Потому что он сам стал её частью. Виски не принесло облегчения. Одиночество не исчезало. Он лёг в постель, но сон не приходил. Вместо него накатывали мысли — острые, словно лезвие. А вдруг он ошибся? Его уход — не спасение, а предательство? Что, если Кацуки, оставшись один, не выдержит и окончательно сломается? Ночь прошла в мучительных раздумьях. Он ворочался до самого рассвета, а от первых солнечных лучей, пробившихся сквозь оконное стекло, встал с чувством, будто сна и вовсе не было. Но работать всё равно нужно было. Мисано — непростая, техничная трасса с недоброй славой: скоростная, требующая максимальной собранности, не терпящая промахов. Последним делом оставалось подготовить данные для команды. Эту задачу необходимо было выполнить без единой ошибки.

***

      Повседневные дни слились в однотонную и изматывающую рутину. Он приходил в офис раньше всех и задерживался дольше положенного. Его рабочее время проходило за изучением данных прошлых тестов, построением моделей и анализом погодных условий. Общие зоны он старался обходить стороной, предпочитая обедать в одиночестве у себя в кабинете. Коллеги поначалу пытались наладить общение, но наталкивались на холодную, неприступную стену его профессионального равнодушия и постепенно оставили свои попытки. Он превратился в невидимку на рабочем месте — все знали о его присутствии, но никто его фактически не замечал. Слухи о том, что он собирается уйти, хоть и не подтвержденные официально, быстро разлетелись. В узком мирке паддока тайны не держались долго — слухи распространялись быстрее, чем инфекция. Это чувствовалось особенно остро: взгляды коллег становились настороженными, словно незримо отделявшими его от остальных. Киришима знал, что больше не является частью будущего команды «Вулкан». Теперь он был просто временным участником, человеком, который исподволь готовится уйти. Спустя неделю после их последней встречи с Бакуго, Киришима вновь столкнулся с ним. На этот раз почти буквально. Он спустился на подвальный этаж штаб-квартиры, где размещался архив старых данных и склад запчастей. Ему нужны были записи испытаний шин на трассе в Мизано пятилетней давности — уникальная информация о поведении резины в условиях сильной влажности. Полутёмное помещение источало запах пыли, масла и старого металла. Киришима углубился в ряды стеллажей с серверами. И тут он услышал шаги и обернулся. В проходе стоял Бакуго. Его одежда была простой: спортивные штаны и чёрная футболка. Лицо блестело от пота — по всей видимости, он недавно завершил тренировочную сессию на верхнем этаже спортзала. Увидев Киришиму, тот замер, а на лице мелькнула тень смущения, столь же некстати, как и в прошлый раз. — Я… — вдруг сказал Бакуго. — Искал старые журналы по настройкам двигателя. Для... ну, для анализа. Киришима едва заметно кивнул и постарался сохранить спокойное выражение лица. Только вот сердце начало выбиваться из привычного ритма, гулко отзываясь где-то в горле. — На стеллаже D-12. Слева. За годы с 2019 по 2022. Они находились в узком коридоре между высокими стеллажами, окружённые полумраком, где каждый звук казался глухим эхом. Пространство между ними, не более пары метров, словно превращалось в бездну, которую не пересечь. Бакуго замер, неподвижно стоя на месте. Его взгляд был устремлён прямо на Киришиму, и в этих глазах снова отражался тот тяжёлый, невидимый вопрос, который он так и не решался озвучить. Спустя мгновение, словно борясь с самим собой, Бакуго произнёс: — Как идут приготовления к Мисано? Его голос, хоть и звучал спокойно, вызвал странное ощущение громкости в тишине архива, настойчиво резонируя в проходе между металлическими конструкциями. — Всё идёт по плану, — отозвался Киришима, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Практически все данные уже обработаны. Сегодня вечером отправлю отчёт в команду. — А мне? — прозвучало краткое уточнение. — Если Айзава даст разрешение. Всё это принадлежит команде, а не лично тебе. На это Бакуго только тихо фыркнул, но в его звуке не чувствовалась привычная острота или яростная решимость. Там была лишь утомлённость, как человек, который давно устал спорить с самим собой. — Ну конечно. Ведь я больше не часть вашей команды. Эти слова повисли в воздухе тяжёлым грузом, отдавая горечью разочарования. Тон Бакуго притягивал внимание и весомо давил. Киришима инстинктивно сжал кулаки, почувствовав странное напряжение внутри себя. Произошло что-то едва уловимое — он понял, насколько глубокая трещина пролегла между ними. — Ты остаёшься частью команды до самого конца сезона, до последней гонки, — сказал он, тщательно подбирая выражения так, чтобы сохранить холодную объективность. И хотя это было чистой правдой, само звучание этих слов казалось бездушным и формальным. Бакуго вдруг шагнул ближе, будто подталкиваемый внутренним порывом. Свет бледной лампочки наверху тускло освещал его лицо, вырывая из полумрака резкие линии скул и усталость в виде темных кругов под глазами. Эмоции в нём становились всё заметнее. — А после... После я просто стану никем? Чужим? — голос его сорвался на чуть слышный шёпот, который трудно было назвать спокойным. Киришима сделал шаг назад, чувствуя всем позвоночником холодный металл стеллажа. Он был словно в ловушке этой внезапной откровенности. — Ты станешь новым пилотом «Ямахи», станешь чемпионом. Тем, кем всегда мечтал быть... Тем, кем должен быть. Слова Киришимы вывели скрытую остроту эмоций наружу. Бакуго резко выдохнул, и обрывистый шёпот вырвался из него так отчаянно и искренне: — Я не хочу быть тем, кем должен! — его голос был наполнен противоречиями и болью гаснущих надежд. — Я хочу... я хочу вернуть всё обратно! Хочу, чтобы ты... — Не надо, — резко перебил Киришима. Он просто не мог это слушать. Не теперь. Не в этом душном мраке, где каждое слово раскатывалось эхом, словно в склепе. — Не говори того, чего не сможешь выполнить. Мы уже приняли решение. Вместе. — Но я не могу! — Бакуго сократил между ними расстояние в один шаг. Они оказались настолько близко, что Киришима ощутил, как от него исходит тепло, смешанное с запахом пота, соли и напряжения боли. — Я задыхаюсь, Эйджиро! Каждый день начинается с мысли о тебе, и каждая ночь заканчивается тем же самым. Я подписал этот проклятый контракт, но внутри всё кричит, будто я предал себя. Ради чего? Деньги? Слава? Это больше ничего не значит! Мне нужно... нужно... Слова заглохли в его горле. Голос дрогнул, и Бакуго уткнулся лбом в холодный металлический стеллаж у плеча Киришимы. Всё его тело будто закостенело, а плечи заметно подрагивали. Киришима стоял неподвижно. Где-то в глубине его сознание требовало остановить это: оттолкнуть его, уйти, удержать последнее крохи самоуважения и дистанции. Но тело отказывалось повиноваться. Рука почти сама по себе потянулась вперёд и коснулась взъерошенных светлых волос. Лёгкое касание сменилось крепким хватом, пальцы сами собой переплелись, словно притягивая Бакуго ближе к себе. Это было ошибкой, он знал это. Но что ещё он мог сделать? Бакуго вздрогнул при его прикосновении, а затем его напряжённое тело ослабло. Он отвернул голову, и их взгляды столкнулись — в каком-то жалком сантиметре друг от друга. В глазах Бакуго блестели слёзы, которые он до последнего силой пытался удержать. — Помоги мне, — прошептал он едва слышно. Это не касалось ни работы, ни каких-то данных. Это была просьба о спасении: от самого себя, от собственного выбора, от того будущего, что сковывалось цепями изнутри. Киришима не сказал ни слова. Вместо этого он выразил все молчанием. Наклонившись вперед, он прижался губами к губам Бакуго. Это не был мягкий или нежный поцелуй. Это было падение — стремительное, безудержное, как будто они вместе летели в пропасть, которую сами и выкопали между собой. Поцелуй был соленым от слез и пропитанным отчаянием, полной боли и ярости, которую они не могли высказать иначе. Бакуго ответил с такой же яростью. Его руки резко вцепились в куртку Киришимы, прижав его к стеллажу с такой силой, что холодный металл впился в спину. Их зубы столкнулись, а их языки встретились не в ласковом движении, а в жестком противостоянии. Это больше напоминало битву — за воздух, за чувства, за последние остатки того, что они неистово теряли. Киришима позволил этому случиться. Потому что сам был не сильнее и не лучше. Эта боль и отчаяние — единственное, что еще связывало их теперь. В этой извращенной агонии была своя правда, свой искренний смысл. Оторвавшись друг от друга, чтобы перевести дыхание, Бакуго приник лбом к плечу Киришимы. — Я ненавижу себя за эту слабость. За то, что не могу... просто не могу отпустить. — Я тоже, — пробормотал Киришима. Этот ответ был правдой, которую он долго скрывал даже от самого себя. — Я ненавижу себя за то, что вынуждаю тебя быть сильным. За то, что убегаю. Они замерли в полутемном архиве, прижимаясь друг к другу словно два обессиленных кораблекрушения, нашедших спасение на одном куске обломка посреди безбрежного океана. А этот обломок медленно погружался под воду. — Что нам теперь делать? — едва слышно прошептал Бакуго. — Я не знаю, — закрыл глаза Киришима. — Я не знаю. Но тело знало лучше. Очищенное от пут сложных рассуждений разума, оно требовало простоты, выхода, который нельзя игнорировать. Киришима ощутил, как ладони Бакуго скользнули под его куртку, крепкие пальцы сжались на тонкой ткани футболки. И он откликнулся, одним движением стянув с него футболку, открывая перед собой мускулистую грудь, усеянную шрамами и украшенную татуировками. Его губы медленно опустились на шею, на ключицу, оставляя за собой яркие, обжигающие следы. Все происходящее казалось безумием. И это безумие разыгрывалось здесь, в запылённом подвале среди старых полок с данными, под тусклым светом одинокой лампы. Но они не могли остановиться. Это был последний крик отчаяния, отчаянная попытка ощутить, что они ещё живы. Что между ними осталось хотя бы что-то настоящее. Бакуго внезапно развернул его и прижал лицом к холодным металлическим полкам. Прохладный металл коснулся кожи, заставив Киришиму зажмуриться. Позади раздался звук расстёгивающейся молнии — резкий, почти бессердечный. Затем он ощутил, как грубые руки дергают ткань его брюк, не оставляя шанса на мягкость. Никакой осторожности, никакого терпения. Только грубая сила и боль. Когда Бакуго вошёл в него, Киришима задохнулся от резкой волны боли. Звук вырвался сдавленным стоном; боль обжигала, но даже она была ничем по сравнению с тяжестью той мучительной пустоты внутри. Пальцы из последних сил цеплялись за полки стеллажа, чувствуя дрожь под напором отчаяния обоих. Каждый резкий рывок казался ударом, расплатой, доказательством их обоюдной надломленности. Движения Бакуго были лишены ритма, продиктованы только инстинктом. Его пальцы вонзались в бока Киришимы настолько сильно, что на коже наверняка останутся следы. Тяжёлое дыхание рваным облаком касалось шеи Киришимы, пронизывая её жаром. — Почему? — голос Бакуго глухо выбивался вместе с каждым новым толчком. — Почему мы? Почему всё так? Киришима молчал. Он не мог вымолвить ни слова. Всё его сознание сконцентрировалось на боли, на металлическом привкусе крови во рту – он прикусил губу, чтобы сдержать крик, – на запахе пыли, пота и секса, наполнявшем этот кладбищенский покой архивного закутка. То, что происходило, было актом самоуничтожения. Они разрушали остатки своей любви, превращая её в грубое и болезненное физическое столкновение. Чтобы потом не оставить места для сожалений. Чтобы сохранить только ненависть – к себе и друг к другу. Чтобы стало легче разорвать эту цепь. Но даже в этом мрачном кошмаре была своя извращённая близость. Потому что никто другой, кроме них, не видел их такими – сломленными, безоружными, полностью обнажёнными перед друг другом, без каких-либо масок. И в этой уязвимости было что-то пугающе чистое. То, что связывало их прочнее, чем любая нежность. Бакуго обессиленно выдохнул, тихо простонав, прокусывая зубами плечо Киришимы в момент кульминации. Его тело словно лишилось всех сил и тяжело навалилось на партнёра, прижимая того к металлическим полкам стеллажей. Оба неподвижно стояли там, пытаясь унять участившееся дыхание, пока единственные звуки вокруг доносились из далёкого воя вентиляции. Через мгновение Бакуго медленно отстранился. Киришима ощутил, как теплая струйка скользнула по внутренней стороне его бедра. Острый, жгучий стыд накрыл его с головой, смывая все остальные эмоции. Он не обернулся – не смог заставить себя встретиться с взглядом Бакуго. Слух уловил шелест ткани – тот поднял с пола свою футболку и начал одеваться. Каждый звук доносился как сквозь толщу воды, приглушённый и отдалённый. – Эйджиро... – тихо произнёс Бакуго. Киришима медленно покачал головой. – Не нужно. Никаких слов не нужно. Он, не обращая внимания на разорванные швы, поправил одежду дрожащими руками. Все его тело охватила мелкая дрожь. – Это... Это последний раз, – обронил он, пристально глядя в мрак уголка архива. – Больше такого не повторится. Позади него воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь эхом его собственных мыслей. Затем до слуха донеслись шаги – тяжелые, размеренные, всё дальше удаляющиеся. Дверь архива тихо защелкнулась, отрезая его от прошлого. Лишившись сил стоять, Киришима опустился на пол, прислоняясь спиной к металлическому стеллажу. На холодном бетоне он замер, пустым взглядом уткнувшись в одну точку перед собой. Боль в теле, неприятно пульсирующая где-то глубже, оказалась незначительной перед леденящей пустотой, которая разливалась внутри, захватывая всё без остатка. Он сделал это. Довел всё до конца. Осквернил последние крупицы чего-то когда-то святого, превратив всё в грязный, мучительный эпизод, спрятанный где-то в потрескавшемся подвале. Всё это только ради одного – убить надежду. Сделать разрыв необратимым. И это сработало. Надежда исчезла. Осталась лишь опустошенная пустыня внутри него, где когда-то был взволнованный ритм живого сердца. Он провел много времени, сидя неподвижно, пока его тело перестало болеть, а дрожь наконец утихла. Затем, поднявшись на ноги, он нащупал планшет, который оказался на полу после всего произошедшего. На экране виднелись трещины. Засунув устройство подмышку, он покинул архив и отправился наверх на свой этаж. В кабинете никого не было. Сев за стол, он включил запасной монитор и открыл нужные файлы по проекту Мисано. Работа началась — машинально, почти бездумно. Его пальцы стремительно бегали по клавишам, выстраивая графики, делая расчёты. Глаза были устремлены в экран, но казалось, что ничего не воспринимают. Внутри была пустота, ощутимая и тяжелая, словно он превратился в оболочку, лишённую содержания — как рыба без внутренностей, как опустошённая скорлупа. Он трудился до самой ночи, погрузившись в цифры и графики, пока не закончил отчёт. Без лишних эмоций отправил его Айдзаве и участникам команды через рассылку, добавив в список Бакуго — только потому что так требует профессионализм. Собрав свои вещи, он ушёл из здания. Снаружи моросил холодный дождь. Он двигался под ним спокойным шагом, не торопясь, ощущая, как капли воды проникали за воротник куртки. Этот сырой холод казался ему необходимым — он притуплял всё остальное. По возвращении в пустую квартиру он снял с себя испорченную одежду и бросил её в мусорное ведро. Затем принял душ — долгий и горячий, почти обжигающий. Но даже сильные струи воды не могли очистить его от чувства какой-то внутренней грязи, душевного падения или отголосков того, что произошло. Он забрался в постель и, наконец, уснул. Без сновидений, без мыслей. Словно мёртвый. Но наутро он проснулся с ощущением, что в нём что-то переменилось. Боль осталась, но уже не такой острой. Она затихла, превратившись в еле заметный фон, подобный шуму в ушах. Вместе с ней пришло странное чувство — холодное, ледяное спокойствие. Всё стало ясно. Решение принято, пути назад больше нет. Мосты сгорели до основания. Теперь оставалось только закончить начатое и уйти куда-нибудь так далеко, чтобы даже отблески прошлого не смогли его догнать. Внутри не осталось ничего. Только пустота. И, возможно, именно она была его единственным спасением, потому что тому, кто пуст, нечего терять. Он вновь отправился на работу. День за днём повторяя одно и то же. Призрак самого себя, застрявший в тенях своего прошлого, ждущий, когда прозвучит последний свисток, разрешающий исчезнуть окончательно.