Обороты

      Двадцать три дня. Ровно столько времени прошло с той ночи в архиве, которая разделила жизнь Киришимы на до и после. Эти дни тянулись как в замедленной съемке, словно он оказался в аквариуме. Всё вокруг было видно и слышно, но звуки доносились приглушенными, а цвета казались блеклыми. Он продолжал ходить на работу, общаться с людьми, что-то делать, но ощущал себя марионеткой, просто копией самого себя, ледяной и бездушной. Айзава оказался прав, говоря, что работать как робот легче. Эмоции – это та еще роскошь, они требуют огромного количества энергии, которой у него сейчас не было. Вся внутренняя сила уходила на поддержание видимости нормальности – профессиональной, вежливой и абсолютно отстранённой. Внутри же – пустота. Выжженная земля, где даже воспоминания не могут пробиться сквозь пепел. Он научился отключать мысли, концентрируясь только на работе. Графики, цифры, расчеты, коэффициенты – вот его мир. Безопасный, стерильный, где нет места боли, стыду или отчаянию. Киришима практически поселился в штабе Вулкана. Спал прямо в кабинете на раскладном диване, питался едой из доставки и пил обжигающий кофе из автомата, который оставлял после себя привкус тоски. Физическая усталость помогала ему хоть немного забыться и не чувствовать душевную боль. Он завершил все приготовления к гонке в Мисано, отправил отчеты, провёл собрания с инженерами и пилотами. Делал всё даже лучше, чем всегда. Любая ошибка могла повлечь за собой вопросы и ненужные разговоры, а он не мог себе этого позволить. Лишний контакт с реальностью был просто невыносим. Бакуго он видел лишь мимолетом на общих совещаниях. Тот тоже словно превратился в тень себя прежнего – сосредоточенный, резкий, яростный. Но в этой ярости теперь не было огня, только холодная и расчётливая эффективность. Их взгляды иногда пересекались за столом переговоров, но взгляд Бакуго был таким же пустым и отстранённым. Две тени, которые признали, что между ними больше ничего быть не может. Даже призрачной надежды. Порой, когда ночь окутывала город непроницаемой тьмой, Киришима, лёжа на своём жёстком диване и устремив взгляд в чёрный потолок, невольно ловил себя на мысли о приближении финала. И речь шла не о смерти как таковой, а о завершении определённого этапа – сезона, контракта, тягостного периода неопределённости. Он мечтал о том дне, когда, сдав все отчёты и ключи от кабинета, покинет штаб, чтобы больше никогда туда не возвращаться. Он даже принялся потихоньку собирать свои вещи, складывая их в картонные коробки. Этот процесс напоминал подготовку к собственным похоронам – методичное и безэмоциональное устранение следов своего присутствия. Единственным, с кем Киришима ещё поддерживал хоть какую-то связь, был Айзава.Он не пытался переубедить или вразумить его. Он просто был рядом. Иногда заходил в кабинет, молча оставлял на столе контейнер с домашней едой (Киришима подозревал, что это забота жены Айзавы) или пачку хорошего чая. Иногда отпускал циничные реплики в духе: Слушай, если надумал превратиться в скелет, сделай это уже после Мисано. Мне ещё нужны твои мозги, а не кости. После чего уходил, оставляя Киришиму наедине с едой, которую тот всё-таки ел, потому что тело, как ни крути, нуждалось в подпитке, даже если душа уже покинула его. Однажды вечером, примерно за неделю до поездки в Мисано, Айзава заглянул к нему и на этот раз не спешил уходить. Он уселся в кресло напротив Киришимы, закурил свою электронную сигарету и, выпустив клубы пара, долго и пристально смотрел на него. — Ну, всё, хватит, — произнёс он наконец. — Сегодня – точка. Заканчиваем с твоим добровольным заточением. Киришима оторвался от монитора и посмотрел на Айзаву. — Я занимаюсь анализом ветровых нагрузок... — Ты говоришь мне это уже третий день, хотя все необходимые данные были готовы еще в понедельник. Не надо мне врать, ты просто прячешься от работы и от всего остального. И я положу этому конец. — Айзава.. — Тихо. Собирайся. Мы уходим. — Куда? — Туда, где есть люди, еда и хоть какой-то признак нормальной жизни. Ты не покидал здание уже три недели, если не считать дорогу до дома. Это ненормально даже для тебя. Киришима хотел что-то возразить, но Айзава уже стоял в дверях, и по его виду было ясно, что это не просьба, а приказ. Вздохнув, Киришима сохранил файлы, выключил компьютер и накинул куртку. Выходить на улицу было странно. Вечерний воздух казался слишком резким, слишком насыщенным различными запахами: выхлопные газы, запахи еды из придорожных кафе, духи прохожих. Он шел за Айзавой, словно во сне, чувствуя, как его тело отторгает городская суета. Айзава привел его в небольшой и уютный изакая (японский паб) в японском квартале. В заведении было немноголюдно и тихо. Они сели в углу и заказали саке и пару закусок. Айзава налил им обоим саке. — За Мисано, – сказал он, поднимая чашку. — И за то, чтобы ни один из моих пилотов там не разбился. Киришима молча выпил саке. Теплый и мягкий напиток согревал его изнутри и слегка обжигал. — Спасибо, – тихо проговорил он, не зная, за что именно он благодарит. За еду? За то, что его вытащили из офиса? За то, что кто-то помнит, что он еще жив? — Не стоит благодарности. Я просто делаю то, что должен был сделать раньше, – Айзава сделал еще один глоток саке и положил в рот кусочек такояки. — Я видел, как ты катишься в пропасть. Я видел, как вы оба катитесь в нее. И ничего не делал. Я думал, вы сами справитесь. Взрослые люди, профессионалы. Но профессионализм здесь ни при чем. Вы оба в этом вопросе как дети. Талантливые дети, упрямые, но все равно дети. Это касается и тебя, и Бакуго. Вы оба слишком много на себя взвалили. Пора немного отдохнуть и пересмотреть некоторые вещи. Иначе рано или поздно вы сломаетесь. А мне не хочется терять таких ценных специалистов. — Мы приняли решение, — произнёс Киришима, как будто автоматически. — Решение? — Айзава коротко усмехнулся. — И какое же это решение? Бегство не решение, это сдача. Ты убегаешь, потому что боишься не выдержать, если останешься. А он уходит в «Ямаху», потому что боится справляться с тем, что чувствует к тебе. Вы оба трусы. Гениальные, талантливые трусы. Слова ударили резко, будто пощёчина, но в них не было злобы. Только усталое, почти отеческое признание факта. Киришима отвёл взгляд вниз, сосредоточившись на своих руках, крепко сжимающих чашку. — А что нам ещё оставалось? — выдохнул он, и в его голосе вдруг прорвалась настоящая, живая боль, давно скрытая за безэмоциональной маской. — Цепляться друг за друга до последнего, пока всё не рухнет? Пока его карьера не окажется под угрозой из-за очередных скандалов? Пока я снова не превращусь в проблемного человека, каким меня все привыкли считать? — А кто решил, что всё должно рухнуть? — Айзава долил ему горячего чая. — Кто постановил, что ваш союз — проблема? Отец Бакуго? Жёлтая пресса? Конкуренты? Вы позволили им решать за вас. И теперь терпите последствия. И будете терпеть ещё долго. Может быть, всю жизнь. — Лучше заплатить эту цену, чем тянуть его за собой на дно. — Ты его не тянул! — Айзава резко стукнул чашкой о стол; звук разнёсся по комнате, заставив Киришиму вздрогнуть. — Ты был его якорем! Его стратегическим разумом не только на трассе, но и в жизни! А он был твоим двигателем! Той энергией, которая поднимала тебя при каждом новом падении! Вы дополняли друг друга! Настоящие идиоты! Киришима молчал. Боль гулко отозвалась в груди. Он хотел поверить в эти слова. Вцепиться в них как в спасение. Как сильно он хотел в это верить! Но воспоминания рисовали другую картину: Бакуго, скрывающий слёзы в аэропорту; Бакуго, чья душа кричала от боли после прощания в Арагоне; Бакуго, теряющий самообладание в душной атмосфере архива. Это вообще можно назвать дополнением? Это было разрушением – медленным и мучительным. — Он добьётся всего с «Ямахой», — наконец проговорил Киришима, глядя на дно своей чашки. — Без меня... без всего этого хаоса. С чистого листа. И вы сами сказали: я был лишь балластом. — Балластом! — презрительно выплюнул Айдзава. — Ты действительно в это веришь? После года побед благодаря твоим стратегиям? После того как с тобой он перестал быть просто быстрым гонщиком и стал настоящим чемпионом с головой на плечах? Балласт! Да ты был его крыльями, глупец! Киришима закрыл глаза. Саке ударило в голову, растопив ледяную броню, которой он оградил свои чувства. Из-под тающего льда вылезли черви сомнений. А вдруг Айзава прав? А вдруг их разрыв — это не неизбежная жертва, а величайшая ошибка, порожденная страхом и упрямством? — Слишком поздно, — тихо проговорил он. — Контракт подписан. Я ухожу. Он уходит. Всё решено. — Ничего еще не решено, пока не прозвучал финальный свисток, — ответил Айзава. — И даже тогда... Жизнь длинна, Эйджиро. И крайне непредсказуема. Я видел, как люди восстанавливались после куда более страшных катастроф. Как прощали предательства. Как находили друг друга спустя десятилетия разлуки. Всё возможно. Если хватит сил не опускать руки. Допив саке, он аккуратно поставил пустую чашку. — А теперь хватит рефлексии. Ешь. Завтра нам предстоит финальная подготовка к Мисано. Мне нужно, чтобы твоя голова была ясной. И ради всего святого, зайди домой, прими душ и выспись на нормальной кровати. Ты уже пахнешь, как лабораторная крыса. Несмотря на тяжесть разговора, Киришима почувствовал, как уголки его губ дрогнули. Почти улыбка. Первая за двадцать три дня. — Хорошо, сэнсэй. Он съел свою порцию — на этот раз настоящую еду, а не коробочные доставки. Это оказалось... приятным. Его тело ответило благодарностью. После ужина Айзава сопроводил его до двери квартиры, коротко кивнул в прощальном жесте и ушел. Квартира встретила Киришиму тишиной и полумраком. У стен, словно надгробия, выстроились полуупакованные коробки. Осторожно обойдя их, он включил свет в ванной и долго стоял под душем, смывая не только пот и усталость, но и кусочки ледяной брони, охватившей его изнутри. Лишь после этого он лёг в свою широкую, пустую, холодную кровать. Впервые за три недели сон пришёл к нему мгновенно. Наутро он проснулся с неожиданным ощущением перемен. Мир вокруг не стал ни ярче, ни добрее, но что-то внутри него изменилось. Лёд дал трещину — тонкую, едва заметную, пропускающую луч света. Это был не свет надежды, а скорее принятия. Принятия своих поступков и осознания того, что, возможно, всё ещё можно исправить. Не сразу. Не здесь. Но однажды — да. На работу он пришёл рано, но уже не для того, чтобы спрятаться за делами. Он пришёл работать по-настоящему. Сон и странное чувство очищения после разговора с Айзавой словно вернули ему прежнюю остроту мысли. С хладнокровной сосредоточенностью он перепроверил все данные по Мисано, выявил неточности в прогнозе погоды и скорректировал стратегии пит-стопов. Он снова чувствовал себя стратегом. Не призраком. Настоящим стратегом. На общем брифинге он говорил уверенно и спокойно отвечал на вопросы пилотов и инженеров. Его взгляд несколько раз пересёкся со взглядом Бакуго. В глазах того вспыхнуло что-то новое — не привычная пустота, а неясное удивление или вопрос. Киришима не стал разгадывать это выражение. Просто кивнул как коллеге и продолжил свой доклад. Дни перед вылетом в Мисано наполнились напряжением, но на этот раз оно было другим — здоровым, спортивным азартом перед важной гонкой. Киришима стал полноценной частью команды, деталью механизма, идеально выполняющей свою работу. Он даже начал осторожно общаться с коллегами — кратко и по делу, но это уже было шагом вперёд. Наступил день вылета. Аэропорт, частный терминал, знакомый хаос погрузки оборудования. Киришима сосредоточенно координировал отправку серверов и данных, проверял списки. Увлечённый работой, он вдруг услышал голос за спиной, от которого всё внутри на мгновение сжалось. — Всё готово? Он обернулся. Бакуго стоял всего в нескольких шагах, одетый в тёмные джинсы и кожаную куртку, с дорожной сумкой через плечо. Выглядел он... лучше. Уже не таким уставшим и измотанным. В его осанке читалась привычная уверенность, хотя в глазах всё ещё оставалась тень боли, ставшая, казалось, её неизменной частью. — Да, — ответил Киришима, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Оборудование загружено, данные загружены в облако. Всё идёт по плану. — Понял. Бакуго не торопился уходить. Молча смотрел на Киришиму, а между ними повисло напряжение, наполненное невысказанными словами, вопросами, упрёками и просьбами. — Ты... — начал Бакуго нерешительно и замолчал. — Ты выглядишь... нормально. Получилась неловкая попытка заговорить о чём-то малозначительном, лишь бы избежать обсуждения действительно важного. Киришима почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Спасибо. Ты тоже. Пауза повисла настолько тяжёлой, что становилось трудно дышать. Шум аэропорта, выкрики механиков, рокот двигателей — всё это слилось в один фон на фоне их безмолвного столкновения. — Эйджиро, — наконец произнёс Бакуго тоном значительно ниже обычного, почти теряющимся среди звуков вокруг. — Насчёт того... в архиве. Я... я не хотел... — Не надо, — перебил его Киришима раньше, чем тот успел договорить. Тема была для него слишком болезненной, чтобы обсуждать её сейчас, тем более здесь. — Забыли. Я уже забыл. Это была ложь, и они оба прекрасно это понимали. Однако Бакуго всё-таки кивнул, принимая правила игры. — Ладно. Пусть так, забуду. Он уже собирался уйти, но вдруг остановился. — Удачи в Мисано. В последний раз. — И тебе, — тихо ответил Киришима. — Постарайся победить. Бакуго криво улыбнулся, но эта улыбка была лишена всякой радости. — Попробую. Он развернулся и вскоре затерялся среди людей из команды, направлявшихся к самолёту. Киришима остался стоять на месте, провожая его взглядом. Нечто болезненное сжалось внутри его груди. «В последний раз». Да, это действительно был их последний совместный проект, последний раз, когда голос Киришимы звучал бы у Бакуго в наушниках, и последний раз, когда они ощущали себя единым целым. Глубоко вдохнув, он взял в руки ноутбук и отправился к выходу на посадку. Пора завершить начатое — достойно, несмотря на всю боль внутри.

***

      Мисано, живописная трасса в итальянской провинции Римини, славилась своей скоростью и опасностью. Ее рельеф сочетал длинные прямые участки, где мотоциклы достигали предельных скоростей, с резкими и узкими шикановыми поворотами, где любая ошибка могла закончиться вылетом на гравий или, хуже того, ударом в отбойник. Атмосфера, царившая здесь, всегда была особенной — напряженной, почти мрачной. Возможно, все дело в истории этой трассы, знавшей немало серьезных аварий. Или же в ее характере, который не терпел слабостей. Команда «Вулкан» закрепила свои позиции в боксах. Предварительные дни перед гонкой прошли в привычной суматохе тренировок, настроек и совещаний. Киришима работал в своем обычном режиме — собранно и продуктивно, редко покидая командный центр. Поток данных не прекращался. На тренировках Бакуго демонстрировал хорошие результаты, но не те выдающиеся времена, что раньше заставляли соперников содрогаться. Он был быстр и точен, но его манера езды лишилась той бешеной ярости, которая превращала его в неумолимую силу на трассе. Теперь он выглядел как отличный пилот, но уже не как легендарный «Гроза». Киришима, погруженный в анализ телеметрии, снова и снова замечал это: идеальные траектории и выверенный стиль движения, но отсутствие той искры, которая рождается на самой грани возможностей и отделяет чемпиона от просто сильного гонщика. «Он себя ограничивает», — размышлял Киришима, сверяясь с графиками. — «А может быть... он просто устал. Устал от гонок. Устал от всего». Сам Киришима ощущал похожую усталость — глухую, неизъяснимую тягу к чему-то недостижимому. Это была не физическая усталость, а какая-то глубокая пустота. Работа выполнялась четко и без промедлений, но в ней больше не было прежнего огня. Того азартного порыва, с которым он некогда разгадывал непростую трассу как сложную загадку. Теперь все свелось к одной задаче. Последней задаче. Вечером накануне квалификации Айдзава собрал ключевых членов команды. — Завтра решающий день, — начал он, оглядывая пилотов, инженеров и Киришиму. — Результат старта в Мизано определяет половину успеха. Нам нужна первая линия. — Его взгляд остановился на Бакуго. — Кацуки, тебе нужен поул. Шиндо уже дважды был быстрее тебя на практике. Он уверен в себе. Нельзя позволять ему такую фору. Бакуго молча кивнул, избегая встречаться с кем-либо взглядом. — Сделаю, что смогу. — Этого мало. Тебе нужно превзойти свою максимальную планку, — резко заметил Айзава и перевёл внимание на Киришиму. — Эйджиро, у тебя есть все данные. Нужно подкорректировать стратегию прохождения шиканы за главной прямой. Бакуго там теряет драгоценные секунды. — Уже работаю над этим, — отозвался Киришима. — На три метра позже смещаем точку торможения. Это рискованно, но, если всё пройдёт гладко, выиграем две десятых. — Сделай это, — коротко бросил Айзава и закурил. — Ещё одно. На завтрашней квалификации будут присутствовать ключевые спонсоры. И представители «Ямахи». Кацуки, они пристально за тобой наблюдают. Ты не можешь позволить себе ошибаться. На мгновение в воздухе повисло тяжёлое молчание. Каждый в комнате знал о возможном переходе Бакуго. Это оставалось табуированной темой, но присутствие представителей "Ямахи" здесь, среди людей "Вулкана", ощущалось слишком явно — словно слон в комнате, которого все старались не замечать. — Я не подведу, — процедил сквозь зубы Бакуго и, поднявшись, вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что стены едва не дрогнули. Киришима остался с инженерами, дорабатывая указания Айзавы. Поздно вечером, когда большая часть команды разошлась, он решил проверить изменения на тренажёре. Для этого нужно было пройти через общую зону боксов к отдельному контейнеру со специализированным оборудованием. Подходя мимо закрытых бокс-комплексов других команд, он вдруг уловил голоса — знакомые интонации заставили его насторожиться. Он сбавил шаг и напряжённо прислушался. В глубокой тени, в небольшом пространстве между трейлерами, освещённом лишь слабым аварийным светом, стояли Бакуго и Йоари Шиндо. Пилот команды «Ямаха» улыбался своей фирменной, отравленной самоуверенностью. — Не напрягайся, старик, — лениво бросил Шиндо. — В нашей «Ямахе» мы мигом научим тебя действовать по-взрослому. Без этих всех костылей и нянек. Бакуго стоял неподвижно, скрестив руки на груди. Лицо его скрывала тень, но по позе было видно, что он напряжён. — У меня нет костылей. — Да ладно! — Шиндо закатил глаза с нарочито театральным изумлением. — А как же твой Киришима? Помощник с такой... мутной репутацией? Говорят, он всё за тебя решает. Где тормозить, где жать на газ. А ты без него, считай, беспомощен. Что ж, привыкнешь. У нас в команде стратеги просто дают советы. В итоге всё решаешь ты. Если, конечно, справишься... Киришима затаился за трейлером, стоя у холодного металлического борта. Его сердце бешено колотилось, словно хотело вырваться наружу. Шиндо всё понял. Он знает правду — и пользуется этим моментом, чтобы ударить по Бакуго в самый неподходящий момент. Чистая психологическая атака перед квалификацией. — Я справлюсь, — звучно прорычал Бакуго. Его голос был тяжёлым, полным железной угрозы. — Конечно, конечно, — проговорил Шиндо с насмешливой усмешкой. — Но не обессудь, если завтра поул останется за нами. Все поймут. Ты же только учишься самостоятельно ездить. Это нормально. Его ладонь хлопнула Бакуго по плечу так небрежно и снисходительно, что казалось, с этим жестом он специально запустил новый виток издёвки. Посвистывая что-то весёлое, Шиндо поспешил уйти. Бакуго ещё долго стоял на месте под тусклым светом лампы. Его плечи были подняты, натянуты, словно пружины под давлением. Кулаки побелели от силы сжатия. Киришима видел эту еле уловимую дрожь в спине напарника. Гнев. Унижение. Невыносимая боль. Киришима понимал, что ему пора уйти. Не вмешиваться. Это больше не его битва. Но ноги словно перестали подчиняться. Он сделал шаг вперёд, выходя из тени. Бакуго резко обернулся на звук. Когда его взгляд встретился с Киришимой, на лице мелькнуло нечто дикое, почти животное — смесь стыда, гнева и уязвимости. — Ты это всё слышал? — Да, — едва слышно произнёс Киришима. Бакуго отвернулся, бросив грубо: — Катись отсюда. Мне не нужно твоё сочувствие. — Я и не сочувствую, — ответил Киришима, на мгновение замявшись. Что он хотел сказать? Предостеречь? Предложить поддержку? Сам не до конца понимал. — Он манипулирует тобой. Не ведись на это. — Я?! Я не ведусь! — с вызовом выкрикнул Бакуго, резко повернувшись лицом к нему. В его глазах в темноте был огонь. — Просто... я ненавижу его. Ненавижу, как он улыбается, ненавижу... что он прав! — Прав в чём? — спросил Киришима с неожиданной твердостью. — В том, что без тебя... — голос у Бакуго задрожал. — Что без тебя мне ни за что не справиться. Что стал зависимым. Слабаком. Слова прозвучали, словно исповедь. Горькая, унизительная истина, которую тяжело было выдавить наружу. У Киришимы внутри будто оборвалась тонкая струна. — Ты не слабый, — выдохнул он. — Ты... — он искал слова, но всё звучало неискренне и натянуто. — Ты лучший пилот из всех, кого я знал. И знаешь почему? Не потому что я подсказывал тебе каждый шаг. А потому что ты умеешь слышать, видеть нюансы, принимать сложные решения. Да, мы были командой. Но последнее слово всегда оставалось за тобой. Всегда. Бакуго смотрел на него с таким выражением, будто в нём шла ожесточённая внутренняя борьба. — А теперь? Теперь последнее слово останется за кем? За каким-то клоуном из «Ямахи», который даже понятия не имеет, как я дышу? — Научи его, — голос Киришимы стал твёрже, хотя сам он чувствовал себя неуверенно. — Пусть узнает это от тебя. Докажи всем, что ты «Гроза» не потому что рядом был грамотный стратег, а потому что это в тебе самом. Твой талант. Твоя ярость. Твоя безмерная сила воли. Завтра возьми поул и заставь этого идиота замолчать. Не ради кого-то другого. Ради себя. Они стояли в напряжённой тишине под густой завесой темноты. Между ними снова возникло то самое ощущение — ток, который был не о желании или упрёках, а о чём-то большем. О том электричестве, которое рождало победы. Бакуго молчал несколько долгих мгновений, затем коротко кивнул, словно ставя точку в споре. — Ладно... заткну. Он резко повернулся и направился прочь, но не к своим боксам, а к выходу из паддока, в тёмную ночь. Ему нужно было успокоиться. Найти равновесие. Киришима остался на месте, один. Его руки слегка дрожали. Только что он сделал то, от чего давно решил отказаться — вмешался. Дал совет. Протянул помощь. И, чёрт подери, он знал, что поступил правильно. Даже если они больше не вместе, даже если их пути разошлись, он не мог позволить Шиндо и подобным ему сломать Кацуки. Он просто не мог. С силой втянув воздух в лёгкие, он развернулся и устремился к симулятору. Впереди ждала работа. Последняя работа.

***

      Квалификация в субботу прошла под знаком энергичной и сосредоточенной агрессии Бакуго. Он сразу же вышел на трассу в первой сессии и показал время, которое никто не превзошел до конца дня. Это был не просто быстрый заезд, он вел свой мотоцикл с той непоколебимой яростью, которую Киришима не видел с этапа в Арагоне. На каждом повороте Бакуго рисковал, выжимая из машины все, что она могла дать — а порой даже больше. Шиндо старался дать отпор. Его поезда были быстрыми и техничными, но ему не хватало той безумной, почти отчаянной решимости, которая будто окутывала Бакуго. В своем последнем заезде Шиндо улучшил результат, но все равно оставался позади на две десятые. Бакуго завоевал поул — чистый, безоговорочный. Когда он вернулся в боксы, команда встретила его бурной овацией. Он слез с мотоцикла, снял шлем; лицо блестело от пота, но в глазах полыхал холодный огонь торжества. Его взгляд нашел Киришиму в толпе, и он только коротко кивнул. Один-единственный жест, в котором читалось все: спасибо, я сделал это, для себя. Киришима в ответ слегка наклонил голову и быстро отвернулся. Его руки дрожали; непонятное чувство гордости и лёгкой грусти пронзило грудь. Однако момент триумфа длился недолго. Вечером после квалификации прошла обязательная пресс-конференция для трех лидеров. За длинным столом перед журналистами сидели Бакуго, Шиндо и замкнувший тройку Вилар. Киришима, как всегда, наблюдал из-за кулис, внимательно отслеживая вопросы и реакции участников. Все проходило как обычно — вопросы о трассе, настроении и прогнозах на гонку. Однако неожиданно один из журналистов, молодой парень с хищным блеском в глазах, поднял руку и взял инициативу. — Вопрос к Кацуки Бакуго. В паддоке активно обсуждают вашу предполагаемую смену команды на «Ямаху» в следующем сезоне. Не опасаетесь ли вы, что эта неопределенность может сказаться на вашей концентрации в завтрашней гонке? Ведь для вас это последний старт за «Вулкан» на этой трассе, а возможно и вообще последняя гонка в тандеме с Эйджиро Киришимой, который, как известно, покидает команду. Личные обстоятельства не мешают вашей профессиональной работе? Вопрос, поданный под видом спортивного, оказался откровенной провокацией. В зале воцарилась напряженная тишина. Бакуго нахмурился. — Моя концентрация не подлежит сомнению. Я здесь, чтобы победить для своей команды. Все остальное не имеет значения. Журналист не думал останавливаться и сразу перешел к следующему удару. — Но ведь это самое «остальное»... Ваш стратег — человек, которого многие называют вашим талисманом. Ходят слухи, что ваш успех за последний год напрямую связан с его работой. Не боитесь ли вы, что без него в «Ямахе» карьерный путь может принять иной оборот? Это прозвучало как удар ниже пояса. Причем он был нанесен не только по Бакуго. Киришима, находившийся за кулисами, ощутил, как кровь моментально застыла в его венах. Журналист ясно намекал на то, что Бакуго не самодостаточная фигура, а лишь результат тщательной работы его стратега. Это было унизительно, жестоко и безошибочно рассчитано на то, чтобы вывести гонщика из равновесия. Бакуго словно застыл на месте. Его лицо побледнело, челюсть напряглась от едва сдерживаемых эмоций. Киришима видел, как напряженно дернулась жилка на его шее и как побелели сжатые кулаки на столе. — Мои результаты — это исключительно мои заслуги, — процедил Бакуго сквозь зубы. Его голос звучал грозно и угрожающе низко. — Эйджиро Киришима — выдающийся стратег в чемпионате, и я горжусь нашей совместной работой. Но я побеждаю не потому, что кто-то говорит мне, как ехать. Я побеждаю потому, что я лучший. Журналист собрался было продолжить. — Статистика все-таки... Бакуго резко его перебил. — Хватит! — его кулак с силой ударил по столу так, что звук раскатисто прогремел в тишине зала. — Прекратите ковыряться в том, что вас не касается! Если вы здесь ради вопросов о гонке — задавайте их! Нет? Тогда разговор окончен! Он резко поднялся, с шумом отодвинув стул. Его лицо перекосила настоящая, неконтролируемая ярость, копившаяся слишком долго. Не оглядываясь, он направился к выходу, с размаху сбив микрофонную стойку. Зал тут же наполнился гулом голосов. Журналисты засуетились, камеры защелкали чаще. Шиндо, сидевший рядом, лишь приподнял уголки губ в тонкой, самодовольной улыбке. Всё шло по его плану. Он сумел подтолкнуть Бакуго к срыву перед лицом всей прессы и спонсоров. Киришима, не раздумывая, дернулся вперёд. Он хотел выйти на сцену, остановить Бакуго, сказать что-то успокаивающее. Но за плечо его крепко ухватила чья-то рука. Это был Айдзава, стоявший рядом с каменным выражением лица. — Оставь. Только хуже сделаешь. — Но ведь он... — Сам довел себя до этого. Теперь разгребать. На сцене представитель FIM пытался сгладить ситуацию, объявляя перерыв. Однако Бакуго уже скрылся за кулисами. В первом ряду лица представителей «Ямахи» помрачнели: тень разочарования стала очевидна. Идеальный гонщик, лицо бренда, только что сорвался на пресс-конференции из-за вопроса о личных отношениях. Это был провал. Не профессиональный. Личный. Публичный. И Киришима ощущал, что оказался в самом центре этой катастрофы — словно смолчав, он допустил случившееся. Фраза журналиста, прозвучавшая ранее, до сих пор звенела у него в голове, как хлёсткий удар. «Некоторые считают, что ваши феноменальные успехи за последний год – это в первую очередь его заслуга». Слова жгли изнутри. Они были одновременно и правдой, и ложью. Да, вместе они составляли команду. Но они были не «гонщиком и его тенью». Они были партнёрами. На равных. И теперь это партнёрство выставили напоказ, исказили и превратили в слабость для всеобщего обсуждения. Киришима ощутил сильную тошноту, которая подступила внезапно. Поворачиваясь прочь, он медленно направился через служебные коридоры, вышел на задний двор паддока, где рядом с мусорными контейнерами стояла группа техников, занятая курением. Воздух плотным шлейфом насыщался гнилостным запахом и бензином. Он оперся о стену, закрыл глаза, стараясь собраться с силами и восстановить дыхание. Через шум и звуки окружающей обстановки до него донеслись шаги. Торопливые, переполненные гневом. Открыв глаза, он увидел перед собой Бакуго. Его грудь тревожно вздымалась, а взгляд, яростный и пронизывающий, буквально вспыхивал гневом. — Всё доволен? — выдавил он, срываясь на крик. — Теперь весь мир знает, что я твоя марионетка! Что я ничто без тебя! — Это не так... — тихо ответил Киришима. — А какая тогда правда?! — резко сделал шаг вперёд Бакуго. — Ты слышал, что они говорят! Все именно так думают — мой отец, «Ямаха», эти ненасытные стервятники из прессы! И самое ужасное... иногда я сам так думаю! Он подошёл настолько близко, что горячее дыхание ложилось тяжким теплом на лицо Киришимы. — Я не хотел этого, — прошептал он едва слышно. — Никогда бы не хотел, чтобы ты чувствовал себя так... — Но всё именно так! — голос Бакуго сорвался на грани отчаяния. — И знаешь почему? Потому что ты… ты стал для меня всем! Моим разумом, моей опорой, моим... всем! А теперь ты уходишь! Забираешь это и оставляешь меня одного! Здесь, пустого внутри и с навсегда наклеенным ярлыком «бывшего протеже Киришимы»! Как мне жить с этим? Скажи! Глаза Бакуго наполнились горькими слезами боли и бессильной ярости. Киришима смотрел на его дрожащее от эмоций тело и внезапно осознал страшную истину: их разрыв не спасёт Бакуго. Он разрушит его. Медленно, мучительно, на глазах у всех. Их связь была слишком глубокой, почти неразрывной. И попытка её разорвать неизбежно оставит тяжелые раны для них обоих. — Кацуки... — начал он несмело, но слова тут же застыли комком в горле. Что он мог сказать? «Останься»? В этом не было никакой реальной возможности. «Уходи»? На этом он поставил бы точку, подписав смертный приговор. Он ничего не сказал, лишь сделал то единственное, что счёл возможным в этот момент. Его рука потянулась вперёд и слегка, почти невесомо, коснулась щеки оппонента. Бакуго вздрогнул, словно под током, но не отшатнулся. Его глаза, наполненные слезами, встретились с взглядом Киришимы, излучая немой вопрос. — Прости, — произнёс Киришима одними губами, едва слышно. Прости за всё. Не дав себе времени передумать, он резко развернулся и ушёл. Почти бегом. Потому что понимал: останься он хотя бы ещё на миг, сил бы не хватило. Он рухнул бы на колени и молил бы его остаться у себя или уйти навсегда. Что именно он надеялся бы сказать, он сам не знал. Вернувшись в командный центр, он застал тягучую тишину. Все сосредоточенно смотрели на экраны, где снова и снова крутили запись нервного срыва Бакуго. Эксперты наперебой сопровождали её своими острыми комментариями. В углу, опираясь на стену, стоял мрачный Айдзава, выпуская ленивые струйки дыма из сигареты. — Что теперь? — тихо спросил Киришима. — Теперь, — произнёс Айзава и, выдыхая дым, продолжил: — Готовимся к гонке. Завтра у нас последний шанс всё исправить. Или... окончательно поставить точку. Он перевёл взгляд на Киришиму и слегка прищурился. — А ты, Эйджиро... держись. Шторм набирает силу. И хочешь ты того или нет, тебе предстоит пройти прямо через его эпицентр. Киришима только кивнул. Всё было предельно ясно. Игра завершалась. Как фигуры в партии шахмат, все роли давно распределены. Теперь оставалось лишь ждать. Завтра приближалось, неумолимо обещая им либо шанс на искупление, либо окончательное падение в бездну. Сжав кулаки, он ждал этого завтра — с ледяной ясностью в голове и тревожным чувством безысходности внутри. Всё подходило к концу здесь и сейчас, в Мизано. И он знал одно: он должен быть готов встретить любую развязку.