Обороты

      Ночь перед гонкой в Мизано стала для Киришимы самой долгой в его жизни. Он не сомкнул глаз, сидел в тишине командного центра, где лишь негромкое гудение серверов разрывала абсолютную звенящую тишину. Перед ним на экране замерла телеметрия идеального круга, который Бакуго провел на поул-позиции. Каждая кривая графиков была безупречна, слишком безупречна, как будто за рулем болида находился не человек, а сверхточный автомат, запрограммированный только на максимальную скорость и ничего больше. Но Киришима знал правду. Он замечал едва уловимые колебания графика сердечного ритма — на два удара выше нормы в моменты пиковой нагрузки. Видел микроскопические задержки в реакциях при быстрых сменах направления. Это была усталость. Не физическая — нервная. Та самая, которая множится месяц за месяцем, а теперь подкралась вплотную к моменту, когда все должно решиться, готовая вспыхнуть в самый неподходящий миг. Мысли возвращались к пресс-конференции. Срыв Бакуго уже стал главным обсуждением на спортивных порталах. Ядовитые заголовки расползлись повсюду: «Бакуго не выдерживает», «Эмоциональная нестабильность ставит под сомнение переход в Ямаха», «Личная драма пилота команды Вулкан выходит из-за кулис». Каждое слово било словно плетью, и все эти удары ложились исключительно на плечи Бакуго. И никого рядом. Только он, сражающийся с этим в одиночку. Глубокой ночью Айзава заглянул в зал и застал Киришиму в той же позе за экраном. — Ты тут до старта просидеть решил? — Нужно перепроверить данные, — безучастно отозвался Киришима, не отрывая взгляда от монитора. — Данные ты уже проверил раз десять. Ты не данные смотришь — ты ищешь оправдание. Киришима медленно повернул голову к нему. — Оправдание чему? — Тому, что происходит. Твоим решениям. Его срыву. Всему этому аду вместе взятому, — Айзава сел рядом, достал сигарету и начал задумчиво вертеть её в пальцах, так и не закурив. — Бесполезно, Эйджиро. Цифры не дадут ответов на вопросы про людей. Никогда не давали и не дадут. — Тогда что принесёт? — в голосе Киришимы слышалась беспомощность, которую он больше не пытался скрывать. Айзава внимательно смотрел на него несколько долгих секунд. — Иногда просто нет ответов. Только выбор. И его последствия. Он поднялся и, положив руку на плечо Киришимы, коротко и тяжело сжал его. — Отдохни хотя бы пару часов. Завтра тебе понадобятся силы. И ясная голова. После этого он вышел, оставив Киришиму в тишине, нарушаемой лишь ровным шумом серверов, и с собственными мыслями, которые метались, словно осенние листья в вихре, никак не находя покоя. Спустя некоторое время Киришима всё же улёгся на раскладушку в соседней комнате, но сон так и не пришёл. Перед глазами стояло лицо Бакуго во дворе паддока — перекошенное болью и яростью, мокрое от сдерживаемых слёз. Как мне теперь с этим жить? Этого вопроса не было в телеметрии. На него не существовало ответа в данных. Ближе к утру, когда за окном начало бледнеть небо, Киришиме наконец удалось провалиться в тяжёлый, беспокойный сон. Ему снилась трасса в Мизано — вся залитая то ли дождём, то ли кровью; мотоцикл Бакуго взмывал в воздух, уходя в гравий в замедленной съёмке; собственный крик срывался у него на замке в горле. Проснувшись за час до будильника, он весь дрожал от холода и запутался в липкой влаге пота. Где-то внутри него, словно ледяной глыбой, застыло предчувствие грядущей катастрофы. Утро гонки выдалось пасмурным, небо нависало низким серым шатром. Прогнозы синоптиков, которые Киришима изучил вдоль и поперёк, указывали на одно: ближе к полудню с моря ворвётся гроза. Мощная, с вероятностью ливня. Это меняло весь расклад. Гонка по сухой трассе и гонка в условиях дождя — словно два совершенно разные виды спорта. Риск возрастал лавинообразно. На утреннем брифинге царило подавленное настроение. Все ещё были под впечатлением от вчерашнего инцидента. Пилоты намеренно избегали взгляда в сторону Бакуго, который сидел с опущенной головой, словно отгородившись от всего, его лицо не выражало никаких эмоций. Айзава говорил о тактике, погоде, и необходимости быть готовыми к дождевой резине. Его голос оставался спокойным и деловым, но в глазах читалось беспокойство. — Главное — быть осторожными на первых кругах, — объяснял он. — Трасса будет скользкой, сцепление резины минимальным. Никакого риска, особенно в связке поворотов после длинной прямой. Там на тестах уже было три аварии. Он метнул взгляд в сторону Бакуго. — Ты стартуешь с поула, Кацуки. Не торопись с атакой. Дай шинам прогреться до оптимальной температуры. Всё ясно? Бакуго едва заметно кивнул, не отводя взгляда от стола. — Да. После завершения брифинга Киришима задержался, чтобы переговорить с командным метеорологом. Тот разложил перед ним свежие спутниковые снимки. — Грозовой фронт движется быстрее, чем ожидалось. Есть вероятность, что первые капли начнут падать уже минут через десять после старта. А к середине гонки — полноценный ливень. — Тогда придётся сразу планировать пит-стоп для перехода на дождевую резину, — коротко ответил Киришима. — Верно. Однако здесь проблема: все команды захотят заехать в боксы одновременно. Начнётся давка. Малейшая ошибка инженеров или задержка на несколько секунд — и можно потерять позиции. Киришима сосредоточенно прокручивал в голове все возможные сценарии развития событий, оценивая рычаги управления гонкой. Стоит ли решиться на ранний пит-стоп? Это могло бы обернуться потерей драгоценных позиций, если прогноз окажется неверным и дождь задержится. Но ждать дальше тоже рискованно — ведь трасса в любой момент могла оказаться скользкой, и мотоцикл на сухой резине станет почти неуправляемым на мокром асфальте. Абсолютно любое решение было сродни шагу по тонкому лезвию. Ошибка даже в мельчайшем нюансе могла стоить дорого. И именно ему предстояло делать выбор. В последний раз. Он твердым шагом вернулся в командный центр, где царила напряжённая, но слаженная атмосфера подготовки. До старта осталось меньше часа, а напряжение ощущалось просто физически. Члены команды уже приступили к выкатке мотоциклов на стартовую решётку, методично проверяя и готовя всё необходимое. На огромных мониторах оживали кадры, транслирующие жизнь на трассе: переполненные до предела трибуны, не растерявшие энтузиазма даже перед лицом непогоды; репортёры в ярких непромокаемых куртках, стремящиеся запечатлеть каждый момент; механики, снующие туда-сюда с инструментами и настройками. Воздух буквально гудел предчувствием — предчувствием захватывающего зрелища, драматизма и возможных поворотных сюрпризов гонки. А может быть, и чего-то более тёмного. Киришима надел наушники, быстро проверяя всё оборудование связи. Лёгкий треск помех разрезал тишину в ожидании сопряжения. Постепенно в динамиках прорвались звуки — то отрывистые переговоры других команд, то чей-то кашель, прерываемый стуком клавиатур и щелчками переключателей. Отрегулировав громкость, он быстро открыл канал для связи с главным гонщиком своей команды. — Кацуки, как слышимость? Ответ последовал не сразу. Мгновенье повисшей тишины сменилось чётким голосом Бакуго — спокойным, ровным до остроты, будто данные из телеметрии. Ни следа волнения. — Слышу чётко. Говори. Киришима перевел дыхание и продолжил своим деловым тоном: — Получили новое обновление по погоде. Дождь придёт раньше, чем ожидали — ориентировочно на кругах восьмом или десятом. Готовься к раннему заезду на пит-стоп. Бакуго не стал терять времени на излишние ответы. Его лаконичная реакция показывала всю серьёзность момента: — Принял к сведению. Больше ничего. Ни уточнений, ни дополнительных вопросов. Просто «понял». Киришима ощутил, как ледяная тяжесть заполняет его желудок. Что-то здесь было не так. Бакуго в этом состоянии — отстранённый, почти равнодушный — становился опасным. Причём опасным прежде всего для себя. На трассе нельзя быть просто «понятливым». Нужно быть живым, чутким, готовым мгновенно реагировать. — Кацуки, — начал он снова, стараясь подобрать правильные слова. — Первые круги... будь осторожен. Шинам нужно время прогреться. — Я не ребёнок, — резко отрезал голос в эфире. — Я знаю, что делаю. Связь оборвалась. Бакуго отключил его. Киришима медленно откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Ладони были липкими от пота. Он вытер их о ткань брюк, глубоко вдохнул, распахнул глаза и вновь уставился в экраны мониторов. Ему оставалось только ждать и наблюдать.

***

      Когда Кацуки Бакуго сидел на своём мотоцикле, застыв на стартовой решётке, ему казалось, будто весь его организм сделан не из плоти и костей, а из тяжёлого, бесчувственного чугуна. Голова при этом была словно набита ватой — туманная, заторможенная. В ушах звенел неприятный шум, который мог быть отголоском его вчерашнего крика или результатом накопившегося за долгие месяцы стресса. Он пристально смотрел на клетчатый светофор, замерший в конце прямого участка трассы. Его взгляд с холодной отрешённостью фиксировал последовательное загорание пяти красных огней. Но внутри он не ощущал ровным счётом ничего: ни всплеска адреналина, что обычно вызывал азарт гонки, ни парализующего страха перед возможным падением, даже свойственная ему привычная ярость куда-то испарилась. Вместо всех этих эмоций сердце и разум были переполнены лишь удушающей, подавляющей усталостью. Где-то в отдалении будто раздавался голос Киришимы из наушников. Он говорил что-то важное — наверняка про погодные условия и вероятность дождя, упоминал необходимость планировать пит-стопы. Этот спокойный и по-дружески знакомый голос вдруг показался Кацуки чем-то чуждым, как будто доносился откуда-то из другой реальности, словно это была запись, а не живое обращение. Бакуго машинально бросил в ответ несколько невнятных слов, явно без особого интереса. Затем совсем отключил связь. Ему не нужны были советы; он устал от заботы, устал от чужих усилий помочь. Всё, что сейчас было для него важно, — это просто ехать. Гнать изо всех сил. Или разбиться прежде, чем добраться до финиша. Любой сценарий казался ему допустимым в этот самый момент. В голове стучало воспоминание о том, как вчера он выкрикнул вопрос, на который до сих пор не нашёл ответа. «Как мне с этим жить?!» фраза словно застряла в его мозгу, повторяясь снова и снова эхом. Ответа у него не было тогда и не было сейчас. Возможно, гонка должна была всё расставить по местам. Она могла стать своего рода проверкой: если он победит — значит, он всё ещё чего-то стоит, по крайней мере для самого себя. Если проиграет... Эта мысль сопровождалась горькой усмешкой: что же тогда? Он и так уже давно потерял всё, что действительно имело значение. Не успел он додумать до конца очередную мрачную мысль, как последний красный свет на светофоре погас. Знак сменился зелёным! Механический рёв двигателей взвыл многоголосым хором на стартовой линии. Мгновенный рывок вперёд выбросил Кацуки вперёд вместе с остальными участниками гонки. Привычное давление ускорения тут же вжало его тело в седло байка, почти полностью стирая грань между человеком и машиной — всё происходило синхронно, автоматически. Руки выполняли чёткие движения: выжим сцепления, кормление газом, точная смена передачи. Порыв ветра ударил в сознание, но не принёс ни осознания, ни трезвости. Его байк сорвался с места с ужасающей скоростью. Рядом один из соперников ушёл с поул-позиции столь же стремительно. Однако Кацуки чувствовал: что-то здесь иначе. Всё словно изменилось. Если раньше в такие моменты реальность резко сужалась до единственной полосы трассы перед глазами, а сосредоточенность достигала предельного накала, то сейчас мир оставался смазано-размытым. Звуки звучали приглушённо, ощущения отдавались с задержкой. Он ехал быстро — очень быстро. Но было ощущение, будто это делает кто-то другой. Будто он наблюдает за этим происшествием с чужой позиции, словно сторонний зритель собственной жизни. Первый поворот он прошел чисто, но без лишней агрессии. Шиндо, стартовавший рядом, попытался подрезать его на входе, но Бакуго даже не пытался помешать — спокойно дал ему пройти внутрь. В этот момент он заметил, как белый мотоцикл «Ямаха» вырвался вперед, и внутри что-то мелькнуло — старый рефлекс, вспышка ярости, требующей ответа. Но она оказалась глухой, приглушенной. Как будто кто-то активировал механизм, а тот отказался работать. Голос Киришимы раздался в наушниках: — Шиндо обошел тебя. Бакуго не стал отвечать. Он просто продолжал ехать. Первые круги шли в каком-то странном, полусонном ритме. Он держался в группе лидеров, занимая место в пятерке, но не предпринимал атак. Просто двигался за другими, удерживая нужную дистанцию. Несмотря на то, что мотоцикл работал идеально, он ощущал его как чужую вещь. Будто это была всего лишь арендованная машина, предназначенная для простого перемещения из точки А в точку Б. На седьмом круге Бакуго почувствовал, как первая капля дождя ударила по его забралу, оставляя жирный, расплывчатый след. Затем еще одна. И еще. Дождь начался раньше прогнозов. Голос Киришимы вновь прозвучал в наушниках, теперь он звучал напряженнее: — Начинается дождь. Всем готовиться к пит-стопу на следующем круге. Кацуки, заходи. Немедленно. Он кивнул самому себе и начал снижать скорость, направляясь к пит-лейну. В боксах уже началось оживленное движение — механики в яркой униформе сновали взад-вперед с дождевой резиной в руках. Бакуго въехал на свою позицию и заглушил двигатель. Механики мгновенно бросились к байку. Они работали настолько слаженно и быстро, что казалось, будто всё происходит в режиме замедленной съемки. Бакуго наблюдал за тем, как вращаются гайки, как с мокрого асфальта капли воды летят во все стороны, и внезапно подумал: как же странно, что всё это до сих пор имеет для него смысл. — Давай на трассу! — выкрикнул главный механик, хлопнув его по шлему. Бакуго завел мотор и вновь вырвался на трассу. Дождь становился сильнее, а асфальт превратился в гладкую, зеркальную ленту, словно устроив проверку для его навыков. Видимость почти полностью исчезла — впереди плескались водяные стены и брызги из-под колес других мотоциклов. Активировал дворники на визоре, но те лишь размазывали грязь, никак не улучшая обзор. Езда в дождь требует особого умения. Нужно чутко ловить каждую потерю сцепления, предугадать опасность аквапланирования и быть готовым к внезапному неконтролируемому заносу. Обычно Бакуго любил такие условия, испытывал азарт в борьбе со стихией, где его инстинкты и внутренний яростный импульс становились решающим преимуществом. Но сегодня было иначе. Все эти чувства покинули его. Вместо них в душе осела тягучая тяжесть, лишенная цвета и формы. На двенадцатом круге произошло первое серьезное происшествие. Один из гонщиков из середины пелотона попытался обогнать соперника на мокрой прямой, но потерял контроль над мотоциклом. Его транспорт закрутило, отбросило к краю трассы, где он столкнулся с отбойником, а затем вернулся на путь двух пилотов, двигавшихся вслед за ним. Раздался оглушительный звук ломаемого карбона и металла. Жёлтые флаги поднялись над трассой, сигнализируя о зоне опасности и запрете обгонов. В наушниках послышались встревоженные голоса команды. Киришима проявил заботу, настойчиво советуя держаться подальше от места аварии. Миновав клубы дыма и груды обломков, Бакуго успел заметить спешащих медиков, склонившихся уже над телами на мокром асфальте. В голову неожиданно пришла мысль: «Вот оно». Только речь была не о пострадавших гонщиках, а о нем самом. Что если бы там оказался он? Сбросило бы это груз сомнений? Жёлтые флаги вскоре сменились красными — гонку остановили. Все пилоты вернулись на стартовую решетку в ожидании очистки трассы от последствий столкновения. Стоять под холодным дождем на непрогретом мотоцикле оказалось настоящим испытанием. Продирающаяся сквозь кожаный комбинезон дрожь постепенно лишала пальцы подвижности на рукоятках управления. Бакуго перевел взгляд на табло с отброшенным временем: пятнадцать минут до продолжения. Пятнадцать напряжённых минут, чтобы размышлять. Размышлять о том, почему он здесь. Ради чего все это. Его взгляд остановился на громадном экране, нависшем над трибунами. Там в деталях демонстрировали повторы аварии: сперва замедленные кадры, затем лица пилотов, застывших на стартовой решётке. В один момент камера поймала его. Крупный план. Забрало шлема испачкано грязью, но напряжённость в плечах, скованная поза — всё выдаёт его состояние. Рядом на экране всплыла надпись: «Кацуки Бакуго. Эмоциональное состояние после вчерашнего происшествия вызывает вопросы». Он отвернулся. Ему было безразлично. Пусть думают, что им вздумается. Перезапуск гонки оказался столь же вялым, как её начало. Дождь продолжал заливать трассу, превращая её в череду коварных ловушек. Участники ехали осторожно, избегая лишнего риска. Все, кроме одного — Шиндо. Кажется, молодой японец решил, что ливень и опасности дают ему уникальную возможность блеснуть. Его стиль стал резким и дерзким: он обгонял соперников одного за другим, шёл на грани. Его мотоцикл едва не срывался в заносы, однако каждый раз он улавливал баланс, демонстрируя хладнокровие и смелое мастерство. Бакуго наблюдал за ним как за захватывающим спектаклем. Внутри у него пробудилось нечто давно уснувшее — «Гроза». Она кричала: «Вперёд! Ответь ему! Докажи своё превосходство!» Но он оставался неподвижным. Тело будто перестало подчиняться желаниям. Оно просто ехало, машинально. На восемнадцатом круге Шиндо вырвался вперёд, заняв первое место. Бакуго оставался пятым. Отрыв — более десяти секунд. Для дождливой Мизано, для таких условий — неприступная пропасть. В гарнитуре раздался голос Киришимы; напряжённый, почти остервенелый, лишённый аналитичного спокойствия: — Кацуки! Ты теряешь слишком много времени. Нужно атаковать. Немедленно! Бакуго упорно молчал, пристально наблюдая за образом, который складывался у него перед глазами, но, словно издалека, до него донёсся голос Киришимы. — Кацуки, ты вообще слышишь меня? — в тоне звучала настойчивость, но под ней суетливо проскальзывала нотка тревоги. — Я прошу тебя... Ответь. Эти последние слова будто прорезали колючую тишину внутри Бакуго. Слово, которое Киришима почти никогда не использовал — простое «пожалуйста» — вдруг разбудило в Кацуки что-то глубоко запрятанное. Это была не просто просьба; это была мольба — честная и отчаянная. — Да, слышу, — хриплым, почти сломанным голосом отозвался он. Собеседник сразу оживился, не давая времени усомниться или уклониться: — Отлично. Тогда слушай меня внимательно. На шикане после прямой у него есть слабое место. Он постоянно запаздывает при выходе из второго поворота. У тебя там шанс. Если зайдёшь внутрь быстрее и вернёшься на траекторию раньше его, то сможешь выиграть несколько ценных метров. Попробуй, Кацуки. Но эти слова были не только сухой стратегической подсказкой. Киришима обращался к нему с чем-то большим. Это был вызов. Чистый, искренний вызов от человека, который видел и понимал Бакуго даже в те моменты, когда тот сам боялся заглянуть в себя. Вызов от друга, который продолжал верить, несмотря ни на что. Бакуго глубоко вдохнул, словно стараясь заполнить лёгкие решимостью. Внутри шлема воздух казался тяжёлым и удушливо сыроватым, перегретым ноющим мотором под ним и влажностью дождя вокруг. Его взгляд снова сфокусировался — на обжигающем пятном тахометра, на блестящей от воды трассе впереди, и на всё уменьшающемся белом силуэте Шиндо спереди. Тогда внутри у него что-то щёлкнуло — не триггер ярости или вспышка залившего адреналина. Это было другое. Более холодное и ясное — спокойное решение. Он вспомнил: он был здесь ради гонки. Ради борьбы до конца — за победу или достойное падение на поле соперничества. Ради того, чтобы доказать, что сдаваться — ниже его чести. Ради того, чтобы никто, особенно такие как Шиндо, не смели сомневаться в нём. Или в них обоих. Его поза изменилась — Бакуго наклонился ближе к баку мотоцикла, крепче сжав рукоятки руками, которые словно онемели от напряжения и холода дождя. Живая вибрация двигателя отзывалась где-то в самых глубинах его тела; мотор напоминал ему о тех первобытных чувствах, которые принесла эта гонка. Он чувствовал ветер, дождь и саму трассу под своими ногами — и впервые за долгие недели почувствовал... себя живым. — Ладно, — выдохнул он наконец твёрдо и решительно. — Покажу этому выскочке всё, на что я способен. И он рванул вперёд — не на автопилоте, не по привычке. По-настоящему вложив в гонку самого себя.

***

      Киришима заметил изменения в телеметрии даже раньше, чем услышал голос Бакуго. Графики ожили: пульс резко ускорился, но не хаотично, а с точной направленностью. Скорость на поворотах возросла, траектории стали безукоризненно точными. Бакуго начал отыгрывать время — сперва сотыми долями, затем десятыми. Его манера вождения изменилась: торможения стали агрессивнее, манёвры обгонов — смелее. Он вернулся. Пусть не полностью, но достаточно, чтобы вновь представлять угрозу. Глядя на мониторы, Киришима отслеживал каждое движение Бакуго, чувствуя, что его собственное сердце бьётся в такт подскакивающему пульсу пилота. Его голос раздавался чётко и уверенно, предупреждая о самых опасных участках трассы и подсказывая оптимальные моменты для действий. Они снова действовали как единое целое: пилот с его инстинктами и стратег с ясным расчётом. Тело и разум, объединённые в последний раз. Бакуго пробился на четвёртое место. Затем — на третье. Отставание от Шиндо сократилось с восьми до шести секунд. Гонка вступала в решающую фазу. Оставалось всего десять кругов. И вдруг природа вмешалась в игру. Дождь, который временно ослабевал, внезапно обрушился с невиданной силой. Это был уже не просто ливень, а водяная стена, превращающая трассу в бушующий поток. Видимость снизилась практически до нуля. На экранах командного центра камеры показывали лишь расплывшиеся пятна огней и всплесков. — Пилоты, на пределе осторожности! — голос Айзавы звучал резко в общем канале. — Гонка может быть остановлена! Но ей это не помешало. Решение судьей было однозначным — гонка продолжается. Риск стремительно рос, угрожая перелиться через край. Каждый поворот превращался в игру на удачу. Бакуго уверенно шёл вторым. Впереди оставался только Шиндо. Разрыв между ними составлял ничтожные четыре секунды. На таком уровне это уже практически ничего. Всё зависело от следующих мгновений. — Кацуки, он сдаёт, — голос Киришимы звучал напряжённо, но уверенно. — Обрати внимание, как его мотоцикл подёргивается на выходе из поворотов. Он перегрел заднюю покрышку. Сохраняй давление, а на последних кругах переходи в атаку. — Понял. И вот, на предпоследнем круге произошло то, что могло изменить всё. Шиндо, отчаянно стараясь удержать лидерство, допустил роковую ошибку. На входе в скоростной правый поворот «Аррабиата» он слишком поздно нажал на тормоз. Заднее колесо сорвалось с мокрого асфальта. Гонщика сильно занесло, и он чудом избежал падения, но оказался далеко на внешней стороне трека. Это стоило ему не только потери драгоценных секунд, но и двух позиций в гонке. Бакуго прошёл этот критический момент идеально чисто и вырвался на верхнюю позицию. В командном центре начался настоящий хаос. Инженеры взрывались криками радости, Айзава напряжённо сжимал кулаки, а Киришима сидел неподвижно, не отрывая глаз от экрана. Там зелёный индикатор с номером Бакуго светился в первой строке. Оставался всего один круг. Один решающий круг. — Последний этап, Кацуки, — тихо произнёс Киришима в микрофон. — Держись ровно. Всё будет хорошо. У тебя получится. Бакуго продолжал лидировать. Спокойно, но решительно. Он полностью контролировал гонку. Победа казалась неизбежной, она буквально была у него в руках... у них обоих. Последняя, прощальная победа. Однако судьба решила иначе. Их история, по всей видимости, должна была завершиться не торжеством, а катастрофой. На выходе из последней шиканы, всего в нескольких сотнях метров от финишной прямой, мотоцикл Бакуго внезапно дернулся. На телеметрии Киришимы зажглись красные сигналы тревоги: резкое повышение температуры двигателя и падение давления масла. — Кацуки, что происходит? — спросил Киришима громко и взволнованно. — Без понятия, — голос Бакуго звучал сдавленно. — Пропала тяга... кажется, двигатель... И тогда Киришима заметил это на камерах. Из-под мотоцикла Бакуго повалил густой черный дым. Через мгновение мелькнуло пламя. Небольшое, но его было достаточно. И всё это на скорости под триста километров в час. В командном центре воцарилась гробовая тишина. Все застыли, прикованные взглядом к мониторам. — Кацуки, у тебя огонь! — закричал Киришима. — Срочно сбрасывай мотоцикл! Но Бакуго не останавливался. Он всё ещё видел перед собой финишную черту, клетчатый флаг, мерцающий так близко. Несмотря на пламя, уже охватывавшее его ноги, несмотря на удушающий дым, мешавший видеть дорогу, он отчаянно продолжал свой путь. — Бросай, сука! — взревел Айзава, вырвав микрофон из рук. Но было уже слишком поздно. На последнем, слепом правом повороте перед прямой мотоцикл Бакуго, охваченный пламенем, потерял управление. Он не упал сразу. Он понёсся прямо, вылетел за пределы трассы, врезался в барьер из покрышек, перевернулся через него и исчез из виду в облаке дыма, огня и брызг воды. Время остановилось. Киришима сидел, не дыша, уставившись в экран, где только что был зелёный индикатор, а теперь была пустота. Потом камера переключилась на место аварии. Оранжево-чёрный мотоцикл лежал в кювете, объятый пламенем. Вокруг бежали маршалы с огнетушителями. Где-то там, под обломками и огнём, был он. Кацуки. — Нет, — прошептал Киришима. Потом крикнул: — НЕТ! Он сорвался с места, сбросил наушники, побежал. Он не помнил, как выбежал из командного центра, как протолкался сквозь толпу, как перелез через ограждение. Он бежал по мокрой трассе, под проливным дождём, к тому месту, где чёрный дым поднимался к низкому небу. Его остановили маршалы. Сильные руки схватили его, не давая пройти ближе. — Отойдите! Там опасно! — Пустите! — рычал Киришима, вырываясь. — Он там! Я должен... — Медики уже работают! Отойдите! Он шагнул назад, с трудом удерживая равновесие в грязи, которая вязко хлябала под его ногами. Холодный дождь щедро хлестал по лицу, смешивался с ускользающими слезами, которых он не ощущал. Его взгляд оставался прикованным к сцене перед ним: пожарные продолжали бороться с ярким, жадно пожирающим всё вокруг пламенем, а медики осторожно пробирались сквозь брошенные обломки, чтобы добраться до ещё одного тела. Его сердце сжалось от боли, когда из-под груды разрушенного металла извлекли фигуру в обгоревшем комбинезоне. Он видел всё как будто сквозь дымку: как это тело, едва различимое за слоем грязи и ожогов, укладывают на носилки, несут к машине скорой помощи, как в воздухе хлестала тревожная мелодия сирены, разрезая дождевые завесы. Рядом возник Айзава. Его лицо было осунувшимся, бледным, словно за считаные минуты тот постарел на несколько лет. В его глазах Киришима читал усталость и подавленную тревогу. — Жив, – глухо проговорил Айдзава и крепко сжал плечо Киришимы, будто опасаясь, что тот рухнет на землю под натиском того ужаса, что разворачивался перед его глазами. — Жив, но… Состояние крайне тяжёлое. Травмы серьёзные. Ожоги... Не уверен, что… Он осёкся, будто не смел закончить фразу. Киришима кивнул молча. Слова застряли в горле: ни один звук не мог пробиться наружу, даже если бы он пытался что-то сказать. Холодный ливень продолжал омывать его лицо, скрывая его слёзы, но внутри всё бушевало как тот самый пожар. Он молча смотрел, как скорая помощь уносила того, кто был всем его миром, в неизвестность. Гул сирены постепенно растворялся вдали – вместе с ним уходила всякая уверенность. Он остался стоять на месте, словно врос в этот липкий тёмный мрак. Ноги отказывались двигаться, а реальность вокруг стремительно вращалась ворохом бессвязных звуков: голоса, крики, визг сирен – хаотичный и пугающий оркестр разрушенного мира. Единственное, что было внутри него самого – это зияющая пустота тишины. Она словно поглотила все звуки бурлящего вокруг хаоса. Это была та самая тишина после удара молота судьбы. Тишина, разрываемая эхом последних слов, что он произнёс тогда Бакуго. «Покажу этому выскочке». И он показал. Ценой, которая оглушала своей тяжестью, затмевала разум яркостью боли. Ценой, которую теперь было слишком поздно отменить. Киришима не знал, сколько времени он простоял так, словно застыл на месте. Потом кто-то — возможно, Айзава? — осторожно взял его за локоть и повёл к боксам. Он двигался автоматически, словно на автопилоте, ничего не замечая вокруг. В боксах атмосфера была гнетущей, словно на похоронах. Разговоры велись едва слышным шёпотом, взгляды участников избегали пересекаться. Гонка ещё продолжалась, но никого больше не волновали её результаты. Даже победа Шиндо, занявшего первое место после аварии Бакуго, приносила лишь ощущение пустоты и горечи. Не говоря ни слова, Киришима направился в командный центр. На экранах всё ещё отображались данные телеметрии последнего круга. Кривые реальных значений обрывались резко, на своём пике. Он добрался до своего места, сел за монитор и машинально потянулся к клавиатуре, как будто мог что-то исправить, повернуть вспять или изменить. Но это было невозможно. Данные оставались данными. Они не могли повернуть время назад. Они не могли отменить случившееся. Он уставился в пустой экран перед собой, ощущая, как внутри него что-то окончательно рушится. Это была не надежда — она угасла уже давно. Ломалось что-то более глубокое — вера в то, что он поступал правильно. Что его молчание, его уход, его так называемое «взрослое решение» было чем-то правильным и полезным для Кацуки. Но он ошибся. Ошибся ужасающе и безвозвратно. И теперь платил за эту ошибку не он сам, а Кацуки, который сейчас лежал в машине скорой помощи — одинокий, обожжённый и искалеченный. Киришима, обессилев, опустил голову на клавиатуру, словно это была последняя преграда, удерживающая его от полного краха. Наконец, он позволил себе поддаться эмоциям, давая волю слезам, которые до этого удерживал слишком долго. Его тело сотрясали тихие, невидимые рыдания — такие сильные, что они словно отдавались эхом внутри него, заставляя каждый мускул дрожать. Он плакал за всё. За то бесценное время, которое ушло безвозвратно, за тяжесть невысказанных слов, за любовь, которую они так безжалостно похоронили заживо. Он оплакивал боль, которую они сотворили друг для друга, не замечая, как это разрушало их изнутри. Но больше всего он плакал за ту пустоту, которая теперь предстояла ему — впереди не было ни работы, ни цели... ни его. За окном грохотал дождь. Могучие потоки воды омывали дорогу, стирая следы трагедии: размазанное моторное масло, запекшуюся кровь и кусочки пепла. Казалось, природа старалась уничтожить последние остатки того микромира, который когда-то принадлежал им двоим. Тот крохотный мир оказался разрушен до основания, подобно оставленному в кювете изуродованному мотоциклу. Их некогда светлая планета надеяна развалилась на осколки. Тем временем далеко отсюда, в стенах больницы, куда уже доставили Бакуго, начиналась новая схватка — битва за его жизнь. Но Киришима понимал: это сражение, где ему нет места. Он был частью проблемы — его раннее присутствие в этом хаосе стало роковой ошибкой. Теперь его нежелательное вмешательство могло стать лишь препятствием на пути выздоровления. Смахивая ладонью остатки слез с раскрасневшегося лица, он посмотрел перед собой. Его глаза были покрасневшими от долгого плача и изматывающей боли, а веки чуть припухли. Но в этом взгляде появилась твердая решимость — что-то новое и пугающее воодушевляющее своей неизбежностью. Это было не привычное упрямство или прежние импульсивные порывы. Это было нечто иное — страшное по своей сути, но в то же время жизненно необходимое для того, чтобы наконец двигаться вперёд. Он прекрасно осознавал, что предстоит выполнить то, ради чего было вложено столько сил и переживаний. Завершить начатое, пусть даже конечный результат окажется совсем не таким, как он мечтал. Все ради того, чтобы дать Кацуки возможность начать всё с нуля, с чистого листа, которого тот так отчаянно заслуживал. И пусть этот новый старт будет сопряжён с тяжёлыми днями на больничной койке, сопровожденными затяжной реабилитацией. Пусть даже его самого в этой новой реальности уже больше не будет. Поднявшись с рабочего места в задумчивом молчании, он медленно протянул руку к кнопке выключения компьютера. Четкий щелчок разорвал гнетущую тишину. Затем он взял свою любимую куртку, ту самую, которая помнила множество его жизненных дорог, и решительно направился к двери. Снаружи дождь все еще лил непрерывными потоками, словно пытался очистить землю от всех грехов. Мужчина выходил из паддока уверенной походкой, ни разу не отведя взгляд назад. Он знал: с этого места дорога для него закрыта навсегда. Позади, вдали на трассе, всё ещё теплились последние угли некогда быстрого и мощного мотоцикла — машины, что служила символом тех ярких побед, которыми жизнь щедро наградила человека, ставшего для него более чем важным. Тлеющее пламя завершало одну главу их общей истории, прокладывая путь для новой. Этот новый рассказ будет написан теми красками, которые не всегда мягки к душе: болью прожитого и потерянного, горячим оттенком пожарища и долгими годами безмолвного ожидания.