Обороты

      Пробуждение напоминало не резкий прыжок в реальность, а долгий, вязкий путь из бездонной бездны абсолютного небытия. Это было подобно путешествию сквозь густой туман, где ощущения обгоняют разум, не подчиняясь никакой логике. Первые сигналы от тела были смутными и неприятными: тяжесть, давящая на грудь, словно неподъемный груз; тупая и разливающаяся по телу боль, лишённая конкретики; жгучее покалывание на коже, контрастирующее с холодом, заставляющим дрожать до самых костей. Мир вокруг оставался скрытым за завесой мрака, но слух начал ловить первые признаки жизни: монотонный ритм бип-бип-бип, прерываемый тихим шипением воздуха, удалённые голоса словно звучали из другого мира. Чуть позже настиг свет. Он пробивался через сомкнутые веки мутными вспышками, раздражающими и болезненными. Казалось, в каждом луче крылось испытание для почти парализованного тела. Кацуки Бакуго пытался разорвать этот оковывающий его плен. Но способность открыть глаза словно утекла из его власти — веки казались тяжелее свинца, не желая повиноваться. Он сосредоточил всё своё усилие на движении одного лишь пальца, но тот остался неподвижным: сигнал, посланный мозгом, не достиг конечности или был попросту ей проигнорирован. И тогда поднялась паника. Она подкрадывалась тихо, но липкая её сущность постепенно охватывала всё существо. Где он сейчас? Что с ним произошло? Почему тело охвачено болью? Ответы тонули в тягучем месиве воспоминаний, разрозненных, как разбитое зеркало. Каждый фрагмент — словно острый осколок — больно врезался в сознание, но из них невозможно было сложить целостную картину. В этих разрозненных обрывках проступал пожар: ослепительная вспышка огня и обжигающий жар, от которого будто плавились ноги. Удар накрывал следующей волной — массивной и оглушающей. Затем пришло вращение. Всё вокруг закружилось в водовороте ужаса и хаоса. И наконец — тьма. Густая, беспросветная тьма. Однако за её пределами остался голос. Чей-то голос, надрывающий ночную пустоту страхом и горем. Он вызывал его по имени. Этот крик был столь пронзительно-беспомощным, что даже сейчас, в состоянии между сном и бодрствованием, каждое слово отзывалось гнетущим холодом в глубинах его нутра. Эйджиро. Едва только всплыло это имя, оно вспыхнуло внутри него огненным шоком. С этой искрой пришёл поток воспоминаний, настолько стремительный и рваный, что Кацуки не сразу смог уловить их суть. Закатные лучи солнца окрашивали горизонт над Арагоном тёплым золотом, где кто-то когда-то сказал «прощай». Образ пыльных архивных кабинетов ожил вместе со смутным ощущением боли и ещё какого-то далеко запрятанного чувства. Следом за этим — голос по радио или гарнитуре явно сказал: «Покажу этому выскочке». И наконец, перед его внутренним взором возникло лицо — стерильное стекло больничной палаты отделяло его от человека с бледной кожей и страдальчески исказившимися чертами. Глаза этого человека блестели от невыплаканных слёз — взгляд полный отчаяния застыл на Кацуки так, словно видел его в последний раз… Он слабо застонал — беззвучно, едва слышался выходящий из трахеостомической трубки поток воздуха. Этот звук привлёк внимание. — Он приходит в сознание, — прозвучал спокойный, профессиональный женский голос. — Позовите доктора Манфреди. Затем появились руки, осторожно касающиеся его, проверяющие датчики, яркий свет фонарика блеснул в глазах. Он с трудом приоткрыл веки, едва заметные щели, замутнённые слезами и действием лекарств. Белый потолок. Отражающие свет поверхности аппаратуры. Лицо женщины в маске. — Господин Бакуго, вы меня слышите? — голос был чётким и уверенным. — Вы находитесь в больнице. С вами всё будет хорошо. Не пытайтесь двигаться. Он хотел что-то сказать, но из трубки вырвался лишь хриплый, булькающий звук. — Не пытайтесь говорить. Вы подключены к аппарату искусственной вентиляции лёгких. Вы пережили серьёзную аварию. У вас ожоги, переломы и травма головы, но сейчас ваше состояние остаётся стабильным. Мы введём вам ещё лекарства, чтобы облегчить боль. Боль. Она была повсюду, настойчиво заявляла о себе. Но сильнее физической агонии было другое чувство — болезненное и неопределённое, но знакомое. Жгучая пустота потери. Невосполнимой утраты. Но чего? Или кого? Сознание снова померкло, уводя его не в беспросветную черноту, а в объятия кошмаров. Перед ним вновь разгорались языки пламени, разъедая тело невыносимым жжением; он слышал свой отчаянный крик. И снова видел его — Киришиму. Тот стоял за стеклом и смотрел на него взглядом, от которого сердце холодело и сжималось. А затем... Киришима отворачивался и уходил, исчезая безвозвратно. Кацуки постепенно пробуждался, каждый раз немного дольше, каждый раз с большем осознанием происходящего вокруг. Он начинал ощущать своё тело: левая нога была в гипсе и подвешена, правая рука туго забинтована от ладони до плеча. Лицо? Трогать его он не решался, но почувствовал, как кожа неприятно тянется на щеке и шее. Ожоги. В один из относительно ясных моментов к нему зашёл отец. Масару Бакуго появился в палате, облачённый в безупречный костюм, его лицо оставалось непроницаемой маской холодного беспокойства. Он молча сел рядом на стул и долго наблюдал за сыном. — Ты жив. Это главное. Кацуки пытался что-то прочесть в этих ледяных глазах. Сожаление? Облегчение? Разочарование? Но ничего — только расчетливый взгляд, лишённый эмоций. — Как... — его голос был слабым и прерывистым, но отец тут же жестом заставил его замолчать. — Не пытайся говорить. Врачи строго запретили. Просто слушай. Ты попал в серьёзную аварию в Мисано. Мотоцикл загорелся из-за неисправности. У тебя ожоги второй и третьей степени, покрывающие 25% тела, сложный перелом бедренной кости со множественными осколками, три сломанных ребра, сотрясение мозга. Ты провёл двадцать один день в коме. Теперь начинаешь приходить в себя. Впереди длинный путь восстановления. Каждое слово отца отзывалось в Кацуки тревожным эхом. Двадцать один день. Три недели. Целая вечность. Он рванулся сказать что-то значимое, но вместо осмысленных слов вырвался лишь хрип: — Ки... — Киришима, — холодно подхватил отец. Его тон стал ещё бесстрастнее. — Он ушёл. Короткие фразы прозвучали страшнее любых медицинских диагнозов. Кацуки остолбенел, будто эти слова выбили из него последний воздух. — Что... — его попытки говорить снова превратились в глухие хрипы. — После аварии, – продолжил Масару, его голос был ровным и холодным, а слова – острыми и хлесткими, как тончайшие клинки, – выяснилось, что он совершил серьёзный просчёт при анализе данных. Проглядел важнейшие признаки надвигающейся неисправности, которые можно было заметить заранее. Ещё тогда, если бы он вовремя донёс до тебя это, возможно, удалось бы предотвратить случившееся. Но он упустил шанс. Потом признал свою неправоту – открыто, без малейших попыток оправдаться. Дал пресс-конференцию. Загладил вину перед командой, перед нами... И потом просто исчез. В тот же день подал заявление об уходе, собрал вещи и уехал. Никто до сих пор не знает, где его искать. Кацуки болезненно напрягся, чувствуя глухое сопротивление в каждой клетке своего истерзанного тела, будто внутри закричало одно-единственное слово — ложь. Чистая, ледяная ложь. Эйджиро не мог сделать этого. Не мог допустить столь роковой ошибки в работе. Не мог так просто собрать всё и раствориться вдали. Это не было похоже на него, не после всего того, что произошло между ними; не после прощальных слов в ночном Арагоне. Не после той тайной встречи в архиве. И уж тем более не после того взгляда — взгляда сквозь стекло, полного молчаливых обещаний. Но всему сказанному придавали вес слова Масару, в которых звучала такая уверенность и бесстрастная твёрдость, что казалось, они способны сломить любое сомнение. Он будто запечатывал свою правду в камень: официальные заявления, проведённая конференция, признание ошибок — всё это звучало настолько убедительно. — Но зачем? – прошептал Кацуки, еле сдерживая стоны боли, что застряли невысказанными внутри. В его тихом голосе слышались горечь и растерянность: непонимание мира вокруг оставляло его без опоры. — Чтобы сохранить хотя бы остатки своей репутации, – звучал неподатливый ответ Масару, его взгляд оставался холодным и отдалённым. — Человек с таким прошлым не может себе позволить дальнейших скандалов. И когда он осознал, что это конец — конец его карьеры, престижа – он решил уйти сам. По-хорошему: с должным признанием вины. Это был его выход – оставить всё без скандала и позора. Эгоизм чистой воды, как у всех таких... как он. Кацуки стиснул глаза, крепко сжав пальцы на подлокотниках кресла. Хотелось крикнуть – громко и отчаянно – сбрасывая с себя этот застывший морок чужих слов. Хотелось спорить, крушить сомнениями уверенность отца. Но он был слишком слаб сейчас. Словно силы оставили его вместе с тем роковым днём; ему не хватало доказательств собственной правоты. Тем не менее одно он знал наверняка: всё это... неправда. Где-то глубоко внутри кипела настойчивая мысль — правда скрыта. Что-то случилось, скрытое от его глаз, то самое что-то, о чём он ещё даже не имеет шансов догадаться. — Сейчас важно сосредоточиться на твоём восстановлении, – заговорил Масару вновь и поднялся со своего места, проведя рукой по лацкану идеально сидящего пиджака. — Ямаха подтверждает готовность возобновить контракт с тобой. Они хотят тебя видеть в своей команде снова. И чтобы это стало возможным, они готовы вложиться в лучшее для твоего восстановления – самых опытных специалистов, самую прогрессивную реабилитацию. Всё будет за их счёт. Но для того чтобы это случилось, тебе нужно собраться с силами. Тебе нужно встать... и забыть всё то зло к прошлому. Забыть о нём. Он был твоей слабостью, Кацуки. А слабость чуть не стоила тебе жизни. Не позволяй себе ошибиться дважды. Он ушёл, оставив Кацуки наедине с шумом работающей аппаратуры и беспорядком в голове. Забыть. Как будто это вообще возможно. Стереть из памяти человека, который стал частью самого себя? Даже если он предал. Даже если ушёл. Даже если всё, что было между ними, оказалось ложью. Но тело всё ещё помнило. Помнило прикосновения тех рук, тепло голосa, ярость неистовых поцелуев. И оно болело далеко не только от ожогов и переломов. Боль сжигала изнутри — от пустоты. От того, что место, где должен был быть Эйджиро, превратилось в зияющую дыру, выжженную в самом сердце. Дни после этого события стали для Кацуки мучительным испытанием. Физиотерапевты заставляли его двигать сначала пальцами, потом руками, а затем учиться садиться. Каждое движение было пыткой. Ожоги жгли и причиняли невыносимый дискомфорт, ломота в сломанных костях не стихала, а голова словно была заперта в кольце из боли. Тем не менее физическая боль приносила своё утешение — она отвлекала от той, другой боли, укрывшейся глубоко внутри и не находящей выхода. К нему начали приходить посетители. Айзава заглянул ненадолго, принёс фруктов, молча постоял у кровати, кивнул и ушёл. Но в его глазах Кацуки заметил то, чего не видел у отца — это была не ложь, а скрытая боль. Заглянули ненадолго и механики из команды, смущённо пожелали скорейшего возвращения к работе. Даже Шиндо, его давний соперник, прислал букет цветов с лаконичной открыткой: «Надеюсь на скорейшее возвращение к честной борьбе». Но видеть никого из них он не хотел. Ему нужен был только один человек. И этого человека не было рядом. Однажды ночью, когда боль казалась невыносимой, а снотворное не приносило облегчения, он попросил медсестру принести ему планшет. Ему хотелось увидеть. Узнать самому, что происходило на той пресс-конференции. Взглянуть на его лицо в тот момент, когда он говорил о своей «вине». Медсестра колебалась, но в конце концов принесла устройство. Кацуки с трудом управлял дрожащими пальцами здоровой руки. Он нашёл запись, нажал на кнопку воспроизведения. И увидел. Эйджиро сидел за столом, окружённый людьми в строгих костюмах. Он выглядел бледным, измученным, но при этом держался собранно. Голос его звучал монотонно, лишённый жизни, когда он читал заявление: «Я допустил непростительную ошибку... находясь под воздействием личных переживаний... приношу свои глубочайшие извинения... ухожу из спорта...» Кацуки смотрел на экран, чувствуя, как весь его мир рушится. Это был он. Его голос. Его лицо. Но это был не его Эйджиро. Его Эйджиро никогда бы не говорил так. Никогда бы не смотрел в камеру с таким пустым, мёртвым выражением глаз. Что-то было неправильно. Ужасно неправильно. Он перемотал запись и включил её снова. Смотрел внимательно, выискивая малейшие детали. И заметил. В тот момент, когда Эйджиро произносил слова «особенно у Кацуки», его взгляд едва заметно упал вниз, на стол. А его пальцы, лежавшие на поверхности стола, мгновенно сжались в белый костяной кулак. Так сильно, что суставы побелели. Затем они вновь разжались. Это движение длилось доли секунды — почти незаметное, но всё же значимое. Это был знак. Небольшой, почти незаметный, но для Кацуки — оглушительный. Он понимал: всё, что сказал Эйджиро, — ложь. Он не верил своим словам. Его вынудили. Его сломали. Кацуки резко выключил планшет. От сильного биения сердца тревожно запищал монитор, сигнализируя о тахикардии. В палату ворвалась встревоженная медсестра, но он лишь коротко отмахнулся, дав понять, что справится сам. Теперь всё ясно. Отец скрывал правду. «Ямаха» тоже. Они заставили Эйджиро взять вину на себя. Ради чего? Чтобы сохранить репутацию команды? Чтобы замести следы ошибок инженеров? Или... чтобы предоставить Кацуки «чистый старт»? Безумие. Чудовищное безумие. Но ведь Эйджиро согласился. Позволил бросить тень на своё имя. Принял роль изгоя. А потом исчез. Ради чего? Чтобы лишь бы Кацуки не испытывал вину? Чтобы смог оставить всё в прошлом и начать заново? Однажды забытая ярость, сырая, всепоглощающая, заострилась внутри него, как лезвие. Она выжигала остатки апатии, уничтожала лекарственный туман и гнала прочь отчаяние. Кулак здоровой руки сжался так сильно, что он почувствовал боль, пронизывающую предплечье, но это было не важно. У него отняли всё. Сначала любовь, насильно вынудив сделать выбор. Теперь забрали человека, который значил больше всего, превратив его в предателя в глазах Кацуки. Они думали, что он сломается? Что покорится? Что забудет? Забыть то, что было? Забыть о нём? Нет. Он не был слабостью. Он был силой. Единственной силой, которая имела значение. И они уничтожили её. Или как минимум попытались. Кацуки лежал на кровати, глядя в потолок, и его затуманенный, ослабленный, но несгибаемый разум начинал приходить в движение. Он не знал, где сейчас Эйджиро. Не представлял, как его найти. Не был даже уверен, жив ли он — исчезновение могло значить всё, что угодно. Но одно было неизменно: он отказывался верить в эту лживую версию событий. Не позволял им стереть Эйджиро из истории, словно какую-то ошибку. Ему нужно было подняться. Собраться. Окрепнуть. Вернуться. И найти его. Узнать правду. Если же она окажется горькой, так тому и быть. Он готов её принять, но не готов смириться с миром, основанным на чужой лжи и жертве. Медсестра всё ещё крутилась возле постели, перебирая лекарства и смотря на его показатели. Он повернул голову к ней. — Позови физиотерапевта, — прохрипел он ослабшим голосом. — Мне нужно вставать. Женщина замерла удивлённо, но потом коротко кивнула и, развернувшись, быстро вышла за двери. Оставшись один, Кацуки опустил взгляд на свои руки — одна вся перевязана, другая относительно целая, хотя слабость в теле заставляла её дрожать. Он медленно сжал её в кулак, чувствуя, как мышцы едва подчиняются ему. «Жди меня», подумал он, обращаясь к тому, кто сейчас отсутствовал. Возможно, тот был на другом конце света, уверенный в предательстве со стороны Кацуки. «Жди меня, Эйджиро. Я не забыл и никогда не забуду. Я найду тебя. И тогда мы поговорим. Обо всём». Спустя множество недель в его глазах, помимо боли и гнева, вспыхнул новый огонь. Огонь цели. Огонь жажды мести. Тот самый пламень, который должен был вернуть его обратно — на трассу, к триумфу, к победам. Но больше не ради «Ямахи». Не ради отца. Только ради себя. И ради того, чтобы вернуть утраченного. Долгий путь начинался здесь, у этой больничной койки. И он был готов пройти его до конца. Потому что в самом его завершении он надеялся найти ответ. А, быть может, и прощение.

***

      Австралия встретила его ослепительным, беспощадным солнцем и ароматом эвкалипта, смешанным с солёным дыханием океана. Первые дни в Сиднее Киришима провёл в состоянии глубокого, почти первобытного потрясения. Он снимал дешёвый мотель на окраине города, выходил лишь за продуктами в ближайший супермаркет и возвращался в свою тесную комнату, где часами сидел у окна, разглядывая необычайно яркое небо и прислушиваясь к крикам незнакомых птиц. На столе лежал новый паспорт. Имя — Кайто Симада. Гражданство — новозеландское. Биография — сирота, бывший механик в поисках работы. Всё продумано до мелочей: «Ямаха», отец Бакуго или кто бы ни стоял за этим, сделали свою работу безупречно. Теперь он был призраком, лишённым прошлого, но с идеальным набором документов. Средства на карточке позволяли ему несколько месяцев жить без необходимости работать. Однако безделье буквально пожирало его изнутри. Оно открывало дверь мыслям, которые превращались в ядовитых змей, изматывающих его каждую ночь, каждый час. Во сне он видел Кацуки. Не того, которого оставил в больничной палате, а прежнего — яростного, живого, полном энергии. В его памяти всплывала та редкая, искренняя улыбка Кацуки, что одним мгновением преображала всё его лицо. Он слышал его грубый, отрывистый, но настоящий смех, чувствовал тепло его кожи под своими пальцами. Но пробуждение было жестоким — он приходил в себя с комком в горле, лицом, мокрым от слёз, всё в той же дешёвой комнате на другом конце планеты, где всё казалось чужим: и стены, и воздух. Через неделю он осознал, что так больше продолжаться не может. Постоянная изоляция начала сказываться, и мысль о том, что он может сойти с ума, становилась всё навязчивее. Ему срочно нужна была работа — что-то, чем он мог бы занять свои руки и частично отвлечь разум. Занятие простое, без необходимости в сложных решениях, стратегиях или анализе. Желательно физическое. Эту работу он нашёл в автомастерской, расположенной в индустриальном пригороде. Хозяин мастерской, грузный австралиец по имени Мик, внимательно посмотрел на его руки — сильные, жилистые, привыкшие к инструментам — и утвердительно кивнул. — Опыт есть? — Работал механиком. Мотоциклы, — нейтральным тоном ответил Киришима. — Мотоциклы — неплохо. Но тут в основном машины: джипы, грузовики. Подходит? — Подходит. Так он стал Кайто Симада, механиком в мастерской «Мик и сыновья». И хотя сыновей у Мика не было, название оставалось неизменным. Работа оказалась тяжелой, грязной и монотонной: замена масла, ремонт тормозов, копание в двигателях старых ржавых пикапов. Именно то, что было нужно. Его руки автоматом совершали нужные движения, мышцы помнили усилия, а разум отключался, погружаясь в ритм отвёрток и гаечных ключей. Коллектив оказался простым: шумные парни с прямолинейным характером, любящие выпить пива после смены и обсудить футбол. Они приняли нового «киви», как называли его за предполагаемое новозеландское происхождение, без лишних вопросов. Иногда приглашали его в паб — он отказывался. Иногда пытались узнать что-то о его прошлом — отвечал уклончиво или невнятно. Со временем перестали спрашивать вовсе. Дни текли однообразно, словно плавное течение реки. Утром — мастерская. Днём — работа. Вечером — дёшёвая съёмная квартирка неподалёку от рабочих ворот. Новости он старался не смотреть, особенно спортивные. Не вводил в поисковике имя Бакуго. Ему было страшно. Страшно наткнуться на заголовок о его гибели. Или, что пуще того, узнать о его выздоровлении и возвращении, но уже без него рядом. С другой жизнью, с другим человеком, где для Эйджиро Киришимы не было и капли места, ведь он давно превратился в «ошибку». Однако полностью отгородиться от этого не вышло. В один из дней, заглянув перекусить в кафе, он невольно обратил внимание на экран телевизора за барной стойкой. Там крутили знакомые картинки: гонка, ревущие мотоциклы, торжество на подиуме. Это были кадры недавнего заезда MotoGP. Он замер, так и не донёс бутерброд до рта, не в силах отвести взгляд от экрана. И увидел. Не Кацуки. Шиндо. Молодой пилот команды «Ямаха» стоял на верхней ступени подиума, весь залитый шампанским, и его лицо сияло улыбкой победителя. Диктор восхищённо говорил о «новой эре», «будущем чемпионата» и отмечал, что «Ямаха» нашла достойную замену травмированному Бакуго. Холодок пробежал по спине Киришимы. Замена — это слово холодным ножом вскрыло реальность. Всё произошло так быстро. Мир стремительно двигался вперёд, безжалостно подчиняясь законам времени. Кацуки, который сейчас, возможно, боролся за свою жизнь в больнице, уже превращался в прошлое, в историю. А Шиндо... Шиндо стал настоящим — и вполне вероятно, будущим. Не доев бутерброд, он поспешно расплатился и поспешил на улицу. Яркое солнце слепило глаза, но он почти ничего вокруг себя не различал, сосредоточенный лишь на своём внутреннем волнении. Сердце стучало в бешеном ритме, мысли метались хаотично. Он представил себе Кацуки: тот наверняка тоже видел эту трансляцию. Представлял его реакцию на то, как кто-то другой занял его место — место его славы и его будущего. Какую бурю эмоций могло это вызвать? Какой гнев сейчас разрывал его на куски? Киришима почувствовал резкую, пронзительную боль, когда мысль мелькнула у него в голове: он должен был быть рядом. Не как аналитик или стратег, не в роли спасителя или героя. Просто как человек, который показывает, что он там, что кто-то помнит, что кто-то верит, даже если весь мир уже забыл. Но рядом его не было. Вместо этого он оказался далеко, на противоположной стороне земли. Жил под чужим именем и скрывался ото всех, словно призрак. Так ему говорили: будет «лучше», будет «правильно». Но что это значило? И как это оказалось его жизнью? В тот вечер он не стал возвращаться домой. Его путь привёл к автобусу, который доставил его к океану. Он вышел на пустынный пляж, где с лёгкостью нашёл место среди глухого волнения воды. Бесконечное движение волн взяло на себя бремя его размышлений — хотя бы временно приглушило их. Он вспоминал слова Айзавы: «Выживи. Хотя бы ради того, чтобы однажды...» Ради чего? Ради каких грядущих дней? Жизни вечного беглеца? Боли одиночества? Или анализа прихотливых воспоминаний, от которых невозможно избавиться? Ощущая всю безысходность, Киришима вдруг осознал: просто существовать он не мог. Ему было необходимо двигаться вперёд — не важно как и не важно куда. Даже если это движение будет посвящено не себе, а кому-то другому. Даже если останется тайным. На следующий день после работы он зашёл в интернет-кафе. За него пришлось заплатить больше, чем он рассчитывал, но необходимости заставляли забыть о мелочах. Создав новый анонимный email, он взялся за написание письма. Не для Кацуки — адресат не должен был нарушать покоя. Он обращался к Айзаве. Он писал долго, тщательно подбирая слова. Казалось, каждое слово давалось с трудом, будто он боялся выдать себя, при этом стараясь не звучать чужаком. В письме он спрашивал о состоянии Кацуки. Не требуя ответа, просто интересовался. Отправив сообщение, он вышел, испытывая смешанные чувства: с одной стороны — пустота, с другой — лёгкий отблеск ощущения жизни. Он совершил маленький шаг, рискованный, но значимый. Ответ пришёл спустя три дня на тот же адрес. Это было короткое письмо, написанное сухим и сдержанным тоном. От Айзавы. «Пациент Б. стабилен. Вышел из критической фазы. Приступил к реабилитации. Процесс ожидается долгим. Подробностей не будет. Больше не пиши. Это небезопасно для вас обоих». Киришима перечитал эти несколько строк десятки раз. «Вышел из критической фазы». Значит, он жив. Он борется. Он... он будет жить. На глазах появились слёзы, но они были совсем другими — не от отчаяния, а от облегчения. Кацуки жив. Он выстоял. По крайней мере, прошёл через самое страшное. Для Киришимы теперь возникла новая цель — странная, но ясная. Просто знать. Незаметно наблюдать за тем, как Кацуки восстанавливается и возвращается к жизни. Может быть, он даже вернётся в гонки, исполнит свою мечту и станет легендой. Пусть без его участия, но живым. Может быть, даже счастливым. Этого было мало. Слишком мало по сравнению с тем, что было когда-то и что могло бы быть. Но это всё-таки было хоть что-то. Хрупкая нить, связывающая его с тем миром, с прошлым. Нить, которая могла оборваться в любой момент, но пока она держалась. Он вернулся к своей новой, почти аскетичной жизни — маленькой мастерской, скромной квартире и одиночеству, которое стало привычным спутником. Однако в этой реальности теперь теплилась едва уловимая надежда, скрытая где-то на задворках его мыслей. Он начал время от времени мельком следить за спортивными новостями, хотя делал это без особого усердия, будто боясь лишний раз столкнуться с прошлым. Искал упоминания о Бакуго. Их было немного. Первые новости говорили о стабильности состояния, позже рассказали о переводе в реабилитационную клинику в Швейцарии. А затем наступила тишина. Информация словно обрывалась. Очевидно, по инициативе отца Бакуго или под давлением со стороны корпорации его данные оказались скрытыми от посторонних глаз. Киришима прекрасно осознавал, что это часть тщательно продуманного плана: создать обстановку, где Кацуки сможет спокойно сосредоточиться на восстановлении вдали от навязчивого внимания прессы. Может быть, его даже изолировали от новостей о мире гонок, чтобы он ничего не знал — ни о Шиндо, ни о новых восходящих звёздах, ни о том, как его место постепенно занимает кто-то другой. Киришима невольно представлял, каким тяжелым должно быть это заточение для Бакуго. Человека, который жил скоростью, страстью к соперничеству и неукротимыми амбициями. Теперь же он был прикован к постели, а затем — к костылям и бесконечным изматывающим процедурам в уединении и абсолютной тишине. «Держись», мысленно повторял он каждый вечер, глядя на багряное солнце, утопающее за горизонтом сиднейской бухты. «Держись, Кацуки. Ты сильнее этого. Ты сильнее их всех. Вернись. И… найди счастье. Даже если я никогда этого не увижу». А пока он продолжал выстраивать новую жизнь под именем Кайто Симады. Постепенно приносил уют в свою скромную квартиру, покупал книги, подарил себе кактус — странное создание: колючее, простое, но живое. Он учился жить заново — принимать эту реальность такой, какая она есть. Учился дышать, даже если по утрам казалось, будто воздуха катастрофически не хватает. Улыбаться в магазине продавщице, несмотря на то что улыбка выходила деревянной и натянутой. Учился справляться с пустотой внутри — той самой пустотой, что ночами вырывалась наружу в беззвучных рыданьях и долго не оставляла его в покое. Он был призрачным существом, затерянным во времени и пространстве, но вовсе не просто тенью бездумной. В его эфемерной сущности жила память—острая, как кинжал, который пронзает сердце с каждым воспоминанием. Он помнил лицо того, кого любил, голос, что звучал словно мелодия, и улыбку, согревавшую его душу. Несмотря на неизбывность своей судьбы, он хранил внутри слабый проблеск надежды, что однажды ему даруют возможность вернуться к человеческой жизни, вновь ощутить тепло реальности или хотя бы узнать, что тот, что был так дорог его сердцу, нашёл свой долгожданный покой. Может быть, эта любовь обрела счастье, даже если оно больше не смогло вместить его в свои объятия. И всё же настоящее для него оставалось неизменным ожиданием. Его бесконечные часы прошли в одиночестве под покровом тишины, перед бурным океаном, что служил символом разлуки между двумя мирами, между двумя континентами. Там, где он однажды поклялся любить так же непрерывно, как волны стремятся к берегу. Он пребывал в убеждении, что где-то под небесами Альп или среди извилин итальянских дорог его «Гроза» собирает силы, выжидая момент нанести следующий сокрушительный удар. Возможно, этот удар однажды обрушится на тех, кто был причиной их разлуки, чтобы восстановить справедливость и вернуть утраченное. Но еще более пугающая мысль терзала его — что удар будет направлен на него самого, за слабость, позволившую разрушить самый важный для него союз.