Обороты

      Швейцария пахла стерильностью, деньгами и глубокой болью. Клиника «Леман», спрятанная среди альпийских склонов с видом на Женевское озеро, была далека от традиционного представления о больнице. Это скорее напоминало ультрасовременный спа-курорт для тех, кто оказался на грани — место, где состоятельные и известные люди залечивали раны после жестоких ударов судьбы. Идеально белые корпуса зданий, бесшумно движущиеся лифты, врачи с профессиональными улыбками и глазами, в которых мелькали расчёты, будто стоимость твоего дыхания уже была заранее оценена. Для Кацуки Бакуго этот изысканный приют был роскошной, пятизвёздочной тюрьмой. Его мир сократился до границ палаты, больше похожей на элегантный номер высококлассного отеля, с огромными окнами, выходившими на бескрайние, но бесстрастные горы. Единственная альтернатива — реабилитационный зал, пропитанный запахами пота, антисептиков и скрытого отчаяния. Шесть месяцев. Сто восемьдесят три дня. Он отсчитывал каждый из них. Утро начиналось одинаково: медсестра появлялась в шесть часов, её задача — помочь посадить его в постели. Этот процесс превратился в мучительное испытание, способное уничтожить остатки гордости, ведь тело, некогда крепкое и сильное, отказывалось ему подчиняться. Затем приходил врач для осмотра и замены повязок на ожогах. Каждый раз, когда бинты снимались, он видел свою кожу — нежную и розовую, лишённую прежней крепости. Тёмные грубые пятна шрамов беспощадно напоминали о той ночи в Мисано — следы, которые останутся с ним навсегда. Но никакие внешние раны не могли сравниться с той пустотой, что зияла внутри. С той пропастью, где некогда был Эйджиро. Отец приезжал раз в две недели. Его визиты отличались краткостью и сухостью. Он привозил отчёты о «Ямахе», новости из паддока, где жизнь продолжала кипеть без остановки. Шиндо одержал ещё две победы. Команда «Вулкан» наняла нового стратега, молодого гения из Формулы-1. Всё вокруг двигалось вперёд, не обращая внимания на тех, кто остался позади, прикован к больничной кровати. — Твои показатели идут на поправку, — произносил Масару, изучая графики восстановления, предоставленные врачами. — «Ямаха» довольна твоим прогрессом. Если продолжишь в том же духе, они готовы рассмотреть возможность тестов к концу года. Кацуго не отвечал. Он просто смотрел в окно на горные вершины, покрытые вечными снегами. Далёкими, холодными и недостижимыми. Как и всё теперь. — Нужно сделать заявление для публики, — не унимался отец. — Короткое и спокойное. Скажи, что благодарен за поддержку, что восстанавливаешься и веришь в возвращение. Это поможет сохранить интерес к твоей персоне. — Интерес? — прохрипел Кацуки. Его голос всё ещё звучал едва слышно, словно выжженный дымом и трубками. — Интерес к калеке? — К чемпиону, который не сдаётся, — холодно поправил его Масару, сохраняя невозмутимое выражение лица. — Ты должен сам управлять историей, Кацуки. Иначе её начнут писать за тебя. Те самые другие. Те, кто уже успел написать его некролог. Те, кто на форумах гадали, стоит ли «Ямахе» держаться за «сломанный механизм». Те, кто вынудили Эйджиро произнести те проклятые слова. Кацуки медленно повернул голову, его взгляд абсолютно сосредоточился на отце. В глазах читался вызов, а голос, когда он заговорил, звучал твердо, словно сталюгий клинок. — А что насчёт него? Киришимы? Где он? Масару не торопился с ответом, будто намеренно выжидал, наблюдая за сыном. Его лицо оставалось таким же невозмутимым, как и всегда; ни единой эмоции не проявлялось, словно он носил маску непроницаемой бесстрастности. — Ты ведь знаешь моё мнение. Я уже сказал: он признал свою ошибку и ушёл. Этой темы больше не существует, она закрыта. Ты должен принять это. — Где он? — голос Кацуки стал более резким, настойчивым. Его пульс дергал у висков, а внутри нарастало чувство неудержимой злости, подавляющее здравый смысл. Масару устроился удобнее в кресле напротив, сложив руки на колени. Его голос остался таким же ровным и сдержанным, как и всегда. — Где он — это несущественно. Важно другое: ты обязан забыть о нём. Он был... частью проблемы. Частью той проблемы, от которой ты избавился. Слово «избавился» болезненно отозвалось в сознании Кацуки. Оно звучало как окончательный приговор, словно Эйджиро, один из самых близких ему людей, был холодно классифицирован как бесполезная, испорченная деталь, которую заменили и выбросили безо всякого сожаления. Эта мысль моментально пробудила в нём ту самую злость — тупую, но выжигающую изнутри своим знакомым пламя. — Я хочу знать! — прошипел он, с трудом сдерживая бушующее внутри негодование. — Где он? Ответ последовал быстро, но от этого не стал менее болезненным. — Я понятия не имею, — Масару произнёс эту ложь с такой лёгкостью и уверенностью, будто она была чистейшей правдой. — А даже если бы и знал, ты всё равно никогда не получил бы этой информации. Я так решил. Твоё благополучие — моя единственная забота. Пойми это наконец. А он... он был ядом в твоей жизни. И уже однажды чуть не убил тебя своим присутствием. Я не собираюсь позволить этому случиться снова. Поднявшись с места, Масару выровнял манжеты своей идеально выглаженной рубашки в спокойной, лишённой любых колебаний манере. — Подумай над заявлением для публикации, это важнее пустых вопросов. Скоро я отправлю тебе написанный текст. Всё, что от тебя требуется,— просто прочитать его перед камерой. Сказав это с непреклонной решимостью в голосе, он беззвучно вышел из палаты, оставив Кацуки одного посреди холодной стерильной комнаты. Там царила оглушающая тишина, которая словно давила своим весом на душу. Но сильнее тоски по бывшему другу Кацуки разъедала ярость — разрушительная мощь внутри него требовала выхода. Единственной отдушиной в этой ситуации для него оставалась работа с телом. Реабилитационные процедуры стали своеобразным чистилищем для Кацуки. Боль во время этих изнуряющих упражнений была настолько сильной и осязаемой, что на время вытесняла из его сознания всё остальное. Лишь в калейдоскопе физической усталости он мог позволить себе спрятаться от изматывающих мыслей и эмоций. Его физиотерапевт, швейцарец по имени Маркус, был мужчиной около пятидесяти лет. Бывший альпинист, он в юности пережил серьёзное падение, повредил позвоночник и заново учился ходить. Этот человек не испытывал ни страха, ни жалости по отношению к Кацуки, за что тот был ему безмерно благодарен. — Ещё раз, — уверенно произносил Маркус, стоя неподалёку и наблюдая за тем, как Кацуки, обливаясь потом, отчаянно пытался сделать шаг, держась за параллельные брусья. Его левая нога, сросшаяся, но слабая, волочилась по полу. Правая — чуть более крепкая — заметно дрожала от напряжения. Каждое движение причиняло боль. Мышцы горели, словно охваченные огнём, а шрамы натягивались, порождая острую, режущую боль. Каждый подъем ноги казался подвигом уровня Сизифа. Но он продолжал двигаться вперед. Шаг. Еще один. И снова. — Хорошо, — одобрительно кивал Маркус. — Сегодня три метра. Завтра будет четыре. Падения случались часто. Тело отказывалось откликаться на команды, мышцы, потерявшие силы за недели неподвижности, больше не могли держать его вес. Он рухал на мягкий мат и лежал неподвижно, тяжело дыша, глядя в белый потолок. Унижение смешивалось с болью. Он — Кацуки Бакуго, когда-то безупречный гонщик, который мог управлять машиной на скорости почти триста километров в час — теперь не мог пройти даже пяти метров самостоятельно. Но он всегда вставал. Каждую попытку. Потому что падать было слишком просто. Лежать — ещё легче. А вот вставать — это было трудно. Неимоверно трудно. Но именно это усилие содержало в себе важную истину — возможно, последнюю истину в его жизни. После этих изнурительных сеансов он возвращался в палату, где его поджидал следующий раунд испытаний — психологическая терапия. Доктор Арно, молодой и проницательный швейцарец, мягко подводил его к разговору о травме, страхах и посттравматическом стрессе. — Вы помните момент аварии? — спрашивал он спокойным голосом. — Огонь, — коротко отвечал Кацуки. — И… голос. — Чей голос? — Его. Киришимы. Он кричал. Доктор Арно аккуратно выводил что-то на страницах своего блокнота, его тихое присутствие будто давало Кацуки небольшую передышку среди хаоса мыслей. — А что именно он кричал? — с легким наклоном головы спросил доктор, не отрывая взгляда от юноши. — Бросай... — едва слышно ответил Кацуки, но тут же слабенькая дрожь прошлась по его голосу. — Он... Он велел мне бросить мотоцикл. Но я… я этого не сделал. Доктор немного приподнял бровь, останавливая ручку. — Почему? Вопрос, казалось, завис в воздухе. Кацуки замер, его голова чуть наклонилась вперёд, и он молчал так долго, что тишина в комнате начала давить. Почему? Он уже сам задавал себе этот вопрос тысячу раз. Потому что был слишком упрямым? Потому что желание победить любой ценой затмило здравый смысл? Или потому что голос в наушниках, звучавший так уверенно и обнадёживающе, убеждал: «Ты сможешь»? Он вновь поискал ответ внутри себя и опять — лишь пустота. — Я не знаю... — наконец пробормотал он едва слышно, опуская глаза. Доктор наклонился чуть ближе, будто пытался словить каждую эмоцию на лице молодого человека. — А теперь... вы чувствуете вину за то, что ослушались? — осторожный, но такой точный вопрос заставил Кацуки метнуться взглядом на секунду к собеседнику. — Нет, — коротко и резко ответил он, и это звучало так, словно с этим выводом он давно пришёл к согласию. Это была правда. Вина за аварию его не мучила. Внутри бурлило совсем другое чувство, живым огнем пожиравшее изнутри. Ярость. Клокочущая злоба на самого себя за каждый свой выбор, который оказался неверным. На отца за то, и как тот проявлял контроль, и как игнорировал его правду. На тех неведомых людей, управлявших этим всем из тени. И особенно на того единственного человека, который ушёл... Его голос чуть сбился в паузе: — Я чувствую... пустоту... — слова вдруг потухли на этом одном коротком признании. Доктор Арно внимательно посмотрел на юношу из-под очков. Его выражение оставалось скромно сосредоточенным, но что-то тёплое промелькнуло в серых глазах. — Пустота... Знаете, это естественная реакция защитного механизма психики. Она словно плотная завеса закрывает доступ к боли. Боль не исчезает совсем, господин Бакуго, она терпеливо ждёт своего часа, запертая внутри вас. Но чтобы справиться с нею… её нужно выразить, дать голос, проговорить. Проговорить? Эхо этого слова прозвучало в голове Кацуки как насмешка. С кем? С этим человеком напротив — чужим взглядом и голосом купленным его отцом так просто? С медсестрами из палаты, для которых он был не более чем очередной сложный случай? С миром вокруг, который уже давно уставился на него равнодушным взглядом и вычеркнул из списков тех, кто чего-то ещё стоит? Но единственный человек, с кем он мог бы поговорить обо всем этим по-настоящему... исчез. Резко и необратимо исчез из его жизни. Кто-то сказал ему об этом прямо: ядовитый элемент был устранён. Точно так сформулировал отец: «Эйджиро вреден для тебя». Но внутри Кацуки всё больше закипал другой сценарий. Другая правда. Его друг не мог быть трусом. Это была ложь. Эйджиро никогда бы не бросил битвы даже тогда, когда всё разваливалось на куски. Однажды ночью, когда боль в ногах стала невыносимой, а снотворное не принесло облегчения, он попросил медсестру дать ему ноутбук. Сказал, что хочет посмотреть фильм. Когда она вышла, он открыл браузер и начал искать. Но это были не обычные поиски. Он не интересовался новостями. Ему нужны были старые данные. Форум фанатов, где когда-то, сразу после аварии, увлечённые люди выдвигали свои теории. Он вспомнил, как в первый раз их прочитал — ещё когда только начал приходить в себя. Тогда ироническая усмешка пробивалась сквозь муки; казалось, всё написанное на форуме — нелепый бред. Но почему-то сейчас он снова вернулся к этому. Страница нашлась почти сразу. Тема была озаглавлена: «Мисано: что скрыли в официальном отчёте». Прокручивая страницы с записями, он видел в основном полные абсурда рассуждения. Однако внимание привлекли сообщения пользователя под ником «Ghost_in_the_Machine». Тот успел написать несколько сообщений, поражающих детализацией. Он анализировал скудные телеметрические данные, отметив странности: несоответствия в хронологии, скачки показаний датчиков за много кругов до катастрофы. Его вопросы будто резали воздух: «Почему данные о температуре двигателя за пару кругов до аварии изъяты из общего отчёта?» или «Кто решил не менять мотоцикл после поступивших предупреждений?» Кацуки читал это, и его сердце забилось чаще. Этот «Ghost» видел то же самое, что наверняка увидел бы и Эйджиро. Те же выводы, та же методичность. Могло ли быть такое? Нет, это немыслимо... Эйджиро исчез, ничего не осталось. Он точно не мог бы сидеть на форуме фанатов. Но сомнение засело глубоко. Что-то подталкивало его проверить. Он написал короткое сообщение в личном чате: «Кто вы?» Ответ пришёл спустя два дня. Оказался лаконичным: «Тот, кто ищет правду. Как и вы». Каждое слово отзывалось эхом внутри. Кацуки застыл перед экраном, чувствуя, как по спине пробегает дрожь. Это мог быть кто угодно: репортёр, недоброжелатель или просто чудак. И всё же вопрос цеплялся о края мыслей: а что если... Он обдумал очередной ход. Ответ был осторожным: «Какую правду вы имеете в виду?» «Ту, за которую кто-то исчез». И всё. Больше ничего. Диалог на этом оборвался, но для Кацуки этого оказалось достаточно. На секунду возникло осознание — он не одинок в своей тревоге. Есть кто-то ещё, кто сомневается. Кто тоже ищет ответов. Этого чувства ему хватило, чтобы продолжать двигаться вперёд. Наутро на терапии он преодолел четыре метра. Затем пять. Его тело стонало от боли, но в глазах снова появился огонь. Не гневный, а осознанный. Полный цели. Он знал, что должен подняться. Восстановиться. Вернуться. Не ради «Ямахи». Не ради отца. Ради самого себя. Чтобы обрести доступ к ресурсам, знаниям, власти. Чтобы докопаться до истины. И чтобы найти того, кого у него отняли. Где бы тот ни оказался. Его взгляд упал на зеркало в палате. Оттуда на него смотрело бледное лицо с резкими линиями и темными тенями под глазами. Шрам, розовый и нежный, тянулся по коже от виска к челюсти. Он провел по нему кончиками пальцев — гладкий и странный на ощупь. Когда-то он ненавидел бы это изображение — свое изуродованное лицо. Теперь же смотрел на него спокойно. Этот шрам стал его картой, следом пройденной битвы, доказательством выживания. А вот рубец внутри был куда глубже. Но, возможно, его тоже можно залечить. Не стереть из памяти, а сделать частью себя. Чтобы он перестал быть открытой раной и превратился в воспоминание: горькое, болезненное, но свое. Он отвернулся от зеркала и подошел к окну. Внизу, у подножия долины, молочный туман расползался над озером. За горами, за океанами простирался мир. И где-то в этом мире был Эйджиро. Живой. Раненый болью, как и он сам. Но все же живой. «Жди, — подумал он, касаясь рукой холодного стекла. — Я иду. Пускай медленно, пускай с трудом, но я иду. И когда я найду тебя... мы поговорим. Обо всем». И впервые за долгие месяцы в его душе возникло нечто, напоминающее решимость — сильную, непреклонную, холодную, словно непробиваемый альпийский лёд. Это чувство поселилось в его груди рядом с давящей болью и всепоглощающей пустотой. Но эта решимость была чем-то гораздо большим, чем просто желание выжить. Это было непреодолимое стремление вернуться любой ценой и вернуть себе то, что когда-то отняли, восстановить утраченное, словно вернуть частицы самого себя.

***

      Австралийское лето проявило свою беспощадность в полной мере. Солнце, казавшееся раскалённым добела шаром, прочно застыло в выцветшем от жары небе, словно намереваясь выжечь из земли всю жизнь. Жаркий воздух дрожал, насыщенный густыми ароматами эвкалиптовых рощ, плавящегося асфальта и едва различимым запахом далёких бушующих пожаров. Казалось, сама природа с голодным упорством стремилась очистить всё вокруг до основания. Для Эйджиро Киришимы, нашедшего спасение в тени навеса у входа в старую мастерскую «Мик и сыновья», эта удушливая жара была странным утешением. Она притупляла мысли, затихала в голове буря болезненных воспоминаний и сомнений. Физический дискомфорт, всеми силами пытавшийся стянуть его внимание на себя, был чем-то вроде благословения. В такие моменты он мог сосредоточиться лишь на меланхолично-монотонных вещах: на царапающей горле жажде, на тяжести ослабших от усталости конечностей, на липкости потных ладоней. Всё это становилось своеобразной преградой, заслонявшей от того хаоса и боли, что таились глубоко внутри него. Прошло уже долгих восемь месяцев — двести сорок дней — после трагедии Кайто Симады, но этот отрезок времени постепенно стал складываться в новую привычную реальность. За это время он стал не просто механиком, а профессионалом своего дела. Его руки, привыкшие раньше взаимодействовать с безупречно чёткими потоками цифровой информации, теперь овладели умением различать неисправности по еле уловимому звуку двигателя или едва заметной вибрации кузова. Задачи, казавшиеся когда-то непреодолимыми, теперь давались с лёгкостью: он мог с закрытыми глазами разобрать и снова собрать старую коробку передач легендарного «Холдена». Всё это вызывало странное удовлетворение — ведь механика казалась ему идеальной сферой порядка: здесь была ясность. Либо деталь функционирует надёжно, либо ломается. Либо ты её починишь, либо заменишь. Всё просто и честно, без обмана, разочарований и скрытых смыслов. Коллеги мастерской тоже постепенно поняли: пытаться «разговорить» или растормошить его — дело бесполезное. Для них он стал тем самым «тихим киви», который выполняет свою работу исправно и молча, не принимает приглашений выпить пива в пятничный вечер и загадочно живёт где-то за чертой их понимания. Приятели его оставили в покое, перестали приставать с расспросами или попытками навязать своё общество. И за это Киришима был им по-настоящему благодарен — такое спокойствие сейчас значило для него больше, чем все их дружеские усилия. Дни тянулись, сливаясь в одно большое серое полотно рутинного существования: бесконечная работа, ночи в дешёвом мотеле с выцветшими обоями, ужин состоящий из консервов, которые уже давно потеряли вкус, и непрочный сон, раз за разом разрываемый кошмарами. Жизнь потеряла плотность, стала словно туманной дымкой, в которой всё больше терялся смысл. И только время от времени он мог позволить себе небольшое отклонение от этого замкнутого круга. По выходным он садился в автобус, который дребезжал на каждом ухабе дороги, и отправлялся к океану. Там, на одинокой скале, внимая размеренному ритму волн, разбивающихся о тёмные базальтовые утёсы, он пытался очистить разум и отключиться от всего лишнего. Мысли же, всегда пронзительные и острые, таили в себе опасность. Они вели прямиком в прошлое, а прошлое было для него словно минное поле — один неверный шаг, и всё рухнет. Но каким ни было сильным желание забыться полностью, избежать собственных воспоминаний ему никогда не удавалось. Особенно по ночам. Именно тогда, когда тело сдавалось под грузом накопившейся усталости и физического истощения, разум оживал, вырывая из глубины памяти давно отзвучавшие образы. И эти воспоминания накатывали с яркостью вспышек молнии. Запах раскалённого масла и тяжёлого пота вместе с адреналином победы после очередного боя. Смех Кацуки — такой редкий, но безмерно искренний и обволакивающий. Тёплая тяжесть его руки на шее — успокаивающее прикосновение товарища… или кого-то большего. Звук его голоса в наушниках — тот самый знакомый голос, звучащий уверенно: доверяй мне. Но за этим необратимо следовала и иная картина — болезненно-жестокая своей реальностью. Узкий больничный коридор с вымытыми до ослепительного блеска стенами был заполнен звуком шагов персонала. Холодное стекло палаты, по ту сторону которого лежала неподвижная фигура на белоснежной постели. Провода холодными змеями опутывали это тело, привязывая к медицинскому оборудованию. В отражении на стекле он видел свои собственные черты — исковерканные болью и отчаянием. Чувство беспомощности сковало его тогда и никогда больше не отпускало. Он снова и снова слышал в голове свой собственный тихий упрёк: я должен был поступить иначе. Должен был быть лучше. Сильнее. Проворнее. Должен был заметить угрозу раньше. Предвидеть. А главное — защитить. Чувство вины стало его постоянным спутником. Оно сидело внутри, словно холодный, тяжёлый камень, который невозможно было вырвать. Он носил его везде: на работу, на пляж, в постель. Порой Эйджиро думал, что, если бы разрезал себя, изнутри посыпался бы пепел — остатки всего сожжённого им самим. Карьера, репутация, любовь. И почти жизнь Кацуки. В один из вечеров, возвращаясь с работы, он случайно заметил заголовок спортивного раздела в окне газетного киоска: Бакуго начал ходить: первые фото с реабилитации. Его ноги словно вросли в тротуар. Сердце на мгновение замерло, а затем рванулось вперёд с такой силой, что в ушах оглушительно зазвенело. Подойдя ближе, он почти прижался носом к стеклу. Там, на развороте журнала, стояла чёрно-белая фотография. Кацуки выглядел болезненно бледным и осунувшимся, опираясь на параллельные брусья. Его лицо было искажено болью и напряжением. Но... даже сквозь размытость снимка Эйджиро видел этот знакомый всполох в глазах. Огонь. Непокорность. Воля к жизни. Он стоял перед витриной, застывший как статуя. Руки мелко дрожали. Ему хотелось купить журнал, но он не решился. Вместо этого Эйджиро провёл добрых десять минут у стекла, жадно вглядываясь в изображение, словно пытаясь впитать каждую черту. Кацуки был жив. Он боролся. Он был всё тем же — полным ярости и ненависти ко всему миру. Возможно, и к нему самому. Это принесло одновременно и облегчение, и новую боль. Облегчение от осознания, что Кацуки выжил. И боль — от представлений о его страданиях. О том, как сильно он ненавидет всё вокруг... и, скорее всего, его самого больше всех. Он возвращался в свой мотель, лихорадочно размышляя: «он ненавидит меня. И в этом была правда — он имел полное право на эту ненависть». Эта мысль накатывала волнами, став новой формой самоистязания. Эйджиро верил, что заслужил это. Приняв ту сделку, он потакал своему страху и страдал от слабости духа. Он чувствовал свою вину за то, что продолжал жить, в то время как Кацуки испытывал боль. Именно чувство долга и неослабевающее беспокойство подтолкнули Эйджиро к поискам. Он действовал осторожно, избегая официальных источников и разоблачения. Вместо этого он углубился в фанатские форумы, прячась за маской анонимности через защищённые прокси-серверы. Так он и наткнулся на обсуждение в треде под названием «Ghost_in_the_Machine». Читая содержимое сообщений, он дрожал от ощущения узнаваемости — стиль, логика, анализ. Кто-то другой, казалось, думал так же, как он сам. Но кто? Создав новый аккаунт, он набрал в окне сообщения: «Вы заметили противоречия в данных температуры. Почему никто не упоминает давление масла?» Ответ пришел неожиданно быстро: «Потому что эти данные вычистили из окончательного отчёта. Они бы слишком явно указывали на производственный брак». Прохладный прилив ужаса пробежал по спине Эйджиро. Производственный брак. Всё сходилось: это «Ямаха». Эта мысль врезалась, будто ледяной шип в самое сердце. Так вот оно что... Это был не его промах, а чей-то саботаж или халатность. Но несмотря на это, его вынудили взять всю вину на себя. Заставили замолчать ради чьих-то интересов. Он снова осмелился написать: «Вы знаете, где сейчас Киришима?» Следовал долгий, напряжённый перерыв; как будто пользователь на том конце обдумывал последствия ответа. Затем экран вспыхнул новым сообщением: Нет. Но если это вы — бегите дальше. Они не остановятся, пока не убедятся, что ваша правда умрёт вместе с вами. Эйджиро закрыл ноутбук, его руки заметно дрожали. Они. Отец Кацуки. Ямаха. Им было недостаточно просто изгнать его. Они хотели полной уверенности. Возможно, чтобы раз и навсегда. Животный страх, холодной хваткой охвативший горло, заставил его нервно вслушиваться в тишину. Он выглянул в окно мотеля. Ночная тьма ложилась густым покрывалом, теплая и наполненная незнакомыми звуками. Возможно, кто-то следил за ним прямо сейчас. Или ждал момента, чтобы... Не раздумывая, он начал собирать вещи. Их было немного. У него не оставалось выбора — нужно бежать. В очередной раз. Но куда? Он уже был в самом конце света. Его взгляд упал на карту Австралии, прикрепленную на стене. Дешевая туристическая карта, выцветшая на солнце. Его глаза задержались на Сиднее, там, где он находился сейчас, а затем устремились вглубь континента. К западу, через бескрайние пустыни, к другому океану. Перт. А оттуда — рукой подать до Новой Зеландии. Новая Зеландия. Зелень ее равнин казалась чем-то недосягаемым и мирным, место, где можно окончательно затеряться. Работы на лодках или фермах хватит с головой. Там он будет еще дальше от всего этого мира. Он принял решение так же стремительно, как когда-то делал это на трассе во время гонок. Уже с утра отправился разговаривать с Миком. — Мне нужно уехать. Личные обстоятельства, — коротко бросил он. Мик, неспеша прожевывая свой бутерброд, бросил взгляд вверх и кивнул: — Жаль. Ты хороший механик. Зарплату получишь сегодня вечером. — Спасибо. Эйджиро закончил смену, забрал расчет и вернулся в мотель. Вместо долгих сборов он купил билет на автобус до Перта — путь в три дня через бескрайнюю страну. Для путешествия он взял только рюкзак с нужными вещами, оставив все остальное как ненужный груз прошлого. Перед тем, как покинуть город, он зашёл в скромное интернет-кафе, чтобы отослать очередное письмо Айзаве. Его послание, короткое и лаконичное, передавало суть происходящего: они знали, где он находится. «Я уезжаю», — написал он, сопровождая это слова благодарностью за всё, что было сделано для него. Он добавил просьбу передать тому человеку, кому адресовались его последние мысли: «Скажите ему... скажите, что я действительно сожалею. И что он должен жить. Жить для себя». Ответа он не ожидал. Вероятно, его даже никто не успеет написать. Выйдя на улицу, Эйджиро медленно направился к автобусной остановке. Забравшись в салон старого автобуса и устроившись на одном из свободных мест, он тихо вздохнул. Когда автобус тронулся, понемногу унося его всё дальше от Сиднея, от мастерской, от несбывшейся надежды наладить свою жизнь, Эйджиро осознал: на смену облегчению неожиданно пришло другое чувство. Это не была радость освобождения и не гнев на обстоятельства. Его окутала глубокая, тотальная усталость, от которой невозможно избавиться сном или отдыхом. Ему отчётливо виделось: он стал вечным беглецом. Беглым не только от людей, которых стоило избегать. Скорее, он бежал от самого себя, от своего прошлого и от боли. От тех, кто стремился заставить его замолчать навсегда. И, самое горькое, он убегал от самого важного — от единственного человека, который, возможно, нуждался в нём больше, чем в ком-либо другом. Склонив голову к холодному стеклу окна автобуса, он смотрел на бескрайние выжженные солнцем пейзажи, безучастно сменяющие друг друга. Его мысли возвращались к одному имени — Кацуки. В памяти всплывал образ того, кто ещё совсем недавно изо всех сил пытался вернуться к жизни. Этот человек учился ходить снова – шаг за шагом, через боль и отчаяние. Эйджиро горько усмехнулся: в то время как Кацуки шёл вперёд, он сам шаг за шагом двигался в противоположном направлении – дальше от всего, что имело значение. Он смотрел на своё отражение в тёмном стекле, мысленно повторяя слова: «прости за мою слабость, за то, что выбираю бегство. Прости за попытку спасти тебя, за шанс, который я стараюсь тебе дать. Живи, Кацуки. Забудь меня и найди своё счастье — где-то, с кем-то». Сквозь глухую ночь его путь лежал на запад, навстречу очередному изгнанию. Нести эти шрамы было неизбежно — они не оставляли следов на коже, их боль закрывала душу. Он осознавал, что бегство могло стать вечным уделом, ведь остановиться означало принять жестокую правду: оставить того, кого он любил, одного в созданном ими аду. Выбора не осталось. Те бумаги, подписанные семь месяцев назад, были его решением. Теперь этой судьбой придётся жить — в одиночестве, в безмолвии, рядом с беззвучным криком, навсегда погребённым где-то глубоко внутри.